Жизнь в каменной цитадели постепенно обретала свой собственный, тяжёлый, но устойчивый ритм. Мой склад, пропахший солью, щёлоком и сушёными травами, стал сердцем маленького, но крайне опасного механизма. Дверь, которую изготовил угрюмый Брин, получилась на совесть: из крепкого дерева, окованная железом, с хитрым внутренним засовом — она могла выдержать таран.

К слову, Лили оклемалась, но приходила в себя долго. Сначала она просто сидела на лежанке, кутаясь в шкуры, и смотрела на нас с интересом. Потом начала подниматься, бродить по складу, как неприкаянная, шарахаясь бывших ормов. Я пытался с ней заговорить, но то ли её контузило, после бойни в деревни, то ли…

В какой-то момент я предположил, что ей отрезали язык. Ну, всякое бывает, я ж не знаю, как проходят зачистки поселений. Подошёл к Лили, попросил открыть рот и убедившись, что язык на месте, остановился на предположение контузии.

В один из вечером пришёл лекарь, осмотреть её шрам. А тот, как и предполагалось, превратился в уродливый багровый рубец, и Кретт оказался прав: детей ей рожать будет ох как непросто, если вообще возможно. Но зато она дышала, ходила, жила.

Кстати, формально Лили оставалась моей рабыней. И фактически я мог делать с ней всё, что заблагорассудится: продать в нижние галереи, где девчонок ломали за сезон, заставить работать на себя до седьмого пота или просто делить с ней ложе, когда мне вздумается.

Но я не делал ничего из этого. Не из доброты, упаси духи. Просто потому, что сломанная вещь не работает на полную мощность. А мне нужна была не наложница, а руки и глаза в доме.

И спустя месяц пребывания в каменной деревне, наконец, она включилась в процесс «жизни». Скорее всего, она понимала, что нужна мне, так же, как и раньше.

Однажды утром, когда я проснулся от мерного стука по столу, на котором Кай точил свой клинок, я увидел Лили у очага. Она стояла на коленях и яростно терла котелок песком.

— Лили, зачем чистишь? — спросил я, садясь на лежанке и потирая лицо. — Кто тебе приказал?

Она не обернулась, только плечи чуть дёрнулись.

— Никто… — раздался тихий шёпот. — Я… я хочу быть полезной, — её голос был хриплым, сорванным.

Я усмехнулся. Правильный подход. Раб, который понимает свою ценность, стоит десяти покорных болванчиков.

— Тогда вари кашу. И проследи за травами, они сохнут. Кай в этом ни хрена не смыслит, он их как сено топчет.

С тех пор Лили стала кем-то вроде хозяйки нашего бастиона. Она не командовала, нет, для Грока или Кая она была лишь тенью, или даже — мусором под ногами, который никто из них не осмеливался трогать, но в нашем быту она навела порядок. Она знала, где лежат чистые тряпки, сколько жира нужно для варки, и когда нужно подкинуть угля в очаг, чтобы мыло не пригорело. Я не ограничивал её свободу: она могла выходить на улицу, гулять по галереям. Но она всегда быстро возвращалась, да и в целом — предпочитала сидеть дома. Потому что за пределами нашей крепкой двери был только хаос Ствола, где молодая девчонка была лакомым куском.

И вот тут началось то, чего я ждал, но к чему не совсем подготовился. Мои клиенты. Те самые, кто приходил за мылом и мазями: надзиратели с нижних ярусов, жилистые чистильщики, угрюмые мастеровые. Они приходили, бросали на стол стекляшки или медяки, забирали товар и… смотрели на Лили.

Она мыла полы или протирала бутыли, нагибаясь у очага, и их взгляды липли к ней, как мухи на мёд. Она была худой, да, но молодость и жизнь в ней уже брали своё. Тонкая талия, угловатые, но правильные черты лица, и эти огромные, настороженные глаза, в которых читалась пережитая трагедия.

Это заводило их. Чувствовать рядом женщину, которая видела смерть и выжила, которую сломали, но она всё ещё дышит. Ну, и объективно — она была красивее местных женщин, бледных, с не слишком здоровой кожей и изможденных работой. Для каменных ублюдков это было весьма соблазнительное зрелище, пробуждавшее охотничьи инстинкты.

Один из надзирателей, здоровенный детина с тремя синими дисками на шее, как-то задержался у стола, когда Лили ставила перед ним кувшин с водой. Его рука скользнула по её бедру. Движение было ленивым, хозяйским.

Я сидел в двух шагах, пересчитывая монеты. Кай стоял у двери, скрестив руки на груди. Лили замерла, её пальцы побелели на глиняном горле кувшина. Она не отстранилась, не закричала. Просто замерла, принимая это как данность.

— Хорошая у тебя служанка, Макс, — хрипло произнёс надзиратель, не отрывая руки. — Чистенькая. Сколько за ночь?

Я медленно поднял на него глаза и скривился, ибо осознавал одну важную вещь: если я позволю ему тронуть её, остальные люди поймут, что моё добро можно щупать без спроса.

И было кое-что ещё, убить за такое — я не мог. Если я прикончу его прямо сейчас — я потеряю клиента и наживу врага среди надзирателей. Нужен был баланс.

— Она не продаётся, — сказал я громко и жёстко. — Она моя. И она работает. Если твои руки слишком скучают, иди в дренажные тоннели, там крыс много, можно руками поработать.

Надзиратель убрал руку, повернулся ко мне, и зло выплюнул:

— Ты смеешься надо мной, учётчик?

— Я отвечаю на твой вопрос, — я откинулся на спинку стула. — Мыло ты получил. Иди. И запомни: то, что моё, моё до конца. Попробуешь взять силой — будешь мыться своей же кровью. Кай, проводи.

Кай шагнул вперёд, и надзиратель, бросив полный ненависти взгляд, вывалился за дверь. Лили медленно выдохнула, её колени чуть дрогнули. Она посмотрела на меня — не с благодарностью, а с пониманием. Она осознала правила игры. Я защищал её не потому, что любил, а потому, что она была частью моей системы. Моей собственности. И я не собирался делиться.

* * *

Слухи о мыле расползались по Стволу, как масляное пятно по воде. Вместе со слухами пявились и жадные взгляды. Не только на Лили, но и на мой товар, на мой дом, на моё внезапно выросшее благосостояние.

Проблема пришла под вечер, когда тусклый свет, проникавший через узкие щели окон, окончательно померк. В тот день мы закрылись рано. Накануне заявилась странная компания: трое громил с внешнего мира, из тех, кто сопровождает караваны через Степь, а потом пропивает заработанное в каменных тавернах. Они узнали про мою лавку, пришли, понюхали товар. Мыло их удивило, да. Но цена… цена привела их в ярость.

— Две медяхи за кусок этого? — рыкнул их главарь, детина с лицом, изъеденным оспой, и потрёпанным кожаным доспехом. — Ты что себе позволяешь, доморощенный? Мы за такие деньги девок можем купить на всю ночь!

— Покупайте, в чём проблема то? — ответил я тогда спокойно, убирая товар обратно в ящик. — Этот товар помогает вашим руками не сгнить до костей к старости! Не нравится? Идите трите кожу песком и скребками. Моё мыло стоит ровно столько, сколько я за него прошу.

Они ушли тогда, ругаясь и угрожающе зыркая по сторонам. Я понял, что они вернутся. Грок тоже это понял.

— Они степняки, — пробурчал орм, когда за ними закрылась дверь. — Они привыкли брать силой то, на что у них нет монет. Спи с открытыми глазами.

«Ага, конечно. Вы-то мне на что⁈»

Ночь опустилась на «город». Тишина в каменных мешках была обманчива: где-то капала вода, скреблись крысы, издалека доносился глухой гул вентиляционных шахт. Мы спали в обнимку с оружием. Лили свернулась калачиком на своей лежанке в углу, за занавеской.

Скрежет раздался около полуночи. Кто-то ковырялся в замке. Плохо ковырялся, с лязгом.

Кай открыл глаза мгновенно, как будто и не спал. Я кивнул ему. Грок бесшумно поднялся с тюфяка, вытягивая из-за пояса свой тяжёлый тесак. Ульф и Тарл заняли позиции по бокам от двери. Брин, спавший у очага, сжал свой любимый молоток, его ноздри хищно раздулись. Мой ремесленник жаждал крови не меньше, чем воины.

Дверь содрогнулась от удара. Замок выдержал, но петли скрипнули.

— Эй, торговец! — раздался снаружи хриплый шёпот оспинника. — Открывай, если жизнь дорога! Мы просто хотим немного мыльца… и твою девку!

Я не ответил. Только перехватил поудобнее свой короткий нож. Правило Ствола простое: если к тебе вломились ночью — переговоры окончены.

Удар последовал с новой силой. На этот раз тяжёлый башмак врезался в железную оковку двери. Петля не выдержала, лопнула с противным треском. Дверь распахнулась внутрь, и в проём, толкаясь, ввалились трое — те самые. С обнажёнными кривыми саблями и хмельным ощущением собственной силы. Волной хлынула вонь немытых тел, гари и дешевого пива. Сопротивления они не ждали, так как днём видели только меня, Лили и Грока.

И они точно не ожидали, что попадут в мясорубку.

Кай ударил первым, его кинжал легко вошёл в горло, ровно под подбородком, прежде чем степняк успел поднять саблю. Хрип, фонтан крови, тело кулем оседает на пол. Второй замешкался, и в этот момент Грок обрушил на него свой тесак. Удар был страшным, рубящим, от плеча до грудины. Кость хрустнула, и громила рухнул, дёргаясь в предсмертных судорогах, разрубленный чуть ли не пополам.

Третий, оспинник, самый ловкий, прыгнул ко мне. Его сабля свистнула в воздухе, целясь мне в шею. Я неловко отскочил назад, споткнувшись о скамью. Мой нож был слишком короток, чтобы парировать такой удар, но из темноты вынырнул Брин. Он не кричал, не издавал ни звука. Он просто вмазал своим тяжёлым молотком прямо в висок оспинника.

Хруст был влажным и окончательным. Голова степняка неестественно дёрнулась, и он мешком свалился к моим ногам, выронив саблю.

Тишина. Только тяжёлое дыхание моих людей и предсмертный булькающий хрип первого, которого достал Кай.

Я опустил взгляд на труп оспинника. На его поясе висел увесистый кошель. За пазухой нашелся сверток: несколько серебряных монет и кусок вяленого мяса. Его сабля была неплохой стали.

— Уберите это, — бросил я, вытирая нож о рубаху мертвеца. — Трупы — в старый сточный колодец за стеной. Вещи — ко мне.

Брин, тяжело дыша, смотрел на окровавленный молоток. Его руки больше не дрожали. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах светилась мрачная, звериная гордость.

— Хорошо работает, — похвалил его Грок, вытирая тесак о штаны. — Молоток — оружие честное.

Я кивнул, глядя, как Ульф и Тарл волокут тела к выходу.

— Лили, — негромко позвал я.

Из-за занавески высунулась бледная девушка.

— Подойди.

Она вышла, переступив через лужу крови, которая уже впитывалась в земляной пол. Её глаза расширились, но она не закричала. Только побледнела ещё сильнее.

— Смотри, — я указал на трупы. — Это те, кто хотел тебя забрать. Теперь они мясо для моронов. Запомни это. Мой дом — единственное место, где ты в безопасности. Но эта безопасность стоит крови. Поняла?

Она сглотнула и коротко кивнула.

— Хорошо. Тогда возьми тряпку и отмой пол. В этой грязи мы мыло варить не будем.

Она молча взяла тряпку и принялась за уборку, не рассуждая и не думая о чужой смерти.

Это было право силы. Они пришли ограбить меня, но стали моей добычей. Три трупа, три набора оружия, три кошелька с монетами. И моя репутация, которая после этой ночи стала твёрже камня.

Это ночью соседи не осмелились высунуться на шум и полюбопытствовать, а с утра возле дверей успели потоптаться почти все, внимательно разглядывая плохо затёртые следы крови. Впрочем, вопросов никто не задавал. Ни к чему это было — все и так всё отлично поняли.

* * *

Третья сцена моего маленького восстания против каменного болота разыгралась на исходе второй недели после ночного нападения. Слухи о резне у моего склада разнеслись мгновенно. Меня стали бояться. Но страх — это валюта, которую можно обменять на уважение, если предложить людям что-то, в чём они нуждаются.

О моём мыле услышали на втором уровне.

Эти люди были другими. Если на третьем уровне воняло гнилью, потом и кислой брагой, то здесь пахло маслом, древесным дымом и горячей едой. Стены были не голым камнем, а обиты тёмным деревом. Свет давали не чадящие жировые лампы, а сальные и тростниковые свечи в железных подсвечниках. И люди здесь были другие: сытые, одетые в добротную плотную ткань и выделанную кожу, с бритыми лицами и оценивающими, надменными взглядами. На их шеях позвякивали те самые железные пластины — жетоны статуса. Ну, это если судить по слухам…

Их явилось двое. Средние богачи, как я их про себя окрестил. Мастер цеха чистильщиков, дорвавшийся до теплого местечка, и какой-то торговец местной снедью, разжиревший на поборах с нижних ярусов. Они вошли в мой склад, брезгливо кривя губы. Грок и Кай стояли у стен, как изваяния, и эти двое старались на них не смотреть, понимая, что любой неверный жест может стоить им здоровья. Они побаивались низшего уровня, но старались прятать свой страх и проецировать на всех свою «избранность», демонстрировать статус.

— Так вот ты какой, учётчик с третьего уровня, — протянул торговец, оглядывая мою «приёмную», то есть единственную комнату склада, где стоял стол и пара стульев. — Говорят, ты лёгким движением руки превращаешь жир в серебро.

— В чистоту, — поправил я, не вставая из-за стола. — Серебро — это лишь побочный эффект.

Торговец скептически хмыкнул.

— Мыло… — он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус прокисшее молоко. — У меня есть пепел и вода. Зачем мне платить тебе монеты за то, что делает прачка?

Я молча достал из ящика два куска.

Один — дешёвое, хозяйственное мыло, грубое, серое, но отлично смывающее грязь.

Второй — моя гордость, мыло с добавлением толчёной мыльнянки и парой капель эфирного масла, которое я выжал из кореньев, купленных у одного из бродяг. Оно было гладким, чуть желтоватым, и от него исходил тонкий, свежий аромат, разящий наповал в этой вонючей каменной братии.

— Помойте руки, — я подвинул к ним таз с водой. — Одной рукой — с вашим пеплом. Другой — с моим мылом.

Торговец неохотно взял кусок. Плеснул водой. Начал тереть ладони. Пена поднялась белая, густая. Он замер, втянув носом воздух. Запах трав — мяты и чего-то цветочного, слабого, но упрямого — ударил ему в ноздри, перебивая вечный смрад Ствола.

— Чисто и… и приятно, — пробормотал он, с удивлением разглядывая свои руки, с которых сошла не только грязь, но и въевшаяся въедливая вонь жира и лука.

— Это базовое, — я указал на серый кусок. — А вот это, — я подвинул желтоватый брусок, — для тех, кто хочет не просто быть чистым, но и пахнуть так, будто он не из каменной задницы, а с залитых солнцем лугов. Оно смягчает кожу. Женщины на верхних ярусах сдохнут от зависти, если их мужья будут пахнуть так, а не конским потом и пеплом. Они захотят себе такое же.

Мастер цеха, наблюдавший за этим, потянулся к желтоватому куску. Понюхал. Его ноздри затрепетали.

— Сколько? — коротко спросил он.

Я назвал цену. В три раза выше, чем на третьем уровне. Глаза торговца полезли на лоб, но мастер цеха даже не моргнул. Для него это были копейки по сравнению с тем новым статусом, который давало обладание такой вещью.

— Мы возьмём пробную партию, — процедил мастер. — Десять кусков этого… с запахом. И вон того, серого, для моих подмастерьев. Но если это всё обман и фокусы…

— Качество — это единственное, что у меня не падает, — отрезал я. — И ещё. Я слышал, у вас болят суставы от сырости. У меня есть мазь. На основе жира змеи и вытяжки из болотного корня. Втирать на ночь. К утру будете махать саблей, как двадцатилетний.

Я выложил на стол два глиняных горшочка с мазью. Это был блеф — никакой змеи там не было, только барсучий жир, воск и настой жгучего перца с какой-то травой, от которой слегка немела кожа. Но эффект согревания был реальным, а для тех, кто целыми днями сидел в сырости, это было спасением.

Они ушли, оставив на столе пригоршню хороших серебряных монет. Мой крючок был проглочен. Теперь они вернутся. И приведут других. Богачи не могут терпеть, когда у соседа есть что-то, чего нет у них.

* * *

Но вот какая была незадача… запасы реально хорошо пахнущих трав подходили к концу. Это я понял, когда Лили молча поставила передо мной пустой кувшин из-под масла мыльнянки и так же молча на него посмотрела. Больше слов не требовалось: заготовки, которые я делал ещё по приезду, закончились. То, что росло в расщелинах Ствола или продавалось на нижних рынках, было мусором. Сушёная крапива, чахлый чабрец, какие-то корешки, от которых пахло скорее плесенью, чем чем-то съедобным.

Я мог делать хорошее мыло, но не роскошь. А роскошь пахла иначе. Она пахла лугами, хвоей, цветами, которые я помнил по своему прошлому миру и которых здесь, в каменной яме, не существовало в принципе.

Мне нужны были люди снаружи. Люди, которые умеют ходить по земле, а не по каменным плитам.

Через три дня после визита богачей я отправился на поиски. Сеть слухов третьего уровня — вещь капризная и ненадёжная, как гнилая лестница в шахте. Но если знать, куда плеснуть масла, колёса начинают крутиться. Я плеснул: через Гурга пустил слух, что покупаю травы. Не аптечные корешки, не сушёные грибы, а именно травы. Пахучие. Свежие. И плачу за них очень хорошо.

Ждал я недолго. На четвёртый день Гург явился ко мне сам, таща за рукав какую-то тощую фигуру.

— Макс, — выдохнул чистильщик, глотая воздух, как рыба. — Говорят, тебе носы нужны. Ну, которые чуют. Вот, веду.

Фигура оказалась мужиком лет сорока, жилистым. Лицо — красный кирпич, обветренный до такой степени, что кожа походила на старую кожу варга. Жёлтые усы, неопрятные и широкие, топорщились в стороны, как кустики на скале. За его спиной стояли ещё двое: один молодой, лет двадцати, с такими же обветренными щеками и шустрыми глазами; второй — постарше, молчаливый, с лицом, словно он дерьмо всю жизнь нюхает.

— Звать Ирк, — представился усатый, кивнув. — Это Лют и Мох. Мы бегунки.

— Бегунки, — повторил я, оглядывая их. — Это значит, вы выходите за стены?

— Выходим, — кивнул Ирк. — Когда есть зачем. Караваны провожаем, иногда до самых предгорий. Иногда просто так шастаем, ищем, что можно подобрать. Шкуры, рога, корешки разные. Живём тем, что камню не нужно.

— А камню много чего не нужно, — хмыкнул молодой, Лют. — Камню только жри и спи.

Я жестом предложил им сесть на скамью у стены. Сами не сели — скорее, свалились, как мешки с песком. Усталые, голодные. Именно такие мне и требовались.

— Пьёте? — спросил я, доставая кувшин с брагой Лейны.

Ирк не ответил, просто протянул руку. Налил себе, хлебнул, кивнул. Двое других последовали его примеру.

— Слушайте, — начал я, наливая и себе. — Вы знаете, что я делаю?

— Колдовство, — буркнул Мох, молчаливый. — Все знают… Учётчик с третьего уровня варит что-то необъяснимое, от которого бабы в обморок падают.

— Не в обморок, — поправил я. — А в экстаз. Это разные вещи. Но суть верная. В общем, мне нужны запахи.

Я высыпал на стол горсть стекляшек. Их глаза мгновенно округлились.

— Мне нужны травы, — продолжил я, глядя им в глаза. — Не те, что растут у стен Ствола. Не та паршивая сушёная дрянь, которую толкают знахарки на нижних рынках. Мне нужны настоящие травы. Из лесов. Из долин. С лугов, где воздух чистый и деревья высокими бывают.

Ирк усмехнулся в усы.

— Леса — это далеко. Дальние леса — это мороны. Дикие племена. Засады. Это не прогулка за грибами, учётчик.

— Поэтому я и заплачу больше, — отмахнулся я. — Эта горсть сейчас и ещё такая же, когда вернётесь с грузом. И потом — постоянный контракт. Я буду брать у вас травы всегда. По фиксированной цене. Не по рынку Ствола, где вас будут иметь за стекляшки, а мою цену. Честную.

Они переглянулись. Стекляшки на столе заманчиво поблёскивали, но страх был сильнее жадности.

— Подождите, — сказал я и полез в свою сумку.

Достал маленький, аккуратно нарезанный кусочек мыла. Мой последний эксперимент: с добавлением хвои, которую я раздобыл у одного из возчиков, приехавшего из предгорий, и маслом мыльнянки. Кусочек был крошечный, но аромат от него шёл такой, что в каменном мешке склада сразу стало легче дышать.

— Понюхай, — я протянул кусок Ирку.

Тот принюхался. Пожал плечами.

— Пахнет. Лесом пахнет. Ну?

— А теперь намыль руки.

Он с сомнением посмотрел на меня, но плеснул из стоящего на столе кувшина воды в ладони, взял кусок и начал тереть. Пена пошла быстро — густая, белая, мелкодисперсная. Он мылил долго, с каким-то детским удивлением втирая пену в свои обветренные, потрескавшиеся ладони. Вдыхал аромат, который уносил его из этого вонючего каменного мешка куда-то в зелёные чащи, туда, где деревья касаются неба, а воздух пахнет жизнью, а не гнилью.

— Смой, — приказал я.

Он ополоснул руки в миске. Посмотрел на них. Кожа стала чище — это он ожидал. Но главное — запах. От его рук, всегда пахнущих потом, дымом и пылью, теперь исходил аромат свежей хвои и чего-то цветочного, нежного, абсолютно невозможного в Стволе.

Двое его товарищей тоже потянули носами. Лют даже привстал, чтобы лучше уловить запах. В их глазах загорелся странный, почти мистический огонёк. Это было как магия. Настоящая магия, которую можно было подержать в руках, втереть в кожу и унести с собой.

Ирк медленно вытер руки о штаны. Его скепсис испарился, как утренний туман. На его месте появился расчёт — холодный, практический, свойственный людям, которые привыкли рисковать шкурой ради выгоды.

— Что именно нужно? — спросил он, и его голос стал деловым.

Я достал кусок бересты и уголёк. Начертил схемы. Я не умел рисовать, поэтому описывал каждую траву так, чтобы даже дурак понял: форма листа, цвет цветка, запах, место обитания. Мята — у воды, круглые листья, холодок в носу. Лаванда — на сухих склонах, фиолетовые свечки, запах сладкий и тяжёлый. Шалфей — серо-зелёные листья, горьковатый, дымный аромат. Можжевельник — куст с синими ягодами, хвойный, смолистый дух.

— Вот это, — я ткнул в бересту, — приоритет. Мята, лаванда, шалфей. Набирайте полные мешки. Сушите в пути, но не гноите. Прелая трава — это мусор, я за неё не заплачу. И смотрите, чтобы на ягодах можжевельника не было гнили.

Ирк взял бересту, повертел в руках, всмотрелся в корявые рисунки. Потом передал Люту.

— Мы знаем, где это растёт, — сказал он наконец. — К Великому разлому, туда, где леса начинаются. Дня три пути, если без приключений.

— У вас две седьмицы, — отрезал я. — Если не вернётесь — я пойму. Лес есть лес. Но если вернётесь с пустыми руками или с гнилым товаром — лучше вам было остаться там.

— А если мы найдём что-то другое? — вдруг подал голос Мох, молчаливый. — Что-то, чего здесь нет? Что тогда?

Я посмотрел на него. Хороший вопрос. Правильный вопрос.

— Если найдёте что-то, что хорошо пахнет, — принесите. Я оценю. И заплачу отдельно. Щедро.

Мох кивнул, и на его деревянном лице проступило что-то вроде удовлетворения. Человек, который задаёт такие вопросы — человек, который думает. Это мне нравилось.

Ирк протянул руку. Я пожал её, крепко, по-взрослому. Сделка была заключена.

— Дайте нам пол луны, — сказал Лют, изучая бересту. — Мы успеем дойти до предгорий и вернуться.

— Хорошо, — кивнул я. — Но не больше.

Они ушли на рассвете. Я стоял на уступе у входа в Ствол, глядя им вслед. Три тени, растворившиеся в сером мареве степи. Ирк — ровный, уверенный. Лют — шустрый, нетерпеливый. Мох — молчаливый, вдумчивый. Хороший набор. Если они не сдохнут в пути, они вернутся с тем, что мне нужно.

Кай стоял за моей спиной.

— Думаешь, вернутся? — спросил он.

— Обязательно, — ответил я, втягивая в себя холодный воздух. — Жадность — отличный компас. А азарт — ещё лучше. Они уже попробовали, как пахнут деньги. Теперь они не успокоятся, пока не набьют мешки травой.