Какая-то рыболовецкая артель прислала дивизии в подарок несколько возов свежей рыбы. На всех тыловых кухнях — оживление. Рыбу надо было как можно скорее пустить в ход. Больше всего работы выпало на долю девушек. Каким бы делом мы ни занимались, нас направляли на кухню чистить рыбу, так как это считалось женской работой. Мы уверяли, что ничего женского здесь нет и что продотделение не свободно от пережитков старины. Но было объявлено, что мужчины в таких делах небрежны и неопытны: они обязательно оставят много чешуи, а сами поколются рыбьими костями.

Я тоже два часа чистила рыбу. Проделала это добросовестно, но палец все-таки уколола рыбьей костью. Санинструктор Клава Мухина смазала больное место иодом, но кто-то сказал, что от таких уколов может получиться заражение крови, и после работы я решила пойти в санбат.

Кстати я вспомнила об ездовом Михайлове: он хорошо относился ко мне. Я сказала Роксанову, что хочу навестить раненого и отнести какой-нибудь подарок. Он разрешил, дал мне печенья и папирос, и я ушла.

Санбат занимает полдеревни. В школе госпиталь, в избах — кабинеты и общежития. Школа здесь хорошая, на городской лад. Длинный, светлый коридор, с классами на одну сторону, теперь это палаты. Мне сказали, что медпомощь, оказанная санинструктором, вполне достаточна. Михайлов был очень тронут нашей заботой. У него рана неопасная, он надеется скоро выйти из госпиталя. Лежать ему скучно. Во всей палате только и больных, что он да еще какой-то рыжий человек, который целый день молчит. Мы поговорили с Михайловым, и я собралась уходить. Но в коридоре послышались громкие шаги, дверь распахнулась, и в палату вошли два человека: один был доктор Бородин, другой… Я даже вздрогнула, когда увидела его. Это был тот самый толстый командир, которого я видела в лесу. Он был в том же полушубке, хотя на дворе потеплело. Новенькая портупея и кобура блестели лаком и пряжками. Сапоги тоже были щегольские, но грязные. Он быстро подошел к рыжему, наклонился над ним и спросил, глядя на больного, но обращаясь, видимо, к врачу:

— Что вы можете сказать о нем?

Бородин в сверкающем белизной халате, плотный, коренастый, стоял вытянувшись, как стоят перед начальством. Он ответил:

— Пуля извлечена мною сегодня утром. Она пробила плевру и легочную ткань и застряла в правом четвертом межреберье, не повредив крупных сосудов.

— Вы в состоянии говорить? — спросил толстый командир у раненого.

Тот медленно покачал головой и прошептал: «Нет… трудно».

— Имейте в виду, — строго сказал командир, бросив косой взгляд на Бородина, — что этот боец подлежит еще допросу. Выяснились кое-какие важные обстоятельства. Поэтому вы отвечаете за него.

Бородину не понравились эти слова.

— Я отвечаю, — сказал он, — за каждого раненого, как и все, кто здесь работает. Я не понимаю вашего предупреждения.

— Тем хуже для вас, если не понимаете, — с раздражением ответил нарядный командир. — Я уже говорил вашему начальнику… Где он, между прочим?

— Он в штабе дивизии. Я замещаю его.

— Я уже говорил ему, что Иванов находится под арестом и ждет допроса. Он ранен при попытке к бегству. Вы должны его вылечить и отвечаете за него головой.

— Простите, — сказал Бородин багровея. — Мы стараемся вылечить всех раненых. Врачи не отвечают за результаты, если лечение было правильным.

Черный командир вдруг сразу успокоился.

— Я и говорю про правильное лечение. Ничего другого я и не требую. А сейчас я хочу осмотреть ваши склады и кухню. Проводите меня.

— Я занят. Вас будет сопровождать дежурный врач.

Они вышли из палаты. Я попрощалась с Михайловым и, уходя, остановилась на пороге. Рыжий боец лежал, закрыв глаза. Но я видела, что он смотрит на меня из-под опущенных ресниц. Не тот ли это боец, который распекал в лесу командира?.. Если он был арестован, как мог он находиться один на один в лесу с таким начальником да еще кричать на него?

Я вышла из палаты. Бородин стоял у окна и смотрел на улицу.

— Простите, Наташенька, — сказал он, когда я подошла к нему. — Я с вами даже не поздоровался. Но этот толстый черт вывел меня из равновесия.

— Кто это? — спросила я.

— Старший следователь из штаба фронта. Фамилию забыл.

— Какой-то он ненастоящий… — сказала я.

Бородин посмотрел на меня и долго молчал, как бы проверяя свою мысль.

— Не мешало бы у него документы потребовать… — сказал он.

— Как? — воскликнула я. — Вы, оказывается, даже документов не видели?

— Мне Чечиков его представлял. Командир санбата, мой прямой начальник. От него я и знаю.

— А он, Чечиков?.. Проверял?

— Гм… Чечиков очень ученый врач, у него тридцать две печатные работы, и он прославился упорной проверкой какой-то сыворотки. Но, возможно, ему и в голову не пришло проверить документы. Идемте-ка…

Мы вышли во двор школы. Как раз в это время толстый командир вместе с пожилой женщиной в халате (дежурным врачом) выходил из флигелька, где находилась кухня. Командир чмокал языком и ковырял спичкой в зубах: очевидно, он успел уже пообедать.

— Простите, — сказал Бородин, останавливаясь перед ним, — согласно уставу, я должен просить вас предъявить ваше удостоверение личности.

— Неужели? — невозмутимо сказал командир, продолжая ковырять в зубах. — Согласно уставу, вы должны были сделать это при первой встрече.

— Лучше поздно, чем никогда, — улыбаясь, произнес Бородин. — Прошу извинить меня за ошибку. А теперь позвольте выполнить наш общий долг.

— Очень хорошо, — согласился командир, все еще продолжая свое занятие. — Я, кстати, уже предъявлял документ вашему начальнику. А это кто? — вдруг спросил он, указывая на меня.

— Пришла раненого проведать, — ответил Бородин.

— М-м… У меня такое впечатление, что это она надоумила вас документ потребовать. Вы где работаете?

Не знаю, почему я оробела.

— М-м, машинистка, — ответила я каким-то не своим голосом.

— Только и всего?

Он схватил меня за руку и поглядел на пальцы.

— Правильно, машинистка.

Мне показалось, что это его успокоило. Он еще раз пристально посмотрел на меня.

— Хорошенькая девушка, — нагло сказал он. — Только зубы неровные.

Я вопросительно посмотрела на Бородина. Он нахмурился, но промолчал.

— Советую обратиться в зубкабинет, — не унимался наглец. — Пусть подпилят.

Он расстегнул одну пуговицу на полушубке, засунул руку за пазуху и, вытащив маленькую красную книжечку, протянул ее Бородину.

Мне очень хотелось заглянуть в эту книжечку, которую держал перед собой Бородин, но было страшно. Мне казалось, что этот черный человек бросится на меня. Бородин взглянул на книжечку и сейчас же вернул ее.

— Прошу извинения, товарищ военюрист первого ранга, но надо было выполнить формальность.

— Конечно. Война, — процедил, сжимая спичку в зубах, военюрист и вдруг спросил: — Где ваш гараж?

— Во дворе, через дорогу.

— Пойдемте, — властно сказал командир дежурному врачу, и они ушли.

— Ну, что? — спросила я.

— Все в порядке, — ответил Бородин. — Старший следователь из штаба нашего фронта. Военюрист первого ранга. Исматулин Андрей Гафизович.

— Но разве вы не видите, что это не советский человек?

— Поди-ка, разберись… Просто неприятная личность… А вы еще сомневаетесь?

— Я не сомневаюсь, а убеждена, что это шпион, несмотря на все его документы. Вы должны его сейчас же арестовать.

— Наташа! — сказал Бородин, весело глядя на меня. — Несмотря на вашу молодость, вы уже прочли кучу романов со всякими злодеями и шпионами. И вы ужасно храбрая, но нельзя арестовать человека только потому, что вам не нравится его обращение. Других данных ведь нет?

— А то, что было в лесу?

— М-да… Это странно… Если только вам не приснилось… Но все же расскажите об этом комиссару штаба дивизии.

— Он далеко?

— В штабе. От вас рукой подать.

— Ну, прощайте. Я сразу туда.

— А я вечером буду у вас, — крикнул вдогонку Бородин.

Не заходя домой, я свернула в сторону и дошла до землянок штадива. Комиссар штаба Орлов был на месте и сразу принял меня. Выслушав, он сказал, что знает обо всех лицах, приезжающих из штаба армии или фронта, а про такого не слышал. Орлов дал мне записку и велел пройти к какому-то лейтенанту Иванову.

Но Иванова на месте не оказалось. Связной в его землянке сказал, что лейтенант уехал в армию. Чего это вдруг все поразъехались?..

Я ушла домой. Филатов еще не вернулся. Роксанов на своем складе. От папы пришло письмо. Он пишет, что по целым дням обо мне думает и очень беспокоится, потому что я нахожусь «под огнем», но утешает себя тем, что я приношу пользу. Бедный папа! Я написала ему, чтобы он не беспокоился. Ни под каким огнем я не нахожусь, но и пользу приношу, к сожалению, небольшую.

Вечером, в десятом часу, я опять пришла к землянке лейтенанта Иванова. Связной сидел у входа. Он сказал, что лейтенант приехал и прилег отдохнуть. Я решительно попросила его разбудить. Что он, в самом деле, разоспался? Тут важное дело, и нельзя спать ни одной минуты. Но связной ни за что не хотел будить и не пускал меня. Я перебранивалась с ним до тех пор, пока сам лейтенант не проснулся от шума. Он крикнул, чтобы я опустилась вниз. Землянка у него маленькая, он живет совсем один. Когда я вошла, было темно. Иванов чиркнул спичкой, чтобы зажечь лампу.

— Садитесь, Наташа, — сказал он. — Я сейчас зажгу.

Меня удивило, что лейтенант назвал меня Наташей, но когда лампа была зажжена, я увидела знакомое лицо — мы встречались на комсомольских собраниях.

— Здравствуйте, товарищ Иванов.

Он совсем беленький. И волосы, и брови, и глаза, и кожа — все у него какого-то одного, едва заметного цвета. Он сел за стол, но сейчас же встал, взял с койки шинель, надел ее и опять сел. В землянке было нетоплено.

— Ну, рассказывайте. Кто вас обидел?

Я почему-то засмеялась.

— Никто меня не обидел. А вы и обиды разбираете?

— Конечно, нет. Но ко мне частенько приходят с этим, думают, что я на все руки мастер.

— Меня, впрочем, и обидели тоже… Но вопрос куда серьезнее… Скажите, есть в штабе фронта военюрист первого ранга старший следователь Андрей Гафизович Исматулин?

Он нахмурился, в упор посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Есть или нет? — опять спросила я.

— Вы мне вопросов не задавайте, — сказал Иванов. — Лучше расскажите… В чем дело?

Я поняла, что с ним нельзя, как с другими. У него такая должность, что спрашивать должен он, а не его посетители. Я рассказала о том, что видела в лесу и в медсанбате. Он ни разу не прервал меня, а потом долго смотрел на маленькое оконце, не задавая никаких вопросов. Наконец, он сказал:

— Вы правы, что заподозрили неладное. Необычное поведение для командира, а?

— Вообще, для советского человека, — добавила я.

— Это-то и странно. Шпионы не любят выделяться, избегают всего необычного.

— Я подумала, что он играет роль важного начальника, образец которого видел в какой-то другой армии.

— Посмотрим. Говорите, толстый, черный, маленький?

— Да-да… Вы его видели?

Он опять не ответил.

— Мне не только любопытно, но даже важно знать, — сказала я, рассердившись, — что вы об этом думаете?.. И даже, что вы собираетесь предпринять… Я хочу быть совершенно уверенной, что к моему заявлению отнеслись серьезно и немедленно приступили к действиям.

Тут он улыбнулся, встал из-за стола, подошел ко мне и протянул руку.

— Спасибо, Наташа, милая…

— Давайте условимся, — сказала я. — Здесь, на фронте, у меня правило: я не позволяю называть меня милой… и всякими такими словами…

— Чудачество!

— Ну, правило такое… Прошу уважать.

— Ладно. Можете спать спокойно. Впрочем… Сегодня, пожалуй, не выспитесь… Я сейчас пойду в медсанбат и хочу взять вас с собой.

— Пожалуйста. Но этот Андрей Гафизович приходит только днем, к обеду… Ему, кажется, тамошние обеды понравились. Если завтра часов в двенадцать…

— Завтра будет поздно.

— Разве?.. Он что-то затевает?

— Не он затевает, а… мм… вообще, другое…

— Ну, и трудно с вами!

— Рядовой Рябинина! Не забывайте, что вы говорите с лейтенантом.

Я вскочила со скамьи и сразу почувствовала жар в лице — от стыда и досады. Это все моя гражданская привычка — так разговаривать. И нужно еще сказать, что Филатов и Роксанов меня разбаловали — они мне многое позволяют, чего совершенно нельзя позволять.

— Признаю себя виноватой, товарищ лейтенант.

— Ну, ладно… — он поежился в шинели, потом открыл ящик стола, вынул оттуда бумажный пакетик и протянул мне.

— Конфеты. Мне мама прислала. У вас нет такого правила, что конфеты — нельзя?

— Такого нет, — сказала я и взяла конфету. Она была, очень хорошая, шоколадная. Лейтенант опять сел. На лбу лейтенанта появились складки, он что-то обдумывал. Время от времени он протягивал мне конфеты. Мы съели полпакета в полном молчании.

— Мне бы только в одном убедиться, — наконец, сказал он, — в том, что этого раненого — Иванова… Ишь, тезка мой… в том, что его не эвакуируют до завтра.

— Исматулин не даст его эвакуировать, — ответила я.

— Обстановка может измениться в любую минуту. Пойдемте.

— У меня кончается увольнительная.

— Я потом дам вам записку.

Ночь была темная и холодная. Лейтенант Иванов поднял воротник шинели и сгорбился. Видно, он очень зябкий. Мы быстро вышли из леса. Патруль пропустил нас. Ветер сильно шумел и дул прямо в лицо. Лейтенант придерживал рукой концы воротника, закрывая рот, и молчал всю дорогу. Еще у околицы до нас донесся какой-то необыкновенный шум. По улице сновали люди, а двор школы весь был заполнен лошадьми и повозками.

— Что-то здесь предпринимается, — сказала я. — Утром тут было тихо.

— Подождем, посмотрим… — спокойно ответил Иванов.

Мы стали в стороне, наблюдая за происходящим. Шла погрузка. Какая-то девушка в телогрейке и брюках, шевеля электрической «дрыгалкой», то и дело освещала тетрадку, которую держала в руках. Повидимому, это был список.

— Повозка номер восемь, — кричала девушка. — Ответственный за восьмой комплект — Сидорова!

— Есть Сидорова! — слышался голос в темноте.

— Грузите ваш комплект!

Бойцы и санитарки выносили из дверей поклажу. Комплекты были очень странные, состоявшие из разнородных вещей. Тут были какие-то ящики, матрацы, костыли, бутыли в плетенках, мягкие тюки, железные печи… Все это ловко и быстро укладывалось на повозки — очевидно, была проведена не одна репетиция.

— Хороший эвакуатор, — одобрительно сказал Иванов.

Я подумала, что это, должно быть, и есть Зоя Молчанова, о которой мне говорил Бородин.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась: передо мной стоял ездовой Михайлов. Шинель его была надета внакидку, забинтованная рука висела на перевязи.

— Ой, товарищ Михайлов! И вас потревожили? Уезжаете?

— Нет. В часть выписали.

— Да что вы!.. — удивилась я. — Только положили…

— Санбат, видимо, откатываться будет, и всех раненых — в госпиталя. Ну, я малость пошумел… Не такая у меня рана, чтобы в далекий тыл забираться. Договорились в конце концов… Документа жду.

— Пожалуй, нехорошо, а?.. Вам лечиться надо.

— Свой фельдшер залечит. А я хлеб, сухари развожу… Из того тыла когда еще выберешься…

В это время женский голос стал звать Михайлова.

— Здесь я! — крикнул ездовой.

Сестра в белом халате выбежала из дому и, ежась от холода, подала ему бумаги.

— Вот вам направление, — сказала она. — А это записка фельдшеру — какие вам перевязки делать. Лучше до утра подождите. Еще есть, которые в часть, утром и пойдете.

— Нет, мне тут близко, — сказал Михайлов, пряча здоровой рукой бумаги в карман.

— Попросите врача Бородина выйти ко мне, — сказал сестре Иванов.

Она посмотрела на него с удивлением, ничего не ответила и ушла. Но спустя минуту на крыльце показался Бородин. Он увидел меня, кивнул головой и подошел. Я шепнула ему, кто такой лейтенант Иванов.

— Свертываемся в порядке тревоги, — сказал Бородин. — Должно быть, отход. Здесь остается передовой пункт, и я его начальник.

— Раненые пойдут вместе с обозом? — спросил Иванов.

— Нет. Они грузятся в армейские машины. А наш транспорт срочно отправлен в полковые медпункты. Как видите, это все указывает на предстоящие бои.

— Раненый Иванов уже в машине?

— Да. Между прочим, Исматулин здесь.

Я невольно вздрогнула. Иванов быстро спросил:

— Что он здесь делает?

— Сидит в кабинете у Чечикова. Кажется, хочет уйти вместе с санбатом. У него транспорта нет.

Иванов тихонько свистнул.

— Вот что, товарищ Бородин… Мне нужно посмотреть, каков он… Где кабинет комбата?

— Пойдемте, — сказал Бородин, но вдруг схватил Иванова за рукав и молча указал на крыльцо.

Исматулин вышел из дверей и стал выбивать свою трубку, стуча ею по перилам. Он пробыл на крыльце едва ли одну минуту. Его коренастая фигура сейчас же исчезла в дверях школы. Но, как видно, этого мгновения было достаточно для Иванова.

— Возвращайтесь в ДОП, Наташа, — сказал он. — Кстати, у вас есть попутчик — товарищ Михайлов.

Он вытащил полевую книжку, написал несколько слов, вырвал листок и протянул его мне. Я думала, что он написал Филатову о моей задержке, но это оказалась записка командиру комендантской роты.

— Записку передать немедленно. Знаете, где комендантская рота?

— Я там не бывала, но, конечно, найду… — Тут я отвела его в сторону и спросила: — В чем же дело? Кто такой Исматулин?

— Если не застанете самого командира роты, — сказал Иванов, глядя поверх моей головы, — отдайте записку политруку.

— Я вам одно, вы мне другое… Кто этот Исматулин?

Он вдруг стал рыться в кармане и пробормотал:

— Я и забыл, что захватил конфеты на дорогу. Вот, нате, они немножко помялись…

Я так возмутилась, что даже вскрикнула:

— Вы меня за ребенка, что ли, считаете? Как вы со мной обращаетесь?

Но он засмеялся, взял меня за руки и приблизил свое белесое лицо, вдруг показавшееся мне детски простым и хорошим.

— Наташенька, — сказал он, — милая… Хотя вы запрещаете, я все-таки вас так называю… Обещаю все рассказать, когда дело будет завершено. Но сейчас только одно: ваши подозрения подтвердились. Идите.

Я попрощалась с ним и пошла отыскивать Михайлова. В этом шумном, полном движения сумраке стоило отойти на один шаг, чтобы потерять человека. Но Михайлов сам нашел меня, и мы вместе вышли со двора.

— По дороге патруль ходит, — сказал Михайлов. — Нам бы пароль спросить.

— Я пароль знаю, — ответила я. — Слышала, как Иванов говорил. Пойдемте, будьте спокойны.

Мы прошли длинную улицу и вышли на дорогу. Ветер стал еще сильнее и студенее. Впереди раздался быстро приближавшийся шум мотоцикла. Я оттащила Михайлова к обочине. Мотоцикл пронесся мимо, и мне показалось, что это был Петя Роксанов. Я крикнула, но он не остановился.

Спустя несколько минут мы набрели на патруль. Я храбро шепнула: «Приклад», но все-таки нас не пустили.

— Пароль неправильный, — сказал патрульный.

— Что вы?.. Меня сюда пропустили по этому паролю.

— Тогда он был правильный. Полночь прошла.

Вот-те и раз! Кто мог думать, что за это время переменят пароль… Я была совсем обескуражена. Михайлов протягивал свою бумагу из медсанбата, но на патрульных это не подействовало. Не помогло и то, что один из них был знаком с Михайловым: приказ требовал задерживать всех не знающих пропуска. Нам скомандовали двинуться. Один из патрульных, ставший нашим конвоиром, шел позади.

Слезы душили меня. Вот как я воюю!.. Ушла на фронт, чтобы все силы отдать, жизнь свою положить за Родину, чтобы совершить какой-нибудь необыкновенный подвиг, а на деле что получилось?.. Сначала нехитрая работа на машинке в безопасном месте, вдали от переднего края, а теперь — нарушение воинской дисциплины. Я ушла из расположения свой части, задержана на дороге, и вот иду темной ночью в неизвестное место, и человек с винтовкой наперевес шагает позади меня…

Я обернулась и спросила у конвойного:

— Куда вы нас ведете?

— Известно куда, — ответил он, — в комендантскую роту.

Нет худа без добра. Мне как раз туда и нужно было.

В лесу стоял шум, слышалась команда. Видно, и здесь шли сборы.

— В другое время до утра продержали бы, — сказал Михайлов, — а теперь все на ногах, начальство в полном составе, в момент разберутся.

Он оказался прав. Нас ввели в землянку, которая была полна людей. Был здесь и командир роты. Он покачал головой и сказал:

— Ай-ай, девушка… Зачем так поздно гуляете?

Вместо ответа я протянула ему записку Иванова.

— Это другое дело, — сказал он прочтя. И прибавил, взглянув на меня успокоительно, хотя я не знала, что содержится в записке:

— Сейчас будет исполнено.

Михайлов подал ему направление из медсанбата, которое тоже было найдено в полном порядке. Нас отпустили, сообщили пароль, и мы заспешили по лесным дорожкам в штаб тыла.