Мелкий дождь моросил уже пару часов. Дым над домами почти пропал. Вечерело…

Грок поднялся первым, и мне показалось, что он не хотел вставать. Его движения были тяжёлыми, будто каждую конечность приходилось отрывать от земли силой воли. Не сказав ни слова, он кивнул в сторону деревни.

Я смотрел на остальных, и по их движениям можно было предположить, что они не хотели идти туда. Им было страшно, возможно. Но приказ «старшего» был понятен.

Надо было вернуться домой, увидеть… найти подтверждение тому, во что отказывалось верить наше сознание.

Тишина в лощине была густой и вязкой, будто мы сидели на дне глубокого озера. Каждый звук — шорох плаща, сдавленный вздох — казался здесь кощунственным. Я боялся пошевелиться, боялся нарушить это хрупкое безмолвие, в котором, как мне чудилось, ещё теплились души тех, кого не стало. Но больше всего я боялся мысли о том, что сейчас придётся делать. Вернуться. Увидеть.

Взгляд Грока был прикован к серой полосе дыма на опушке. Он просто ждал, тяжело дыша, давая нам последние мгновения отсрочки. Последние мгновения в мире, где ещё можно было делать вид, что ничего не случилось.

— Надо идти, — произнёс, наконец, бородатый ремесленник. Его голос был лишён всякой интонации.

Он не спрашивал и не предлагал. Он просто констатировал неумолимый факт, как смену времени года.

— Зачем? — сорвался шёпот у Ульфа. Он сидел, обхватив колени, и трясся мелкой дрожью. — Что мы там увидим? Пепел и кости. Духи их уже унесли. Мы только… только оскверним это место своим видом.

Я хотел с ним согласиться. Каждая клетка моего тела вопила против этого возвращения. Лучше помнить деревню живой — с дымом из труб, криками детей, стуком молота в кузнице. Войти в это пепелище означало принять реальность. Поставить жирную, окончательную точку. И я был не готов к этой точке.

Внутри всё ещё теплился жалкий, глупый огонёк надежды: а вдруг Айя спряталась? Вдруг чудом выжила? Разум смеялся над этим, называл малодушием, но заглушить его не получалось.

— Не для вида, — глухо отозвался Грок, не оборачиваясь. — Для долга. Они лежат непогребёнными. Их глаза смотрят в небо, а духи мечутся у порога, не зная дороги. Мы должны найти своих. Уложить лицом в землю, как положено. Чтобы они не стали теми, кто стучится в стены в сезон мёртвых.

Он говорил, как я понял, о каком-то древнем законе, о первом долге живых перед мёртвыми.

— А если… если мы их найдём? — спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым от долгого молчания. — Узнаем?

Грок повернулся, тяжело выдохнул и на мгновение закрыл глаза, а после — сильно-сильно зажмурился. Его лицо исказилось гримасой такой немой муки, что мне захотелось отвернуться.

— Ты должен понимать, ученик шамана… — тихо сказал он, уже глядя прямо на меня. — Надо будет хотя бы узнать своих. Даже если не захочешь. Чтобы в памяти остались не просто «они». Чтобы помнить лица… шрамы и раны. Чтобы у них остались имена. Иначе… иначе это просто чужое горе. А оно наше. Его надо принять и нести, так нас учили предки… Всё.

Он выдохнул, и его плечи, казалось, стали ещё тяжелее от этой ноши, которую он только что взвалил на всех нас. Это был не приказ воина, а исповедь такого же разбитого человека. Он шёл не как победитель или мститель. Он шёл как сын, как муж, как страж, который проспал свой пост и теперь должен был убрать за собой.

Хард медленно поднялся, за ним — остальные. Никто больше не спорил. Просто потому, что иного выбора не было. Можно было остаться здесь, в кустах, и медленно сходить с ума от неопределённости и глупой, бесполезной надежды. Или пойти туда, в самый центр боли, и сойти с ума от ясности. Второе казалось честнее. И даже виделось сейчас каким-то извращённым долгом.

Я встал последним. Ноги были ватными, в груди саднило. Я посмотрел на спины этих мужчин — согбенные, потерянные. Мы были не отрядом. Мы были похоронной процессией, отправившейся хоронить самих себя, свою прежнюю жизнь. Грок кивнул, и мы, не глядя друг на друга, поплелись из лощины навстречу дыму и тишине, которая была страшнее любого крика. Мокрая одежда липла к телу, накопившаяся на волосах влага сбегала по лицу щекотными ручейками, но мы молча шли к пепелищу.

Чем ближе мы подбирались к частоколу, тем явственнее звучала в ушах натянутая звенящая тишина, нарушаемая лишь редким пугающим треском: где-то рухнула прогоревшая крыша, с шипением осела куча углей.

И, сука… запах! Даже моросящий дождь не смог смыть эту мерзость.

Запах висел плотной влажной пеленой, проникал в поры, в волосы, в лёгкие. Сладковатый, тяжёлый, с отвратительными нотами палёной шерсти и жареного мяса.

Каждый силуэт, каждый обгорелый столб на периферии зрения заставлял сердце бешено колотиться, а рука сама тянулась к рукояти ножа, от которого, по сути, не было толка.

Я шёл, стиснув зубы до боли, чувствуя, как холодная пустота внутри начинает заполняться чем-то новым: липким животным ужасом перед тем, что предстояло увидеть.

Мы вошли через пролом — тот самый, где утром были смерть и ярость, а теперь лежали лишь безмолвная тишина и тлен. Первое, что бросилось в глаза, — это неестественность поз. Они не лежали, как спящие. Они застыли в последних судорогах, в отчаянных попытках уползти, закрыться, вцепиться в жизнь.

Чёрные от сажи, обугленные фигуры у порогов, в проёмах, на площади. Я смотрел и не мог сопоставить эти страшные изваяния с людьми, которых знал. Мозг отказывался складывать картинку.

Вот контур, похожий на дядю Барта, ремесленника, всегда такого громадного и неуязвимого. Теперь он был съёжившимся комком горелой плоти в дверях своего же дома. Дальше, у колодца — несколько тел, сваленных в кучу. Три женщины. Дети. Горла перерезаны, и дождь смывает с бледных лиц копоть. Этого мальчишку, что кинут сверху, я даже как-то угощал лепёшкой. Вода в колодце была окрашена в мутно-розовый цвет.

Я отвёл глаза, и они наткнулись на то, что раньше было старым варгом Мироса. Его знали все, варга готовили на продажу. Теперь это был просто огромная туша свалявшейся, местами палёной шерсти.

Я не плакал. Слёз не было. Существовал только этот невыносимый фокус, впитывающий каждую деталь: вырванную дверь, сейчас валяющуюся рядом с тропинкой, разбросанную утварь, разбитый глиняный горшок у нашего… у порога моего дома. Остановился перед ним.

Крыша провалилась, брёвна почернели, сбоку, там, где раньше было жилище рабов, валил слабый, угасающий дымок. Войти в дом сразу просто не было сил. Не было права. Я стоял и тупо смотрел в чёрный провал двери, а эта картинка выжигалась на сетчатке, становясь новой точкой отсчёта в моей жизни.

«Было» и «стало». Между ними лишь несколько часов — и вечность.

Шаг за шагом, медленно, как в тяжёлом сне, я двинулся внутрь. Ноги проваливались в мягкий, ещё тёплый пепел. Пол был усеян обломками, чёрными и нечитаемыми. Сердце не колотилось теперь — оно тяжко, глухо замирало при каждом движении. Я знал, куда иду. В комнату, где мы спали.

Дверь отвалилась совсем. Одна из балок рухнула внутрь комнаты. И там… там было то, что я уже ожидал увидеть, но что всё равно оказалось хуже любого предчувствия. Оно лежало рядом с нашей кроватью, которая теперь была лишь грудой обугленных дров.

Тело Айи. Горелое, маленькое, как будто ссохшееся ещё до огня. И не целое. Голова была отдельно. Откинута чуть в сторону, словно её просто положили рядом. Волосы, её прекрасные волосы, теперь были коротким чёрным пучком, слипшимся от… от всего. Я не мог смотреть на лицо. Я видел только контур, только эту чёрную, обезображенную форму. Но даже этот контур был ею. По положению рук, по тому, как она лежала, прикрываясь, — как всегда спала, зарывшись в одеяло.

В комнате не было ничего живого. Ничего, что могло бы рассказать. Только дым, тихий и сладковато-омерзительный, и эта картина. Я не зашёл дальше. Просто опустился на колени прямо в пепел в нескольких шагах от того места. Руки сами собой поднялись и закрыли лицо. Но не чтобы плакать. Чтобы не видеть. Чтобы хотя бы на мгновение не видеть.

И в этот момент я почувствовал не боль, не ужас — пустоту. Такую огромную, всепоглощающую пустоту, что даже дыхание остановилось. Внутри ничего не осталось. Ни надежды, ни страха, ни злости. Просто белое гулкое пространство, где ещё секунду назад была целая жизнь. Я не думал о потерянной любви. Была ли она вообще? Но Айя и ребёнок… Это моя семья, которую я не смог уберечь…

Потом я медленно опустил руки и посмотрел вокруг. Разглядывал, как будто искал ответы в этих обломках. Крыши почти не было: несколько балок держались кое-как и могли рухнуть в любой момент, всё остальное открывалось серому низкому небу. И тогда я увидел на дальней стене, у того места, где она всегда вешала свою одежду, металлическую пластину. То самое зеркало. Просто кусок отполированного металла, который её отец привез из города.

Она так любила его. Оно было целым, не тронутым огнём, лишь покрытым слоем сажи. И в нём, в этом тусклом отражении, я увидел себя. Своё лицо — почерневшее от дыма, с белёсыми кругами вокруг глаз, где я тёр их. Смотрел на это лицо, и оно казалось мне лицом совсем чужого человека. Не ученика шамана. Не мужчины Айи. Кого-то постороннего, случайно забредшего в этот дом смерти.

Я поднялся, двинулся дальше, в другие комнаты. Кухня полностью выгорела, там были лишь остатки стола и тело. Женское, тоже обугленное. Но не Лили. По форме, по положению — это была другая. Возможно, одна из соседок, которая пыталась здесь спрятаться. Лили исчезла. И это, эта маленькая деталь, вдруг прорезала пустоту внутри первым острым чувством: не облегчением, а странным холодным интересом. Она исчезла. А шаман… шамана тоже нет. Я обошёл остатки его комнаты, и там не было тел.

Я вышел назад, на улицу. Грок и другие уже двигались по деревне, тихо, методично, как те, кто делает самое тяжёлое дело. Они собирали тела, оттаскивали их в одно место, к старому дереву на краю поселения. Я видел их согбенные спины, видел, как они берут эти чёрные формы на руки, не глядя на лица, и переносят. Никто не говорил. Просто работа. Работа, которую нужно сделать до темноты.

Я стоял у своего порога и смотрел на них, а потом повернулся и посмотрел на деревню. И тут мысль, ясная и чёткая, возникла из ничего: шаман не здесь. Его тела нет среди мёртвых. Он либо сбежал заранее, либо… либо его взяли.

И тогда пустота внутри заполнилась не горечью, не печалью — она заполнилась холодной, тихой целью. Я не буду просто собирать тела. Я не буду просто оплакивать. Я найду его. Найду этого ублюдка, который называл себя защитником, который вёл обряды, который знал всё о деревне и её людях. И если он жив, если он где-то там, вне этого пепелища, то он ответит. Он ответит за каждый этот чёрный силуэт, за каждый обгорелый столб, за Айю, лежащую в пепле с отделённой головой. Он ответит.

Я двинулся к Гроку. Он стоял у дуба, смотрел на уже сложенные несколько тел, его лицо было каменным, без выражения.

— Шамана нет, — сказал я тихо, но так, что он услышал.

Грок обернулся, его глаза встретились с моими. Он молчал несколько секунд, тяжело дышал.

— Значит, его взяли, — произнёс он глухо.

— Мы должны найти его, — сказал я, и это уже было не предложение, не вопрос — это было утверждение.

Грок смотрел на меня, потом на деревню, на дым, ещё клубящийся над некоторыми домами.

— Сначала закончим здесь, — сказал он. — Сначала выполним долг. Затем… затем будет время для другого долга.

Я кивнул. Потому что понимал: он прав.

Я вытащил тело Айи. Её тело и её… голову. Обернул их тем, что нашёл: какими-то тряпками из обгорелого сундука. Тело оказалось страшно лёгким, как будто я нёс не человека, а пустую внутри куклу. Я нёс его, а по щекам текли слёзы, первые за весь этот день.

С каждым шагом я терял не только жену, но и нашего ребёнка внутри неё. Я нёс к дереву то, что осталось от всего этого мирка, и эта ноша была тяжелее любого камня.

Потом я направился за свой дом, к рабским хижинам. Там тоже лежали тела. Я смотрел на них рассеянно, не всматриваясь в черты. Лили здесь не было. А может, и была — я не искал её лицо среди этих обугленных масок. Мой путь вёл дальше, к тайнику. Разум, холодный и отстранённый, уже выстроил логическую цепь: забрать всё нужное из тайника Заргаса. Ему не нужно. Мне — нужно. Для новой, мать его, жизни…

Я вошёл в лесную чащу. Тишина здесь была иной: живой, настороженной. И тогда я увидел в кустах у подножия старого дерева тело. Вернее, не тело. Движение. Лили. Она была жива. Лежала на боку, прижав руку к животу, откуда сочилась тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Её глаза, широко открытые, смотрели в небо сквозь листву. Она дышала, коротко и прерывисто.

Наша взгляды встретились. В её глазах не было узнавания, только животный, тупой ужас. Я остановился, сжал кулаки. Каждая клетка кричала, чтобы я опустился рядом, попытался помочь. Но более сильный, чёрный голос внутри нашёптывал: «Сначала забери всё. Потом — она». Я кивнул ей — не знаю, поняла ли она этот жест, — и двинулся дальше, вглубь. Я вернусь. Если успею.

И я нашёл то, что не ожидал. Старого наркомана.

Он, сука, был там! Живой! Грязный, в потрёпанной одежде, но целый и невредимый. Он возился у входа, вытаскивая из тайника свою утварь: свёртки с травами, глиняные горшочки, связки чего-то. Его движения были суетливы, жадны. Он спасал не жизнь — он спасал свой ремесленный инструментарий.

Я замер в двадцати шагах, скрытый стволами деревьев. Вся пустота внутри мгновенно кристаллизовалась в ледяное, абсолютное внимание. Я не дышал. Я наблюдал. Он выносил разное барахло, складывая его в кучу. Мне было нужно не это. Я ждал, когда он вынесет реально ценное. И дождался.

Спустя несколько минут он, оглядевшись, нырнул обратно в расщелину и вышел с небольшим, но явно тяжёлым мешком. Он поставил его с особой осторожностью, даже погладил. Это было оно. Его сокровище. Полученные за десятилетия «подарки», плата за «защиту», всё, что имело настоящую цену.

Именно в этот момент, когда он наклонился, чтобы подцепить ещё один свёрток, я вышел из-за дерева. Не бросился, не закричал. Я просто вышел и пошёл к нему по мягкой лесной подстилке. Мой нож был уже в руке. Он услышал шорох, обернулся — и замер. Его глаза округлились от чистого, непритворного испуга.

— Привет, ублюдок, — сказал я. Мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти буднично. — Собираешь манатки?

Он отшатнулся, прижимаясь спиной к камню. Его взгляд метнулся к моему ножу, потом к лесу за моей спиной, ища спасения.

— Ты… ты жив, — прохрипел он. — Вернулся! Ты пришёл спасти…

— Да закрой ты своё хлебало, — рыкнул я, делая ещё шаг. — А вот ты жив — это, знаешь, несколько несправедливо. Все там горят, а ты тут… инвентаризацию проводишь. Удобно.

— Я ничего не мог сделать! — его голос сорвался на визгливую ноту. — Они были сильнее! Я пытался… я предупреждал!

— Предупреждал? — я приподнял брови, остановившись в трёх шагах от него. — Интересно. А в какой именно форме было это предупреждение? «О, духи шепчут о беде»? Или сразу «спасайся кто может, но сначала заплати шаману за оберег»?

Он попытался выпрямиться, натянуть на лицо подобие былого достоинства.

— Ты не понимаешь высших сил, мальчишка. Я должен был сохранить знания! Знания племени!

— Ага, — я указал ножом на мешок. — Особенно вот эти знания. Очень духовные. Особенно — когда ты тарабанил юную деваху, за которую тебе голову бы оторвали. Особенно — за твоё поганое нутро, когда ты убил своими руками, пусть и через Мироса, кучу деревень. Ты, шакал старый, думал, я не знаю всего этого? Не вижу? Ты накуриваешься и общаешься с тем, чего нет, и тем самым ебёшь мозги остальным.

Все краски сбежали с его лица. Он понял, что я видел. Что я знаю.

— Я не… это они… духи предков проклянут тебя, щенок! Они велели мне…

— Они, они, — я вздохнул с преувеличенной усталостью. — Вечно вокруг одни «они» виноваты. А ты, чистенький, знания спасаешь. Скажи, а когда на Айю напали, ты что сделал? Обосрался и сбежал? Не захотел защитить единственную дочь? Почему на тебе ни царапины? Знал, сука, что за вами придут⁈

Он что-то залопотал, несвязное, про судьбу и жертвы. Я перестал слушать. Всё было ясно. Эта жалкая дрожащая тварь просто сбежала. И он думал, что его пронесло.

— Знаешь, в чём твоя главная ошибка? — перебил я его, сделав последний шаг. — Нельзя было делать меня своим учеником, а затем и зятем. Ты видел во мне угрозу, ты знал, что я умнее и сильнее каждого из вас.

Его рука дёрнулась к поясу, где висел ритуальный костяной клинок — бесполезная игрушка. Моя рука взметнулась быстрее. Удар ножом был не яростным, а точным и холодным, как всё, что теперь было во мне.

Он легко вошёл под рёбра, встретив на мгновение сопротивление, а потом свободно скользнув внутрь. Шаман ахнул — не крикнул, а именно ахнул, как человек, которого внезапно толкнули. Он посмотрел на меня с глупым детским удивлением. Потом взглянул на рукоятку ножа, торчащую у него в животе.

Я не стал ждать, пока он упадёт. Резко выдернул клинок и отошёл в сторону. Он медленно осел на колени, обхватив себя руками. Он что-то пробормотал, глядя на свои красные ладони.

— Я Говорящий с духами… — с трудом выдавил он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде вопроса.

— Ты? Нет! — тихо ответил я, глядя, как жизнь покидает его. — Ты — старый бесполезный кусок дерьма.

Он повалился набок, замер, дёрнулся раз, другой — и затих. Я стоял и смотрел на эту ещё одну бездыханную форму. Ни триумфа, ни облегчения я не чувствовал. Был лишь холодный, безошибочный момент поставленной точки.