Опять ночью немцы бросали осветительные ракеты, но из пулемета не били. Я сегодня ходила в прачечный отряд, отнесла заготовленные бланки. Работа в этом отряде очень трудная. Девушки, но есть и пожилые женщины, от зари до зари стирают, вываривают, сортируют, штопают, валят деревья в лесу, пилят, рубят, ведрами таскают воду из реки. Возятся с бельем под продувным брезентовым навесом, потому что в землянках и шалашах, в которых женщины спят, темно и тесно, стирать нельзя. Они все пришли сюда добровольно, чтобы помочь Красной Армии. Начальник отряда, старик-интендант Ситников направляет весь этот поток, распределяет работу, учитывает, записывает, складывает, проверяет… Он единственный мужчина и очень строгий. Не позволяет никому отлучаться и не допускает близко посторонних, особенно сержантов. Почему-то он считает, что сержанты опасны для женской нравственности. Но он напрасно беспокоится: никому в голову не идут никакие сержанты, все падают с ног от усталости и после ужина сразу же валятся на постель. Спят в ряд, тесно прижавшись друг к дружке, на холсте, покрывающем хвою, разбросанную по земляному полу. Сюда привозят грязное белье и тут же обменивают на чистое. Я посидела с починщицами и, слушая их рассказы (очень страшные, про Гитлера), тоже починила немного белья. Вдруг появился санитарный врач. Это женщина, по фамилии Сабурова, военврач третьего ранга. Она нашумела, потребовала, чтобы достали утюги, потому что белье надо не катать, а гладить, сделала выговор Ситникову за то, что не строго отделяется чистая половина от грязной, осмотрела прачек…

Мы вышли вместе. Я спросила, довольна ли она прачечным отрядом. Сабурова ответила, что решительно недовольна, несмотря на героическую работу девушек.

— В тылу, — добавила она, — есть приготовленные для фронта стиральные машины и все оборудование для передвижных механизированных прачечных. Работа очень облегчается и ускоряется.

— Почему же это оборудование сюда не везут? — удивилась я.

Она ответила не сразу:

— Мне кажется, по двум причинам. Во-первых, есть более важные предметы, которыми загружают транспорт: боеприпасы, продовольствие, зимнее обмундирование… Враг ведь напал внезапно…

— А во-вторых? — допытывалась я, видя, что она замолчала.

— Во-вторых… — повторила Сабурова, — это уже моя собственная догадка… может быть, и не стоит сейчас возить такое, что не экстренно необходимо… мы ведь отступаем…

— Довольно уж нам отступать! — вырвалось у меня.

Сабурова рассмеялась и обняла меня за плечи.

— Много ты отступала?

— Дело не во мне. Я тут всего две недели… А наша дивизия, как рассказывают, за полтора месяца боев уже несколько раз оставляла свои позиции.

— Наша дивизия вот уже вторую неделю стоит на месте и не пускает врага к Москве.

— Я вообще говорю… Везде отступают, на всех фронтах. Когда этому конец будет?

— Плохие мы с тобой стратеги, — сказала Сабурова, — наше командование все предусматривает. И новейшую технику для обслуживания мы получим, когда время придет. Будь спокойна.

Мы дошли до леса. На опушке каждый день другая картина: недавно здесь шла полуда кухонных котлов, теперь готовили печи-времянки и железные трубы для землянок. Стук молотков по жести слышен был даже в деревне. Я сказала, что эти приготовления указывают на то, что мы собираемся зимовать на одном месте, но Сабурова возразила:

— Если бы это было так, то печи строили бы из глины и кирпича, а не железные, которые легко переносить. А вообще, — добавила она, опять рассмеявшись, — лучше нам не гадать, все равно не догадаемся.

Ей еще нужно было обследовать хлебопекарню, и мы расстались у нашей землянки.

Мне хотелось рассказать Филатову о работе прачек, но его не было в ДОП — майор уехал на военную игру, а Петю Роксанова работа прачечного отряда не интересует. Петя рассказал мне, что ездового Михайлова обстреляли на дороге. Старик погнал лошадей и выпустил всю обойму по кустам. А когда примчался на склад, оказалось, что он ранен в плечо. Теперь Михайлов в санбате. Лес прочесали, но никого не нашли.

Остаток дня я сидела у себя и печатала. Как много накопилось разных ведомостей и донесений!