Прошло почти три месяца с того дня, как «колесо нашего фургона» заскребло по булыжникам въезда в этот город. Теперь это колесо, казалось, вращалось гораздо быстрее, отсчитывая последние дни. Скоро должны были вернуться наши — те, кто привёз нас сюда — чтобы забрать обратно в деревню. Мысль об этом висела в воздухе моей новой, пахнущей щёлоком и воском конторы, словно тяжёлые испарения от чана. Я ловил себя на двойственном чувстве: рациональная часть понимала, что нужно возвращаться, к своим, к порядку, к беременной жене. Но другая часть — та, что за три месяца выковала из учётчика новую силу — с отвращением сжималась при мысли о возвращении в роль ученика шамана…

Вернуться к интригам этого сраного укуренного старика. Вернуться в место, где влстьимущие с трудом терпели меня, тогда как здесь… слишком уж многое я изменил в своей жизни за эти три месяца. Слишком.

Кай стал моей тенью в прямом смысле. Он не просто охранял, он присутствовал, безмолвный и неотъемлемый, как стена. Его молчание больше не было пустым — оно стало языком, в котором я научился читать оттенки. Лёгкий наклон головы — внимание, замершая поза — угроза, едва уловимое движение пальца у бедра — готовность. Мы почти не разговаривали. И потому, когда вечером, в полной тишине подсобки, где сушились новые плитки, он внезапно заговорил:

— Наши вскоре приедут, — сказал он, глядя не на меня, а на пламя горелки. — Мы поедем с ними.

Это было не вопрос. Это была констатация, в которой, однако, я уловил щель для сомнения.

— Да, — ответил я, откладывая учётную палочку. — Таков договор. Нас привезли на сезон. Сезон кончается.

— Ты хочешь вернуться? — его взгляд медленно скользнул ко мне.

Я долго молчал, глядя на свои руки. Руки, которые научились не только взвешивать щёлок и вести подсчёты, но и держать нож, нанося точный, конечный удар. Эти руки уже не вписывались в деревенский уклад.

— Не знаю, — сказал я честно. — Здесь — моё дело. Моя сила. Но там… там свои. Там… проще.

— Проще — не значит безопаснее, — отрезал Кай. — Там ты снова станешь тем, кем был. Здесь ты — тот, кто есть.

В его словах была доля правды. Он замолк, словно собирался с мыслями, что для него было редкостью. Потом произнёс следующее так тихо, что я едва расслышал, но смысл ударил с невероятной силой.

— Я хочу остаться.

Я уставился на него, не веря в услышанное. В каком это нахрен смысле? Ты ученик орма, у тебя своя миссия, так сказать. Да и он всю жизнь знал, что станет ормом в будущем. Какой нахрен остаться⁈

— Что? Как? Твой учитель… блин, Кай, ты же воин. Ты типа, на балансе нашей деревни. У тебя наверняка там семья, друзья…

— Мне нравится жизнь здесь, — пояснил воин. — Там, нет такого… а учитель… он не найдёт меня, если я не захочу.

— Почему? — вырвалось у меня. Я был в полном ахере. — Ты боишься возвращаться? В чём дело-то? Ты боишься учителя?

Казалось, он вообще не собирался отвечать. Но потом его взгляд опустился на собственные сцепленные руки — мощные, исчерченные шрамами.

— Мирос, — он сделал едва уловимое движение подбородком, словно указывая в сторону несуществующей родины, — он пожелал, чтобы ты умер. Я — нож. Острый. Опасный. Но просто нож. Его носят в ножнах и достают, когда нужно резать. Здесь, — он поднял глаза на меня, — ты смотришь на меня, как на равного, а не сквозь меня. Ты спрашиваешь. Ты… оставляешь выбор. Мирос — нет. Если ты вернёшься со мной — меня убьют. Если я вернусь без тебя — тоже убьют. Кто много знает — долго не живёт. Мирос уже делал так… Но я не хочу возвращаться.

В его откровении было что-то, что перевернуло всё с ног на голову. Не его желание остаться — а причина. Мирос… Пожелал, чтобы я умер… С-сука поганая! Не сам пошел убивать, ублюдок. Чистеньким хочет остаться.

Желчь во рту. Горький, едкий привкус ярости поднялся от самого желудка. Не просто интриги. Это был приговор. Исполнение. Шаман, скорее всего, тоже был в этом замешан. Он отправил меня сюда, зная — или надеясь — что город меня сожрёт.

— Убью суку, — прорвалось у меня в голове, тихо и чётко.

Картина встала перед глазами с пугающей ясностью: Мирос у нашего очага, его хитрая ухмылка, обращённая к Айе, его рука, тянущаяся не за травой, а к её животу, к её плечу. Моя жена, мой ребёнок, мой дом — всё это он уже считал своим, просто ожидая формального подтверждения моей гибели и рождения ребёнка. Хочет убедиться, тварь поганая, что дитя не будет одноглазым. Недоумок… А потом… Зачем ему чужой ребёнок потом⁈

Я поднял взгляд на воина. Его лицо было спокойным, но в глазах — не вызов, а вопрос. Тот самый, что он озвучил: может ли он остаться? Он не просто спрашивал разрешения. Он спрашивал, вижу ли я в нём того, кого он сам в себе увидел здесь: не инструмента, а человека. Союзника.

— Он сказал тебе это прямо? — голос мой звучал хрипло, будто я долго не говорил. — Убей его, если будет шанс?

Кай медленно покачал головой.

— Нет. Не шанс. Просто убить. Ты не должен вернуться.

— Значит, шанса не было, — мои слова повисли в тяжёлом воздухе, пропитанном запахом глины и пепла. — Только факт. Я — помеха. И ты, исполнитель, становишься свидетелем. Слишком рискованно оставлять в живых.

Кай кивнул, один раз, коротко. В этом жесте была вся его суровая логика. Он не был предан Миросу. Он был предан долгу воина, который требует чистить поле после себя. И этот долг теперь противоречил чему-то другому, что проросло в нём здесь, среди чужих стен.

Гнев во мне не утихал, но он начал кристаллизоваться, принимать форму. Абстрактное раздражение на «интриги старика» и козни походного вождя обрело чёткие, смертоносные очертания. Шаман решил убить меня, сказал это Миросу, тот нашёл исполнителя — все просто. Твари нашли общий язык.

Мысль о взгляде походного вождя на мою жену вызывала новую волну ярости, которая сжимала всё внутри.

Я посмотрел на Кая. Не на воина, а на человека, который только что пересёк невидимую черту, предав доверие своего рода, и отдав его мне. Доверившись мне. Он предложил себя. Не как нож, а как стража. Ключ. Его желание остаться было не слабостью, а выбором в пользу другой верности. И это меняло всё.

— Ты останешься, — сказал я твёрдо. — Здесь. Сторожить то, что мы начали. Деньги есть. Тех, что я отложил сверху, хватит больше, чем на сезон. Ты будешь ждать.

— А что ты скажешь моему учителю? — спросил Кай.

— Скажу, что ты погиб, — ответил я, и план начал выстраиваться в голове. — Когда приедут наши, ты просто… исчезнешь. На время. Я скажу, что ты стал жертвой уличных разборок. Город большой, людей теряют. Учитель, возможно, будет искать, но следы будут вести в никуда. А ты будешь здесь. Никто из наших не знает этого места, кроме нас. Ты сможешь работать грузчиком, охранять — ты слился с камнем города не хуже меня.

Кай молча кивал, оценивая. Его учитель, старый орм, был хитер, но его влияние заканчивалось на городской заставе. Здесь, в этих стенах, Кай становился призраком.

— А ты? — наконец спросил он.

— Я вернусь, — тихо сказал я. — Я выполню формальности. Отчитаюсь о работе. А потом я заберу Айю.

* * *

Мы узнали о их приезде через посредников — один из моих постоянных покупателей, всегда державший нос по ветру, сообщил, что в «Место для проходящих» прибыло четыре гостя на степных варгах. Это были наши, очевидно.

Я ушел в нашу старую нишу при местной таверне, оставив Кая в новом доме. Я разбросал по соломенному матрацу свои вещи — старую одежду, пустой мешочек, припрятал в ' тайник' немного стекляшек и еды — создавая видимость того, что живу здесь всё время. Каю я оставил набитый стеклышками мешочек для мелких трат, и одну монету, чистую и звонкую, для чрезвычайного случая.

— Этого хватит, — сказал я воину. — Дождись меня. Если я через сезон не вернусь — крутись дальше сам.

Он лишь кивнул, его лицо в тени уже было лицом другого человека — не воина орма, а молчаливого стража, у которого есть свой угол и свои дела.

Встреча в «таверне» была сухой и деловой. Грок пришёл к вечеру, уселся за стол и молча пил местное пойло. Он не искал меня, не высматривал, видимо, ждал, когда я сам появлюсь. Три его ученика были чуть постарше Кая, но их я видел впервые. Не те ребятишки, с которыми мы ехали сюда.

Я появился сам, как он и ожидал. Увидев меня, орм лишь чуть свел губы, что у него заменяло улыбку, и кивнул на табурет напротив. Его спутники, трое крепких парней со скучающими и настороженными лицами, оценивающе скользнули по мне взглядами, но Грок отпил из кружки, давая понять, что разговор будет вести он.

— Ну что, ученик шамана? Город тебя отпускает? Знания добыл?

— Добыл, — ответил я, садясь и ощущая, как привычная маска покорного ученика Заргаса снова наползает на меня, будто тесная, знакомая одежда. — Счет, меру, обращение с товаром, печи. Все, что требовалось.

— Это хорошо, — он отхлебнул еще, вытер губы тыльной стороной ладони. — Через три дня уезжаем. Я не один пришел, с торговцами. Наши меха ждут своего покупателя. Три дня на торги, потом — домой.

Внутри все похолодело. Три дня. Лишнее время, лишние глаза, лишний риск. Но спорить было нельзя. Я лишь кивнул, изобразив понимание. Потом наступила тяжелая пауза, которую следовало заполнить.

— Кая со мной нет, — сказал я, глядя в столешницу. Сказал так, как договаривались — без эмоций, констатируя факт. — Погиб.

Грок перестал пить. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, остановились на мне. Молчание его учеников стало плотным, внимающим.

— Как?

— Уличная разборка. Ночью. Назад шел от меня, напали, видимо, с ножами. Я… не успел. Тело в реке. Искать бесполезно. — я поднял на него взгляд, стараясь, чтобы в глазах читалась лишь усталая горечь, а не ложь. — Он был хорошим воином. Слишком хорошим для этой дыры.

Грок долго смотрел на меня, и я почувствовал, как его взвешивают, как щупают историю на прочность. Но что он мог найти? Улиц здесь сотни, река мутна и быстра, а город действительно пожирает людей. Наконец он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было не столько горе, сколько досада на потерянный инструмент.

— Эх… Ладно. Вины на тебе нет, город — не степь. Три дня. Будь здесь на рассвете, когда соберемся.

Остаток вечера я провел в нише, делая вид, что досыпаю. Все пошло по плану. У меня было три дня. Я дождался, когда ормы уснут и пошёл в сторону своего дома.

Кай не спал. Он сидел в углу на полу, спиной к стене, и в темноте был лишь сгустком еще более непроглядной тени. Я закрыл дверь, прислонился к ней и выдохнул то напряжение, которое копилось часами.

— Все прошло как по маслу, — сказал я тихо, отчетливо. — Поверили. Дали три дня. Через трое суток мы двинемся обратно.

В темноте я услышал, как он слегка пошевелился. Не было ни слова, ни вопроса. Он просто ждал продолжения.

— Тебе остаётся только ждать. Еда в доме есть, её хватит на неделю. Не выходи из дома раньше времени. Когда придут наши постоянные покупатели, скажи им, что Макс — уехал, скоро вернётся. Без подробностей. Мыло — только чистильщикам, из запаса, который я сделал. Понятно?

— Понятно.

Я подошел к закопченному очагу, разжег крошечный огонек от заранее припасенных углей. В слабом свете проступило лицо Кая — все то же каменное, но в глазах, поймавших отблеск пламени, читалось не ожидание приказа, а сосредоточенное понимание. Он уже не был тем воином, что приехал сюда три месяца назад. Он стал чем-то иным — ядром, вокруг которого будет держаться все здесь, в мое отсутствие.

— Значит, ждать, — наконец произнес он. Не вопрос. Утверждение.

— Ждать, — подтвердил я. — Сторожить это место. Работать с поставщиками, которых я тебе указал. Жить тихо. Если через сезон меня не будет… значит, не судьба. Тогда это все твое. Крутись как знаешь.

Кай кивнул, и на его лице впервые промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее человеческое выражение — не сочувствие, а признание чужой, схожей боли.

— Тогда удачи, — произнес он, и эти два простых слова в его устах прозвучали весомее любой клятвы.

Мы больше не говорили. Я потушил огонек, и темнота снова поглотила комнату.

* * *

Три дня ожиданий прошли в напряженном, почти болезненном молчании. Я бродил по рынкам, делал мелкие покупки, которые могли оправдать мое присутствие в городе, и каждый вечер возвращался в нишу при таверне, где Грок и его ученики ждали наших ремесленников. Они не спрашивали больше о Кае, но я чувствовал, как их взгляды иногда остаются на мне. Я спал мало, а когда спал — видел в коротких, рваных снах лицо шамана Заргаса, его руки, и лицо Айи, застывшее в ожидании.

На рассвете четвертого дня мы покинули город. Я сел на приведенного для меня варга, бросил последний взгляд на туманные, утренние улицы, где в одном из домов, за плотной дверью, теперь жил Кай. И мы двинулись. Путь домой займёт неделю.

Дорога была пыткой знакомых видов. Каменистая земля постепенно начала уступать место степи. Казалось, я уже знал каждый изгиб этой дороги, каждый одинокий камень, что служил нам вехой в прошлый раз. Теперь же каждый знакомый ориентир был словно укором: вот высохшее дерево, под которым мы ночевали; вот расщелина, где нашли немного спасительной тени в один из жарких дней. Виды не менялись, менялся я, и от этого пейзаж казался чужим, равнодушным и насточертевшим.

Мы делали остановки в предписанных местах. Грок был молчалив и погружен в себя, его ученики, вся троица учеников, тоже не разговаривали. Ремесленники — всю дорогу молчали.

Вечера проходили в монотонном ритуале: разгрузить варгов, разжечь скудный костерок, вскипятить воду, поесть. Я лежал, глядя в небо, где не было звезд, мысленно возвращаясь в городскую полутьму и каждую ночь, слушая вой ветра, я продумывал свой план. Людей встречали редко — одиноких кочевников с тощими стадами, обоз торговцев-смельчаков, бредущий в противоположную сторону, к городу. При встрече обменивались кивками, иногда — горсткой соли на новости.

Новости были скудны: мороны стали смелее, вода в дальних колодцах пропала. Ни слова о нашем поселении, о лесе. Эта тишина должна была успокаивать, но она лишь нагнетала напряжение. На седьмой день запах сменился.

Тяжелый дух пыли и полыни стал редеть, его сменила влажная прохлада, а потом — первый, еле уловимый запах хвои. Степь окончательно растворилась, уткнувшись в пологие, поросшие молодым дубняком склоны. Сердце забилось чаще — это были уже наши края.

Мы поднялись на последний перевал, с которого открывался вид на долину и темную полосу нашего леса на горизонте. Грок остановил своего варга и замер, щурясь. Я последовал за его взглядом.

Над зеленым массивом, там, где должно было быть лишь марево теплого дня, в неподвижное небо вставал столб. Не прозрачный дымок очагов, а густой, маслянисто-черный дым, клубящийся и тяжелый.

Грок издал звук, среднее между стоном и рычанием.

Ни слова не было сказано. Он дернул поводья, и его варг рванулся с места с хриплым криком. Остальные, как и я — ударил пятками в бока своих зверей, и мы понеслись вниз по склону, уже не сберегая силы животных, летя навстречу черному дыму.

Камни и корни мелькали под ногами варгов, ветер свистел в ушах, но он не мог заглушить гулкой, нарастающей тишины внутри.