Я стоял над телом Заргаса и смотрел, как кровь медленно впитывается в лесную подстилку. Пустота внутри не заполнилась ничем: ни удовлетворением, ни жалостью, ни даже облегчением. Было только чувство завершённости, как будто я перевернул страницу в книге, которую давно уже пора было закончить.

Пнул его ногой, проверяя, не притворяется ли. А хотя…

Да куда там притворятся? Это я так, чтобы окончательно убедиться.

Старик мёртв! Определённо мёртв!

— Всё, ушлёпок, — сказал я ему громко, по привычке, хотя вряд ли он мог услышать. — Больше ты не напыхаешься, не будешь лапать малолеток… чё, выродок? Не спасли тебя твои духи? А знаешь почему? Потому что их никогда и не было! — я усмехнулся и неожиданно понял, что делаю «грязь». Нельзя так с умершими. Скорее всего.

Забавно, но я вдруг сообразил, что разговариваю с трупом и заткнулся. Вытер нож о его одежду, затем нагнулся, схватил труп за шиворот и потащил к ближайшему бурелому. Он был на удивление лёгким, как будто его пагубные привычки уничтожали тело.

Хотя, скорее всего так и было.

В общем, засунул его под гнилые ветки, накрыл сверху прелыми листьями. Даже не накрыл — просто скинул, как дохлую собаку. Никакого погребального костра. Никаких слов. Только сухой треск веток под ногами, когда я развернулся и пошёл обратно к тайнику.

Мешок оказался тяжелее, чем я думал. Я высыпал содержимое на землю и опустился на корточки, перебирая добычу пальцами. Монеты — десятки монет разного чекана, тяжёлые, с незнакомыми гербами. Я поднёс одну к глазам: там, где должно было быть лицо правителя, проступал какой-то зверь, то ли волк, то ли медведь.

Такие монеты я ещё не видел, видимо, из каких-то дальних городов и есть шанс, что цена у них повыше, чем те, которые я собирал в каменной деревне.

Ещё были мелкие самоцветы. Именно самоцветы, а не стекляшки. Они были завернуты в промасленные тряпицы, разные по цвету и форме. Один из них был мутно-зелёного оттенка, в котором, если приглядеться, можно было увидеть что-то, напоминающее трещину. Другой, ярко-красный, лежал поверх остальных.

Но самое главное: я в них ни черта не смыслил! Для меня они — просто разноцветные камешки, которые можно выгодно спихнуть какому-нибудь богачу.

Ещё в мешке оказался свёрток, перетянутый старой кожей. Я развернул его и увидел несколько листов бумаги, исписанных странными знаками. Будто кто-то попытался нарисовать карту, но передумал и начал писать рецепт яблочного пирога. Я покрутил их в руках, пытаясь понять, что это: заклинание? Список долгов? Или просто бред старого дурака, который верил в своих духов?

Наконец, я засунул их обратно, решив разобраться позже.

Среди добычи я нашёл небольшой кинжал, который, видимо, Заргас использовал для своих «ритуалов», хотя, честно говоря, он больше походил на инструмент для чистки ногтей. Рукоятка была обмотана тканью, которая когда-то была белой, но теперь превратилась в грязно-серую. Я попробовал лезвие пальцем: острое.

«Хорошо, хоть одна полезная вещь», — подумал я, прикрепляя его к поясу.

Под ним лежал маленький мешочек с каким-то порошком. Я понюхал его и сразу чихнул: смесь золы, сушёной травы и, кажется, пыльцы, от которой начинало щипать нёбо.

А ещё было несколько золотых колец с мутными камнями. Я покрутил одно на пальце — велико, явно мужское, с грубой резьбой.

«Снял с мёртвого. Явно!»

Или с живого — неважно.

Важнее всего оказались три кожаных мешочка, плотно набитых мелкими монетами чекана как в каменной деревне!

Я собрал всё в свой походный мешок, затянул горловину и проверил, не осталось ли чего ценного. Нашёл ещё несколько глиняных горшочков с травами и мазями — те самые, которые Заргас использовал в своих ритуалах. Я знал, что это не просто дурман. В одном была густая чёрная паста — она останавливала кровь и снимала боль. В другом — сухой порошок, который при вдыхании прочищал лёгкие и давал силы.

Я сунул их в мешок без раздумий. Не из веры в духов и не из уважения к ремеслу. Просто некоторые вещи имеют реальную ценность, и я не собирался оставлять их гнить под буреломом вместе с хозяином. Затем я поднялся, закинул мешок на плечо и направился туда, где оставил Лили.

Она лежала там же, но дыхание стало реже — короткие, поверхностные вдохи. Кровь вокруг раны не останавливалась. Тут и медиком не нужно было быть, чтобы понять: у неё что-то повреждено внутри. А что именно? Один «леший» знает.

Я стоял над ней и смотрел. В голове было пусто… ни жалости, ни чувства долга — только холодный расчёт. Раненая девчонка — это обуза. Она будет тормозить меня, возможно, даже умрёт по дороге, и тогда все мои усилия пойдут прахом. Логичнее всего было оставить её здесь, прикрыть листьями, как Заргаса, и уйти. В конце концов, я не её нянька.

Но я не мог. И это бесило больше всего. Не какая-то высокая мораль или внезапно проснувшаяся совесть — просто внутри что-то щёлкнуло, когда я представил, как ухожу, а она остаётся здесь одна, в этой глуши, с пустыми глазами и редеющим дыханием. Я выругался сквозь зубы, скинул мешок на землю и присел рядом.

Осторожно отодвинул край её рубахи, чтобы взглянуть на рану. Края были рваные, но кровь шла не струёй, а сочилась, значит, крупные сосуды не задеты. Однако цвет кожи вокруг раны был бледным, с синеватым отливом, и это мне совсем не понравилось.

Я достал горшочек с чёрной пастой, которую забрал у Заргаса. Запах у неё был резкий, отдавал дымом и гнилью, но я помнил, как старик когда-то мазал ею порезы своим прихвостням. «Грязь» работала.

Я зачерпнул пальцем густую массу и толстым слоем намазал ей на рану, затем оторвал кусок своей рубахи, прижал ткань и перевязал всё тем же кожаным ремешком, что нашёл в мешке. Лили даже не шелохнулась, только веки дрогнули, но глаза не открылись. Я сидел рядом ещё с минуту, прислушиваясь к её дыханию. Оно стало чуть глубже, ровнее. Или мне показалось.

— Ладно, — сказал я себе, затягивая мешок. — Потащу.

Я подхватил её на руки, она была лёгкой, тело безвольно повисло, голова откинулась назад. Я сделал несколько шагов, остановился, поправил лямку мешка на плече и двинулся через лес, проклиная всё на свете. Долго я такой груз не проволоку.

В голове уже начинал зреть план: нужно добраться до тракта, а там — до первой деревни. Найти знахаря, заплатить монетами, которые я забрал у Заргаса, и либо оставить её там, либо, если повезёт, продать как служанку местному старосте. Второй вариант был выгоднее. Люди всегда ищут рабочих рук, а живая девчонка — товар ходовой, даже если она полумёртвая. Я усмехнулся собственной циничности и ускорил шаг.

Лес расступился неохотно, как будто тоже не хотел выпускать меня обратно к людям. Я нёс Лили на руках хоть и не слишком долго, но руки уже начали неметь. С каждым шагом я проклинал себя за мягкотелость, но тяжесть её тела заставляла двигаться быстрее — чтобы свалить эту ношу и наконец заняться делами.

Когда за деревьями показались чёрные остовы сгоревших домов, я выдохнул. Деревня встретила меня запахом гари и тишиной, которую лишь изредка нарушал треск «углей».

Грок, как и думал, работал не покладая рук. Его фигура маячила на фоне догорающих развалин — орм тащил за ноги тело какого-то мужика, волоча его к общей куче у дуба. Рядом с ним суетились двое его учеников, они сгружали трупы в ряд, словно дрова. Грок увидев меня, кивнул и указал подбородком на груду тел, мол, присоединяйся. Я молча опустил Лили на относительно чистое место у колодца, скинул мешок и пошёл помогать.

Вонь стояла неимоверная. Жирный, густой дух горелого мяса, дерева и тряпья был щедро сдобрен туалетными нотами — от загонов для зверья тоже остались только угли и обгорелые кучки дерьма.

Через час мы управились. Последнее тело — сгоревший до черноты мальчишка лет двенадцати лёг поверх остальных. Грок стянул с головы пропотевшую тряпку и вытер ею лоб, глядя на эту гору мёртвой плоти. Ремесленники тем временем сидели у полуразрушенной мастерской и что-то пили. Они, как я понял, решили не помогать.

И вот, когда всё было закончено, мы подошли к остывающему костру. Грок сел на полено, я пристроился на бревне, напротив. Его ученики остались стоять поодаль, как сторожевые псы.

— Ну и что дальше? — спросил Грок, глядя на догорающие головешки. Его голос звучал глухо, словно он сам не знал ответа. — Деревни больше нет. Людей нет.

Я слушал его и молчал. В голове крутились мысли о мешке, который я притащил, и о том, что теперь это единственный наш козырь. Грок тяжело вздохнул, посмотрел на меня исподлобья, будто ждал, что я предложу гениальный план. Но я не был стратегом. Я был тем, кто выжил, и кто умеет находить выгоду там, где другие видят лишь пепел.

— Есть кое-что, — сказал я наконец и скинул мешок на землю.

Звякнули монеты, глухо стукнули горшочки. Я развязал горловину и высыпал содержимое перед Гроком. Монеты разного чекана рассыпались по выжженной траве, самоцветы блеснули в свете угасающего пламени, а свёрток с бумагами упал чуть в сторону. Грок уставился на это богатство, и его глаза полезли на лоб. Ученики тоже подошли ближе, разглядывая добычу.

— Это что такое? — спросил он, поднимая одну из монет с незнакомым зверем. — Ты где это взял?

— Из тайника Заргаса, — ответил я спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я убил его. Он мёртв, лежит под буреломом, и его духи ему не помогли.

Повисла тишина. Я видел, как Грок переглянулся с учениками, как на их лицах появилось недоверие, смешанное с удивлением. А потом Грок расхохотался — громко, надсадно, до кашля. Он хлопнул себя по колену и ткнул в меня пальцем:

— Ты? Убил шамана? Ты ведь ученик!

«Ну, в смысле? Ученик не может убить учителя? Ты сам то понимаешь, что несёшь⁈»

И тогда я начал нести чушь. Не потому, что врал осознанно, а потому что правда — она была слишком простой и одновременно слишком сложной, чтобы в неё поверили. Я говорил о том, что его духи никогда не защищали деревню, что он ссал всем в уши, втирая сказки о покровительстве древних сил.

Разве настоящие духи допустили бы, чтобы деревня сгорела дотла? Разве они позволили бы увести всех детей в рабство, пока их шаман сидит в своём логове, обмазывается дешёвыми мазями и молится пустоте?

— А знаешь, почему он не спас никого? — спросил я, поднимаясь на ноги. — Потому что он никого не собирался спасать. Ему было плевать на деревню. Ему было плевать на ваших женщин и на ваших детей. До этого момента Заргас просто слаще всех жрал и мягче всех спал, да меньше всех работал. Он копил добро, прятал его в тайнике и ждал, пока все сдохнут, чтобы уйти и начать новую жизнь где-нибудь подальше. Вот чем занимаются настоящие шаманы, Грок. Не защитой, а наживой. И это я тоже забрал.

Грок смотрел на меня, его смех угас так же внезапно, как и начался. Он переводил взгляд с монет на моё лицо, и я видел, как в его глазах недоверие медленно сменяется чем-то другим — может быть, уважением, может быть, страхом. Он поднял одну из монет, повертел её в пальцах, затем бросил обратно в кучу и тяжело вздохнул.

— Допустим, ты прав, — сказал он наконец, потирая переносицу. — Но это ничего не меняет. У нас нет дома, нет скота, нет припасов. Даже если мы разделим это добро, каждый получит по горсти монет, которых хватит разве что на месяц-другой пропитания в ближайшем трактире. А дальше — что? Скитаться по трактам и ждатьпока нас не прирежут такие же отчаявшиеся?

Я слушал его и понимал, что он прав. Разделить добычу — самый простой путь, но он ведёт в никуда. Если отряд разбредётся по своим норам — через месяц от нашей маленькой общины не останется и следа. Я посмотрел на учеников Грока, они стояли, опустив головы, и в их позах читалась та же безнадёжность, что и в голосе их наставника. Ремесленники у костра тоже притихли, прислушиваясь к нашему разговору.

— А что если не разделять? — сказал я, и слова прозвучали твёрже, чем я ожидал. — Что если мы используем это всё вместе? Мы можем вернуться в каменную деревню, до неё пять дней пути, если идти напрямую, через лес. Монеты с незнакомыми гербами — это редкость, за них можно выручить вдвое больше номинала. Про самоцветы я вообще молчу — если найти правильного покупателя, за один такой камешек можно получить столько, сколько надсмотрщик зарабатывает за полгода. Я предлагаю не просто разделить это и разбежаться. Я предлагаю пойти в город вместе, вложить эти деньги в дело и начать всё заново.

Грок молчал, и я чувствовал, как его взгляд буравит меня насквозь. Он был старым ормом, видел многое, и его не так легко было провести пустыми обещаниями. Но я говорил не о пустом — я говорил о том, что сам видел и знал.

— В городе у меня есть связи, — продолжал я, чувствуя, как слова льются сами собой. — Я работал там, знаю, кто даёт ссуды под честное слово, кто торгует оружием, а кто скупает краденое. Мы не пропадём. Я помогу вам найти крышу над головой, устроиться на первое время. Ормы нужны везде — в охране караванов, в складах, в мастерских. Ваши руки — это тоже капитал, Грок. Не менее ценный, чем эти монеты. А когда мы встанем на ноги, когда у нас появится свой угол и постоянный доход, мы сможем решить, что делать дальше, остаться в городе или двинуться ещё дальше, туда, где земля плодороднее и люди добрее.

Я замолчал и посмотрел на Лили. Она лежала у колодца, бледная, но дышала ровно — чёрная паста делала своё дело. Я знал, что если мы останемся здесь, в этом пепле, нас ждёт только смерть. И если я смогу убедить их идти за мной, у нас появится шанс.

Грок долго смотрел на меня, затем перевёл взгляд на учеников, на ремесленников, на гору трупов под дубом. Он поднялся с полена, подошёл к куче монет, нагнулся и подобрал один из самоцветов — тот самый, мутно-зелёный, с трещиной внутри. Повертел его в пальцах, словно пытаясь разглядеть в нём будущее, и сунул в карман.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Мы пойдём за тобой.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, но радоваться было рано. Грок обернулся к своим ученикам, и те, переглянувшись, кивнули — неохотно, но согласно. Однако среди тех, кто сидел у костра, послышался недовольный гул. Один из ремесленников, худой мужик, поднялся и шагнул вперёд. Он смотрел на меня исподлобья:

— А мне плевать на твои планы, — сказал он, сплёвывая в пепел. — Я тридцать лет прожил в этой деревне. Я строил свой дом своими руками, я растил детей, которых теперь нет. А ты приходишь, щенок, и говоришь, что мы пойдём за тобой в город, будто ты наш вожак!

«О, а вот и первый ушлёпок.»

— Деньги делить надо сейчас, по справедливости, — продолжил ремесленник. — а не нести их неизвестно куда. Я своё заберу и уйду. Мне хватит на новую жизнь где-нибудь на юге, подальше от этого пепла.

Грок нахмурился, хотел что-то возразить, но ремесленник махнул рукой и шагнул к куче монет. Я не двигался, смотрел, как он нагибается и начинает собирать монеты в подол своей прожжённой рубахи. К нему присоединился второй — молодой парень, ученик Грока, который до этого молчал, но теперь жадно загребал монеты горстями.

Остальные колебались, глядя то на меня, то на них. Грок тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше усталости, чем гнева.

— Берите, — сказал он глухо. — Только запомните: кто уходит сейчас, тот уходит навсегда. Не ждите, что мы примем вас обратно, когда монеты кончатся, а по южным трактам начнут рыскать банды.

Ремесленник усмехнулся, не поднимая головы, и продолжил собирать добычу. Глядя на это Грок нахмурился и шагнув к кучке барахла провел рукой, отделяя небольшую часть.

— То, что до черты — ваше. Остальное не трогать, — голос его был спокоен, но один из ремесленников, стоящих на коленях, даже чуть съежился и на мгновение замер. Руки второго стали работать медленнее и аккуратнее: теперь он не грёб всё подряд, а подбирал каждую кроху из того, что отделил им орм.

Когда работяги наполнили свои «карманы», унося лишь малую часть того, что я принёс, они развернулись и молча ушли в темноту, не попрощавшись.

Угли костра вспыхнули на ветру, осветив их спины на мгновение, а затем лес поглотил их. Я сжал челюсти до скрежета, но промолчал. Грок подошёл ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

— Не смотри так. Такие, как они, долго не живут. Мы же сделаем по-умному.

Оставшихся было четверо: Грок, двое его учеников и ещё один ремесленник, которые решили довериться мне. Я пересчитал оставшиеся монеты и самоцветы, прикинул в уме — не тратить на лишнее, этого хватит, чтобы пару-тройку месяцев безбедно просуществовать в каменной деревне. Но у меня были другие планы на этот счёт.