Но даже эта ослепительная ирония блекла перед лицом другого открытия: еда здесь была просто ужасной! По крайней мере, та, которую давали нам.

После двухдневного пребывания в каменной деревне и ночёвок в промозглых нишах мой желудок напоминал о себе. То, что подавали в общей каменной столовой, лишь подливало масла в огонь. Серая каша из какого-то зерна с запахом затхлости и прогорклого сала, жёсткие лепёшки, напоминающие по текстуре высохшую глину, и изредка — те самые жилистые, солёные до невозможности ломтики мяса или сала, которые надо было не жевать, а рассасывать, как камень, чтобы не сломать зубы. Всё это запивалось водянистой кислой бурдой, которую местные называли пивом.

Голод и опыт рабства, конечно, заставлял всё это проглатывать, но после каждой такой трапезы в душе поднималась тоска по нормальной человеческой пище, по простым лепёшкам, кореньям и жареному мясу, которые чудесно готовила Айя.

Это был не голод выживания, а унизительное гастрономическое падение в каменный век, которое ярче любых стен говорило о нашем месте в тамошней иерархии: на самом дне.

Самым неприятным было то, что еда, фактически, у нас была: походная. Остатки вяленого мяса, домашние лепёшки, немного корнеплодов, но… всё это лишь раздражало глаз. Ибо я понимал: съесть это сейчас — и по пути домой я буду сосать лапу. Ремесленники, к слову, обедали отдельно от нас. А ормы к такой еде относились нормально. Хотя, на их месте, я бы раскошелился этими сраными стекляшками, чтобы должным образом отобедать.

Поскольку торговля затягивалась, у меня появилось время. Точнее, оно и так было, но в первые дни я ходил только по маршрутам своих. Мне было интересно, и я начал, как мог, изучать это каменное гнездо. Ко мне, разумеется, приставили присмотр: одного из ормов по имени Кай. Он был молчалив и, как мне казалось, недоволен тем, что ему пришлось ходить со мной. Выше меня — примерно метр девяносто — и массивнее, широкоплечий, с лицом бухаря: опухший, узкие глаза, нос перебит и отличается изрядной горбинкой.

Благо, он не препятствовал моим блужданиям, но всегда был там, в трёх шагах сзади, тенью, растворяясь в полумраке туннелей, когда я останавливался, и материализуясь, стоило мне двинуться дальше. Попытки заговорить наталкивались на короткие, односложные ответы или просто на молчание и пожимание плечами. Кай был не стражем, а, скорее, живым ограничителем, напоминанием, что некоторые коридоры завалены, некоторые арки ведут в жилые отсеки, куда соваться не стоит, а у некоторых ниш с решётками просто надо проходить мимо, не замедляя шаг.

На третий день я наткнулся на нечто похожее на небольшую кузницу. Из открытой арки лился жар и слышался ритмичный стук молота о железо. Я замедлил шаг, заглядывая внутрь. В багровом свете раскалённого горна коренастый кузнец с обвязанным вокруг лба платком методично обрабатывал заготовку. Воздух пах углём, металлом и потом. Кай, моя тень, кашлянул у меня за спиной. Я двинулся дальше.

На пятый день я обнаружил источник воды: огромную чёрную как смоль подземную реку, низвергавшуюся в бездонный колодец с оглушительным рокотом. Здесь толпились местные, что-то кричали и размахивали руками. Может, молились, а может, что-то другое — я не слушал их. Мост через реку был высечен из цельной каменной глыбы. Здесь, у рёва воды, Кай впервые заговорил первым.

— Не подходи к краю, — прокричал он сквозь шум, его голос прозвучал непривычно громко и почти естественно. — Течение затянет. Не выплывешь.

Я лишь кивнул, чувствуя на лице мелкую холодную водяную пыль.

Постепенно я начал улавливать внутреннюю логику этого лабиринта. Основные тоннели, по которым таскали грузы и водили рабов, были прямыми и широкими, с высокими потолками. Ответвления же, ведущие в жилые кладки, сужались, их своды становились ниже, а от них, в свою очередь, отходили ещё более узкие ходы, похожие на норы. Воздух там застаивался, пахнул плесенью, дымом очагов и спёртой теснотой. Иногда из этих щелей доносились приглушённые голоса, плач детей или лязг утвари. Я быстро понял, что наш «гостевой» отсек с промозглыми нишами — это ещё не самое дно. Были уровни и похуже.

Как-то раз, возвращаясь с променада, я увидел знакомого ремесленника — того самого, что вёл с нами торг. Он стоял у одной из «заваленных» арок, о которых мне напоминал Кай, и о чём-то коротко разговаривал с другим местным. Проходя мимо, я уловил обрывок фразы:

— … сказал, чтобы к полной луне было готово. И чтоб без брака.

Кузнец заметил мой взгляд. Его глаза встретились с моими на секунду. В них не было ни злобы, ни дружелюбия — лишь холодная, оценивающая констатация факта: я здесь, я это видел. Затем он развернулся и скрылся в арке, которую мне было велено считать непроходимой. Кай тяжело вздохнул сзади, и мы пошли дальше, к нашей каменной столовой, где уже витал тошнотворный дух залежавшегося зерна.

Медленно, кусочек за кусочком, мозг начал складывать мозаику.

Город-скала не был хаосом. Это был жёстко упорядоченный улей, где каждый камень имел своё назначение. Верхние ярусы, куда вела широкая, но тщательно охраняемая лестница, источали иной запах: не дым и пот, а запах масла, кожи и, мне почудилось, даже специй. Туда поднимались те, у кого на шеях звенели железные пластины, а не стекляшки. Там, как я догадывался, текло настоящее пиво, жарилось мясо и, возможно, даже горели не жировые светильники, а свечи.

Средние уровни — это царство ремесла: кузнечный гул, стук по дереву, запах дубления и тот самый закопчённый мясной ряд, где я наблюдал бесстыжую сделку. Нижние же галереи, где ютились мы и нам подобные пришлые, были миром базовых потребностей: сон, скудная еда и обмен принесённого извне добра на внутренние «фантики». Но было и самое дно, разумеется.

* * *

Целую неделю я разнюхивал это каменное гнездо. Строго говоря, город-скала был огромен, но его нижние галереи, доступные мне, имели чёткую унылую структуру, которую мозг постепенно освоил. Я уже знал, где воздух становился чуть менее спёртым, где тень от светильника падала так, что можно было разглядеть трещину в стене, а где лучше не замедлять шаг. Осваивался — не значит чувствовал себя дома. Это было похоже на изучение правил тюремного блока.

Одним из самых сильных открытий стало отсутствие мыла. Вода здесь была, но чистота явно не считалась добродетелью. Местные омывались в своеобразных банях: низких каменных бассейнах, куда по жёлобу стекала горячая вода из какого-то подземного источника. Я заглянул в одно такое помещение, когда из открытой арки валил густой пар. Внутри в тусклом свете несколько местных сидели в воде, покрытой слоем серой пены, похожей на взбитую грязь. Они скребли кожу деревянными скребками, растирая тело до красных пятен.

Запах был тяжёлый: смесь влажного камня, пота и того странного дыма, который вечно витал в туннелях. Процесс напоминал скорее ритуальное очищение, чем нормальное мытьё. Мне вспомнились описания ацтекских темаскалей — тех же общественных парных, где мылись и лечились, но там, как писали хронисты, хотя бы использовали травы. Здесь же было лишь механическое стирание грязи и, возможно, просто способ согреться. Увидев это, я окончательно понял, почему от всех здесь постоянно шёл этот специфичный затхлый запах старой кожи и печного дыма.

Если даже на верхних ярусах нет мыла, то… у меня есть шанс разбогатеть, получить имя и всё в том же духе.

Но самым практичным выводом моих блужданий было другое: даже такой чужак, как я, мог найти здесь работу. Не работу ремесленника или торговца — для этого нужны были связи, право и знание местных правил. А работу слуги, подручного, временного носильщика — «принеси-подай-съеби-не мешай».

Система была простой и циничной. В узловых точках, на перекрёстках основных туннелей или у входов в ремесленные ряды, часто стояли местные: не воины с железными пластинами, но какие-то надзиратели, у которых на шеях висели не один, а несколько тяжёлых стеклянных дисков. Они смотрели на поток людей — своих и пришлых — и, если нужно было быстро переместить груз или выполнить чёрную работу, кивали на любого, кто казался свободным и достаточно крепким.

Никаких слов. Просто кивок и жест рукой: «иди туда, делай это». Отказаться было нельзя. Это не было наказанием, это было использованием ресурса. Ты становился живым инструментом на десять минут, на час. После выполнения тебя либо отпускали, либо иногда давали в ладонь маленькую шершавую стекляшку: местный «фантик» для нижних уровней.

За день таких случайных задач можно было собрать две-три. На них нельзя было купить еду в столовой: там кормили только по статусу. Но можно было, если знал где, получить чуть более съедобную лепёшку у каких-то старух в боковых нишах или долить в свою кружку не той кислой бурды, а более тёмного, горького напитка, который хоть немного напоминал пиво.

Я попробовал это на себе на шестой день. Кай, как всегда, был позади. Когда один из таких надзирателей — морщинистый мужик с тремя синими стекляшками на груди — указал на меня и затем — на груду сырых кирпичей у печной арки, я просто пошёл и начал перетаскивать их внутрь. Кай не вмешивался. Он наблюдал.

Работа была тяжёлой. Через полчаса надзиратель хлопнул меня по плечу — жест «стоп» — и бросил мне в ноги одну стекляшку, маленькую и тусклую. Я взял её. В тот момент я чувствовал не гордость, а глубокое, почти физическое отвращение. Это было ещё большее падение, чем еда в общей столовой. Там меня кормили, как раба. Здесь я использовался как временная скотина, и мне платили местной пародией на деньги. Но в этом отвращении была и холодная, ясная мысль: система работает. Она позволяет выживать — даже здесь, даже чужаку. Она — часть логики улья.

* * *

Кай ненавидел эти хождения. Стоять на страже у входа в отсек — другое дело: ясная задача, чёткие границы. А вот быть тенью, привязанной к этому чужаку, который совал свой нос куда не следует… Это было похоже на присмотр за козой в огороде. Только коза эта не жрала капусту, а впитывала всё вокруг — стены, воздух, взгляды — своими слишком внимательными, слишком живыми глазами. Глазами, которые не опускались при встрече с местными, а нагло изучали, оценивали. Глазами, которые видели слишком много.

Сначала Кай просто ждал, хотя несколько раз за неделю ловил себя на том, что рука сама тянется к рукояти ножа за поясом, когда они проходили мимо чёрного колодца реки или сворачивали к обрывным галереям Внешнего Пояса. Тихая, будто случайная смерть в лабиринте — и вопрос решён. Но каждый раз что-то останавливало. Не жалость — что за глупость. А приказ.

Мирос сказал «смотреть» и ждать лучшего момента, и Кай смотрел, ждал. А ещё его раздражало поведение чужака. Оно было… неправильным. Он не ныл, не забивался в угол, не пытался подольститься. Он лез всюду, куда мог. Он изучал. И в этом изучении чувствовалась какая-то холодная целесообразность. Это раздражало Кая и одновременно отпугивало. Когда чужак пошёл таскать кирпичи за стекляшку, Кай впервые почувствовал не раздражение, а лёгкую ледяную струйку уважения. Грязная работа, но… Но чужак получил стекло! Живуч, чёрт.

Завтра их должны были выводить к выходу. И на одном из узких карнизов над пропастью, куда часто сносило путников порывом шального ветра с Глубин, всё и должно было закончиться. Чисто, без лишних вопросов.

Наступило завтра. Кай проснулся раньше других. Он наблюдал, как чужак потянулся на своем каменном ложе, сел, потёр лицо ладонями. Всё, последнее утро. Сегодня он избавится от этой обузы. Мысль была почти приятной.

Но когда Кай вышел из ниши, чтобы размять затёкшие мышцы, он услышал знакомую тяжёлую поступь, и из полумрака туннеля возник Крог.

— Он остаётся, — без предисловий сказал Крог, мотнув головой в сторону отсека с Максом.

Кай несколько секунд молча переваривал слова.

— Кто?

— Ученик шамана остаётся. Все уходят, он — нет. Торговля закончилась.

В груди у Кая что-то холодно оборвалось и тут же вспыхнуло колючим ядовитым гневом. Он не выполнит приказ Мироса. Это провал.

— Почему? — выдавил он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло.

Крог пожал массивными плечами.

— Шаман велел. Мальчишка-ученик остаётся здесь на сезон, и ты вместе с ним. Мы вернёмся за вами.

Кай стоял, словно вкопанный, ощущая, как прилипшая к спине влажная рубаха вдруг стала ледяной. Слова Крога повисли в спёртом воздухе тоннеля, обретая чудовищную весомость. Он остается. Не на день, не на неделю — на целый сезон. Весь этот каменный ад, вся эта тошнотворная чуждая община, этот ученик с его изучающим взглядом — всё это теперь его, Кая, повседневность, его тюрьма. А главное — приказ Мироса. Чистый, ясный приказ, который теперь превратился в пыль. Он не выполнил его. Он даже не успел начать.

— Почему я? — голос Кая прозвучал глухо, сдавленно, будто ему на грудь положили каменную плиту. — Я моложе остальных! Есть же Бран, Варак… они знают это место, а я — нет!

Крог не моргнул. Его широкое обветренное лицо было непроницаемо, как стена пещеры.

— Потому что я тебе доверяю, Кай. Это не наказание. Это испытание. Ученик шамана — это будущие глаза и уши племени. Его жизнь здесь дороже твоей и моей, вместе взятых. Шаман видит дальше любого из нас. Если он сказал, что мальчишка должен пропитаться этим местом, научиться его языку и страхам, взять их знания — значит, так надо. А ты будешь его тенью. Его щитом. Ты не дашь ему сгинуть в этих галереях, не дашь свалиться в чёрную реку и не дашь местным крысам разобрать его на кости за пару стекляшек. Ты сделаешь так, чтобы через сезон, когда мы вернемся, он был жив, цел и полон знаний. Это будет твоим долгом. Твоей славой или твоим позором.

Слава. Позор. Кай сглотнул ком ярости, подступивший к горлу. Какая слава в том, чтобы нянчиться с мальчишкой в каменной норе⁈ Какая честь в том, чтобы нарушить приказ Походного Вождя? Он видел уже, как Мирос, человек, чьё слово было законом, посмотрит на него по возвращении. Невыполненный приказ — это слабость. А слабости в их мире не прощали. Остаться здесь означало не просто выживать. Это означало быть отрезанным от своего племени, от своих собратьев, от своих законов. Стать таким же чужим, как и тот, за кем он должен был приглядывать.

— А если я откажусь? — спросил Кай, и сам удивился этой вспышке наглости. Но отчаяние делало его смелым.

Крог медленно, тяжело шагнул вперёд, нависая над ним. Запах пота, дыма и старой кожи от него исходил почти осязаемый.

— Тогда ты откажешься от меня, Кай. Ты откажешься от слова шамана. От воли духов, что говорят через него. Ты станешь никем. Не изгой — хуже. Пустое место. И тогда тебе не будет дороги ни назад, в племя, ни вперёд, в эти галереи. Потому что я лично выброшу тебя с самого верхнего карниза города-скалы, и твоё тело даже не долетит до дна пропасти — его унесёт ветром в Глубины. Выбор есть. Но он простой: жизнь ученика или твоя смерть.

Выбора не было. Это Кай понимал прекрасно. Железная логика племени, та самая, что заставляла его беспрекословно слушаться Крога, теперь оборачивалась против него. Приказ шамана был выше приказа Походного Вождя. Так было всегда. Он почувствовал, как гнев и обида внутри него медленно, нехотя оседают, превращаясь в тяжёлый, холодный ком смирения. Не покорности, нет. А того самого понимания, которое было и у чужака, таскавшего кирпичи: система работает. Она ломает тебя, но даёт путь. Пусть даже этот путь — адская тропа в пропасть.

— Хорошо, — выдавил Кай, отводя взгляд в сторону, где в отсеке копошился Макс. — Я остаюсь. Но что нам делать? Как жить? Они не будут кормить лишние рты.

Крог, видя, что сопротивление сломлено, немного отступил, и в его взгляде мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

— Чужак уже начал учиться. Пусть учится дальше. Ты — его сила, его кулаки. Он… — Крог мотнул головой в сторону отсека, — его голова. Заргас говорит, у него ум, который видит узоры в хаосе. Выжмите стекляшки из этой каменной губки, как сможете. Найдёте свою щель. А когда придёт время… вы узнаете. Шаман сказал: «Когда камень над головой начнёт петь, будьте готовы». Запомни это.

С этими словами Крог развернулся и тяжело зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в полумраке тоннеля. Кай остался стоять один, слушая, как вдали стихают шаги его сородичей, готовящихся к выходу на поверхность — к солнцу, ветру и простору. Звук этот был похож на последний стук захлопывающейся каменной крышки. Он обернулся и увидел, что Макс уже стоит у входа в их нишу, опёршись о косяк. Чужак смотрел на него тем самым невыносимо-внимательным, всё понимающим взглядом. Он всё слышал.

— Значит, мы соседи, — тихо, без эмоций сказал Макс.

В его голосе не было ни злорадства, ни страха. Был холодный аналитический интерес. Констатация факта.

Кай ничего не ответил. Он прошёл мимо него в отсек, сел на своё каменное ложе и уставился в стену.

«Воля Мироса была — убить мальчишку… Я не справился. Хотя… он может умереть, когда за нами вернутся. Умереть на глазах у всех. И моей вины в этом не будет. Надо только продержаться до возвращения Крога…»