Вниз по склону мы неслись как одержимые, но у самой кромки леса Грок резко осадил своего варга, вздыбив гравий и сухую землю. Зверь встал на дыбы, фыркая кровавыми пузырями из пораненной пасти. Мы последовали примеру орма. Здесь, среди первых высоких деревьев, «лететь» было уже нельзя: корни, вывороченные буреломы, густой подлесок. Угробить варга здесь означало остаться пешим на долгие дни.

— Шагом! — рявкнул Грок.

Он спрыгнул на землю и не оглядываясь ринулся в зелёный полумрак, ведя усталое животное на поводу. Мы двинулись за ним. Бег сменился тяжёлой, почти безумной рысью. Варги, чуя тревогу хозяев, фыркали и мотали головами.

Сначала никто не говорил. Только позвякивание сбруи, прерывистое дыхание и глухой стук копыт по хвойной подстилке. Запах гари становился всё явственнее, теряя примесь дальнего дыма и обретая ужасную конкретность: горелое дерево, тлеющая шерсть, что-то ещё, сладковатое и отвратительное. Молчание прервал один из ремесленников, низкорослый бородач.

— Не очаги это, — пробормотал он, и его говор был громче крика. — Очаги так не воняют. Это горели стены или дома!

— Молчать! — бросил через плечо Грок, но в его приказе уже не было прежней силы, лишь та же животная сдерживаемая ярость.

Ещё один ремесленник, помоложе, с трясущимися руками, заговорил, словно не в силах удержать слова внутри.

— А если… если это набег? Калги? Или лесные…

— Кто ж в такое время? — перебил первый, уже громко. — Сейчас не сезон для набегов. Да и лесные… они же по осени только суются, за запасами. Да и на нас не пойдут!

— Молчать, сказал! — на этот раз Грок рявкнул, обернувшись. Его лицо, освещённое пробивающимся сквозь хвою призрачным светом, было искажено. — Болтовню оставь! Увидим — узнаем.

Но разговор, начавшись, уже не утихал. Он висел между нами, шёпотом полз по цепи людей.

— Помнишь, старик Борк говорил, духи в прошлом году сухое дерево под деревней спалили… — неслось откуда-то сзади.

— Какие там духи! — парировал другой голос. — У нас великий шаман! Он не допустит скверну! Это поджог. Чей-то.

Я шагал, уткнув взгляд в спину Грока, и слушал. Каждое слово впивалось в сознание, складываясь в картины, одна страшнее другой. План, который я выстраивал все эти ночи, рассыпался, как песок, уступая место первобытному липкому страху. Айя. Ребёнок. Дом.

Мы шли так, казалось, вечность. Лес постепенно менялся. Знакомые тропки, промытые дождями и утоптанные ногами, исчезли, уступив место дикой чаще. Грок вёл нас напрямик, ориентируясь по запаху и, видимо, по какому-то внутреннему чутью. Свет сквозь кроны стал приобретать медный зловещий оттенок: отблеск не солнца, а огромного пожара. Воздух стал горячим и едким, в горле першило.

Внезапно лес расступился, и мы вышли на старую гать — бревенчатую дорогу через топкое место у ручья. Здесь, на открытом пространстве, дым был виден явственно. Он клубился серо-чёрной стеной чуть впереди, за следующим подъемом.

Грок первым выскочил на гать, окинул взглядом дымящийся горизонт и резко опустил руку: сигнал «стой». Мы сгрудились вокруг него, варги нервно били копытами по старым брёвнам.

— Здесь оставляем варгов, — он говорил тихо, но так, что слышали все. — Монт, Рогрх — с варгами, — велел он ремесленникам. — В лес, к камню-седлу, место знаете.

— Но что нам там делать? — спросил бородач.

— Ждать. Не шуметь. Если увидите бегущих оттуда — не кричать, не звать. Прятаться. Если мы не вернемся к закату — уходите шагом в сторону реки, к старой заставе. Дальше — сами по себе.

Бородач и молодой ремесленник молча приняли поводы. Их лица были белыми от напряжения, но они не спорили. Грок повернулся к остальным. Его глаза скользили по каждому.

— Оружия у тебя нет, — он бросил это мне не как упрек, а как простой факт. — Иди рядом. Твоя задача — слушать. Шорох, крик, хруст, плач — всё. Понял?

Я кивнул, горло было сухим, а тело не слушалось. Ормы, два здоровенных пацана с обветренными лицами, лишь переглянулись.

— За мной, — Грок сказал это, уже поворачиваясь спиной, и мы двинулись, оставив ремесленников с дрожащими и нервничающими варгами на гати.

Подъём за гатью был крутым и открытым, но мы шли не по тропе, а по самому краю склона, где земля была твёрже и кусты реже. Дым теперь не просто висел в воздухе — он был его составной частью, густой, едкий, с нотами той сладковатой гари, что заставляет желудок сжиматься. Я натянул рубаху на морду, чтобы дышалось хоть немного легче. Ормы, не останавливаясь, сделали то же самое.

Сквозь дым пробивался медный неровный свет: отблески огня, ещё невидимого, но уже близкого. Мы двигались почти бесшумно. Ормы, несмотря на свою грузную силу, ступали, как тени, обходя каждый сухой сучок.

Грок вёл, его плечи были напряжены, голова чуть повёрнута, как у зверя, что чует ветер. Я шёл за ним, пытаясь дышать через рот, и слушал. Но, кроме нашего осторожного шуршания, редкого и тихого шороха опавшей листвы под ногами Грока и далёкого глухого гула, — ничего. Ни плача, ни зова, ни даже обычного треска горящего дерева. Эта тишина внутри дымного шторма была хуже любого шума.

Мы достигли вершины подъёма почти одновременно. Грок замер, резко пригнулся за полуоблетевший куст и встал на колени. Мы последовали его примеру. Впереди, за последней гребёнкой кустов и молодых сосен, лежала ложбина, а в ней — то, что осталось от деревни.

Это не было пеплом. Пепел — это что-то окончательное. Это было ещё горящим, ещё умирающим селом. Половина длинных, узких домов ещё даже стояла, но их стены были чёрными, сквозными, с красными прожилками продолжающегося тления. Другие — просто груды обугленных головешек, из которых, как из гигантских чёрных ран, вырывались клубы дыма и яростные вспышки пламени.

Палисадников не было видно. Плетни исчезли. Центральная площадь, где всегда стоял столб со знаками, была пустым выжженным пятном. Мой дом — частично разрушен и уже не горел.

Но самое страшное — не было движения. Никакого. Ни бегущих людей, ни пытающихся что-то спасти, ни даже… тел. По крайней мере, я не мог различить их в этой гари. Только огонь, дым и эта абсолютная, немыслимая неподвижность.

Один из ормов, тот, что был слева, глухо выдохнул. Грок не шёл дальше.

Тишину разорвал не звук, а движение. Сперва это было лишь колебание дыма в дальнем конце ложбины, у подножия ещё дымящейся длинной избы. Потом из-за угла осторожно вышел кто-то. Не наш. Высокая поджарая фигура в стёганом коротком кафтане, перехваченном широким ремнём. На голове — островерхий стёганый шлем, из-под которого спадала на шею алая тряпица. В руках — длинное, похожее на рогатину копьё с широким лезвием.

За первой фигурой появилась вторая. Потом третья. Чужаки двигались легко, как люди, закончившие тяжёлую работу, и остановились, оглядывая выжженное пространство. Словно хотели проверить, не шевельнётся ли хоть где-нибудь кто-то уцелевший.

Я не видел их лиц, слишком далеко было, но вот алые тряпки на шее — словно в лицо им плеснули кровью.

— Сантора, — прошипел Грок так тихо, что слово почти растворилось в гуле пожара. Его рука сжала рукоять меча так, что костяшки побелели. — Деревня-щит. Они первые принимали удар, если что-то шло с востока… но они здесь. Значит… духи отвернулись от нас.

Я замер, вжимаясь в землю. Я понятия не имел, кто это такие.

Их было человек тридцать. Они перекликались гортанными отрывистыми криками, похожими на карканье ворон. Один, повыше ростом, видимо, старший, махнул рукой в сторону, откуда они пришли. И тогда из-за груды обгорелых брёвен вытянулась другая цепочка. Длинная, медлительная, понурая.

Дети.

Их вели гуськом, связанными одной длинной веревкой за руки. Мальчики и девочки, от малышей, едва державшихся на ногах, до подростков. Лица их были чёрными от сажи, одежда — обгорелой и порванной. Они шли, не поднимая голов, словно стадо покорных овец. Ни одного взрослого среди них. Ни одного.

— Духи… — хрипло выдохнул один из учеников старого орма, что был позади меня. Его звали, кажется, Ульф. — Это месть. Духи тех шаманов, чьи деревни Мирос спалил дотла в прошлый сезон. Они пришли за долгом.

«Нас же было… куча. Как они смогли разбить нас?»

Ответ на мой вопрос пришёл сам собой.

Новый гул родился не из тишины, а словно из-под земли: тяжёлый ритмичный стук, от которого дрожала сажа на обугленных брёвнах. Он нарастал с восточной части деревни. И тогда из дымной пелены показались они.

Всадники. Но не на варгах. Звери под ними были крупнее, приземистей, с мощными косматыми лапами и короткой шеей. Их морды напоминали медвежьи, но были длиннее и острее. Они двигались странной развалистой рысью, от которой сотрясалась земля. На их спинах, в высоких сёдлах с шипами, сидели воины в таких же стёганых кафтанах с алыми тряпками на шеях. Их было много — больше полусотни. Отряд разведчиков замер, а старший каркнул что-то, указывая копьём на центр деревни.

Кавалерия въехала на выжженную площадь ровным строем, не спеша. И началось. Они прочёсывали руины, методично, как жнецы — поле. Длинные копья с широкими наконечниками опускались и с коротким сильным толчком вонзались во что-то, лежавшее в пепле и тенях. Мне казалось, что я слышу каждый звук, сопровождающий их движения. Они были далеко, слышать я не мог, но всё равно слышал!

Иногда из-под копья вырывался хрип, тонкий, как писк мыши, и тут же обрывался. Чаще — был лишь глухой мягкий звук, будто втыкали во влажную землю. Только потом, с ужасным опозданием, сознание сложило картинку в целое.

«Они добивают… Добивают…»

Раненых, умирающих, а может, и уже мёртвых. На всякий случай.

У меня свело живот. В горле встал ком. Я смотрел, не веря, пытаясь найти в этой каше огня, дыма и движущихся фигур знакомый силуэт, цвет платья, волосы. Мой взгляд метался от одной чёрной груды к другой, к тем местам, где стоял мой дом.

Грок лежал рядом, и его дыхание стало похоже на тихий непрерывный рык. Я видел, как дёргается жилка на его виске. Но он не двигался. Он считал. Считал их, смотрел на оружие, на дисциплину, на этих страшных зверей. Его рука всё так же сжимала рукоять, но теперь это была хватка не для удара, а чтобы не сойти с ума. Мы все цепенели, понимая одно: то, что случилось здесь, было не набегом. Это была зачистка.

Сантора смела нашу деревню с такой лёгкостью, словно мы были муравейником.

— Мой дом, — прошептал один из учеников Грока.

— Молчи! — прошипел Крог.

Я повернул голову, посмотрел на старого орма и увидел в его глазах слёзы.

По лицам остальных было понятно: они в ужасе.

А я… я понимал главное: это бумеранг. Заргас, старый ублюдок, наш «президент», совершил многое, чтобы расширить зону влияния и разбогатеть. Он выжигал скверну, как он это называл. А на самом деле — просто убивал деревни вокруг себя.

И теперь «скверна» пришла за ответом. Только не в виде духов, а в виде людей с алыми тряпками и острыми копьями. Людей, которые уводили в рабство весь будущий род деревни, оставляя позади только пепел и тишину.

Значит, после похода Мироса кто-то остался в живых. Кто-то, кто нашёл защиту в лице деревни Санторы, дал данные, может, даже шпионил… а может, пока я был в каменном городе, Заргас натворил и другой дичи.

Но… сука… моя Айя, мой ребёнок…

Мои глаза цеплялись за каждого нового ребёнка, выходившего из руин. Я вглядывался в каждый силуэт, покрытый грязью и пеплом, искал знакомую фигуру, узнаваемый поворот головы. С каждым новым пленником надежда, глупая и безумная, вспыхивала в груди, а затем угасала. Выводили только детей. А взрослых… взрослых не было.

Медленно, с чудовищной ясностью, понимание оседало в сознании: все взрослые в деревне были мертвы. Их не взяли в полон — их добили. Тот методичный, мерный стук копий, вонзающихся в пепел, которого я не мог слышать… Это умирали они… Мои соседи, охотники, да и просто местные. Те, с которыми я делил трапезу и труд. Теперь они лежали там, в чёрных грудах, и их уже никто никогда не назовёт по имени.

Айя была взрослой. Айя была женщиной. Она не могла быть среди этих детей. Если её не убили сразу, в доме… то что они сделали с ней? С женщинами?

Ледяная волна ярости прокатилась по спине, сводя мышцы в болезненный спазм. Картины, от которых мозг пытался бежать, навязчиво лезли вперёд: стёганые кафтаны, алые тряпки, её испуганное лицо…

Я сжал зубы так, что челюсть заболела, пытаясь вытолкнуть эти образы. Но они возвращались, тихие и безжалостные, как тот самый дым.

Ормы рядом замерли в абсолютной неподвижности. Ульф, молодой ученик, тихо, беззвучно плакал, его лицо было искажено гримасой, которую он пытался сдержать. Грок не плакал. Он превратился в камень, в стражу, которая только наблюдала и подсчитывала силы врага. Но в его взгляде, обычно твёрдом и уверенном, теперь была пустота — пустота человека, который видел конец своего мира.

А для меня этот конец был личным. Айя. Дом. Будущее, которое мы рисовали в долгих вечерах. Всё растворилось в этом едком дыме, превратилось в пепел под лапами чужих зверей. Моя семья в этом мире больше не существовала. Она осталась там, в дымящихся руинах, часть этого общего, безымянного горя.

И я лежал здесь, беспомощный, почти безоружный, и мог только наблюдать, как уводили последних детей деревни. Как уводили её будущее, её последнюю кровь. Внутри росла не ярость, не жажда мщения — лишь огромная, всё заполняющая пустота. Холодная, бездонная, как ночное зимнее небо.

— Мы не пойдём, — просипел Грок. Голос его предавал. — Нас четверо. Мы ничего не сделаем. Только умрём и отдадим им наших варгов в придачу.

— Но дети… — начал было Ульф.

— Дети уже почти мертвы, — перебил Грок. В его словах не было жестокости. Была лишь страшная, окончательная ясность. — Если их поведут через Степь — до рынков дойдут два десятка. Если мы бросимся сейчас — они перебьют их первыми, чтобы не мешались под ногами. Пусть духи решат, кто выживет. Мы будем ждать. Смотреть. Запоминать лица, направление. Это единственное, что мы должны сделать. Это всё, что мы можем сделать…

Воины Санторы собрали детей в кучку посреди выжженной площади. Старший что-то крикнул, и один из его людей стал обходить пленников, суя им в руки какие-то тёмные комки: вероятно, остатки еды или подгоревшие лепёшки. Не из жалости. Так поступают с рабочим скотом, чтобы он не пал в дороге. Дети машинально брали еду, но почти никто не ел. Они просто стояли, прижимаясь друг к другу, глядя в землю.

Я искал среди них знакомые лица. Маленькую Лию, дочь гончара. Братьев Хоргов с их вечными деревянными мечами. Но сажа и расстояние стирали черты, превращая их в безликую цепочку теней. Айи среди них не было. И шамана. Никого из взрослых.

Мы лежали, и время текло, словно расплавленная смола. Санторовцы дали детям немного отдохнуть, а потом рывком за верёвку подняли их на ноги. Цепочка дёрнулась и поплелась обратно, туда, откуда пришла, в восточную часть деревни, к частоколу.

Они уходили, растворяясь в дыму, и, когда последняя алая тряпица исчезла за поворотом, деревня окончательно опустела. Остался только гул тлеющих головней, треск лопающихся балок и тот сладковато-горький запах, который теперь навсегда будет означать для меня конец всего.

Грок не шевелился ещё долго после того, как они скрылись. Потом он отполз назад, за гребень, и мы, оцепеневшие, последовали за ним. Только спустившись в небольшую лощину, где нас скрывали кусты, он позволил себе выдохнуть. Его лицо было пепельно-серым.

Мы молчали. Он молчал. Казалось, слова теперь были лишней, непозволительной роскошью. Что можно сказать, когда внутри только пепел и этот леденящий звон пустоты? Мы поднялись и, не глядя больше на дымящиеся руины, пошли назад, к оставшимся в лесу ремесленникам.

Они встретили нас вопрошающими, уже напуганными взглядами. Грок остановился перед ними, его плечи были ссутулены, будто под невидимой тяжестью.

— Всё, — сказал он глухо, без предисловий. — Деревни больше нет. Все мертвы. Сантора.

Тихий стон вырвался у бородача. Мужчины замерли, в их глазах неверие быстро сменялось той же окаменевшей пустотой, что была в нас. Шок был слишком глубоким, чтобы вырваться наружу сразу.

— Мы подождём здесь ещё, — добавил Грок. — Потом вернёмся. Надо дать душам наших близких увидеть нас. Чтобы они знали, что не все ушли. Чтобы им было за кого держаться.

Мы расположились в лощине. Никто не разводил костёр. Сидели, прижавшись спинами, глядя в серое, затянутое дымом небо. Я закрыл глаза, пытаясь представить её лицо — не в последнем ужасе, а спокойное, улыбающееся, каким оно было тем утром, когда я уходил. Но образ расплывался и уплывал, тонул в чёрном дыму памяти. Оставалось только чувство острой, почти физической боли, будто разом вырвали кусок плоти и души.

Мы ждали. Без слов, без движений. Я слушал тишину, которая теперь была и вокруг, и внутри. Ветер доносил запах гари, и с каждым порывом мне казалось, что я слышу в нём отголоски тихих звуков, шагов, смеха — всего того, что навсегда умолкло. Мы прощались. Не с людьми — их уже не было. А с тем миром, в котором они жили, и в котором совсем недавно жили мы сами. Этот мир кончился сегодня, с восходом солнца над дымящимися головнями. А что будет завтра — не знал никто.