Утром было два градуса тепла. Небо темное, низкое. Ветер. Петя Роксанов весь день был сам не свой: пришло письмо от товарища, который выбрался из Днепропетровска в последний момент, перед самым появлением немцев. Родители же Роксанова, видимо, не успели уехать и остались в городе. Тревога за их судьбу не оставляла Петю, он даже отвечал невпопад. Мне, может быть, не следовало об этом заговаривать, но очень захотелось его утешить, и я пробормотала что-то несуразное — дескать, не все же погибают, стариков не будут трогать. Это было глупо, и он ничего не ответил. Но его глаза за стеклами больших круглых очков посмотрели на меня с такой теплотой и благодарностью, что, видно было, его обрадовало мое участие. Интересно посмотреть на него, когда он без очков. Но он их никогда не снимает.

Петя принес мне целый ворох ведомостей, я дотемна сидела и печатала. Это уже не первый раз, как будто я в артскладе работаю.

Вечером приходил доктор Бородин, главный хирург медсанбата. Филатова не было, его вызвали на командный пункт, а мы с доктором и Роксановым долго сидели за чаем.

Бородин говорил, что работы в лазарете теперь немного: затишье… Но противник усиленно ведет разведку — быть немецкому наступлению. Бородин уговаривал меня пойти в сестры, но эта профессия мне не по душе.

— Напрасно, — убеждал Бородин. — Не думайте, что сестры только и делают, что сидят у изголовья раненых и читают им письма из дому. Так на картинках рисуют. Это работа сложная, боевая… У нас есть сестра, вернее военфельдшер, Зоя Молчанова, энергичная девушка. Доктор Чечиков, командир батальона, сделал ее своей помощницей, без нее он бы не справился.

— Разве так трудно справиться с вашим батальоном? — спросила я.

— Еще бы… Ведь нас только двое мужчин: я да комбат. Все остальные — врачи, сестры, фельдшера — женщины.

— Ну и что же?.. По-вашему женщина плохой работник?

— Наоборот. Превосходный работник… если взять ее в отдельности… Но когда они все вместе, надо быть не Чечиковым, а Суворовым, чтоб командовать такой частью.

Тут я рассердилась и сказала, что в библиотеке моего отца есть юмористический журнал «Стрекоза» за 1879 год. Там написано примерно то же самое. На это Бородин ответил, что я не понимаю юмора, а я сказала, что его юмор опоздал на шестьдесят лет и что теперь нужен такой юмор, которым можно винтовки заряжать. Мы бы еще долго спорили, если бы Роксанов нас не прервал. Он сказал, что удивляется, почему Чечиков держит лазарет в деревне, когда все тыловые части ушли из населенных пунктов и расположились в окрестных лесах.

— Таков дух медсанбата, — сказал Бородин. — Это избалованное учреждение постоянно нуждается в опеке. Кто-то должен ему выбирать место, устраивать, рыть землянки. Впрочем, это было поручено саперной роте. Но Чечиков представил такой план подземных палат, изоляторов, ванных комнат и коридоров, что командир саперной роты схватился за голову и крикнул: «Так это же Метрострою на полгода работы! Вы бы еще мрамор потребовали!» И до сих пор Чечиков планирует.

Потом разговор зашел о фашистских зверствах. Через тылы проходят люди, бежавшие из занятых немцами районов, и рассказывают о таких ужасах, которые способны потрясти самого бесчувственного человека.

Я вспомнила о Петиных родных в Днепропетровске и, невольно содрогнувшись, посмотрела на него.

— Зачем все эти ужасы?.. Какая тут цель? — спросил он, глядя в темный угол.

— Они хотят таким образом уничтожить коммунизм, — ответил Бородин.

— Чем больше зверств и жадности у врага, — сказал Петя, — тем сильнее будет сопротивление. На свете есть совсем простые вещи… Они живут в сердце и никогда не уйдут из сердца… Выгляните сейчас из землянки… Молчаливый, окутанный тьмою березовый лес, в небе медленно движутся густые тучи — русские тучи… Из деревни доносится хоровая песня — наша песня… А утром встанет туманная заря, серая дорога протянется в родную даль… Пусть все это сейчас осеннее, полуживое — оно кровное наше, это — Родина.

Бородин молча кивнул, но мне не понравились Петины слова.

— Не в березах и не в зорях дело, — сказала я. — Туманные зори, леса, дороги, чудесные дали — все это есть и в других странах. Родина — это прежде всего люди. Очутись мы, советские люди, на луне, и луна сделалась бы частью нашей Родины. Вы согласны?

— Конечно, согласен, — улыбнувшись, ответил Петя.

В это время вернулся с командного пункта Филатов и сказал, что утром поедет на военную игру. Он приказал тушить свет и ложиться спать. Но сам же удержал Бородина. Они долго и громко разговаривали, не давая мне заснуть. Доктор Бородин молодой, ему нет и тридцати, а Филатову за пятьдесят. По службе у них мало общего, но они оба из одного города и любят вспоминать родные места. Филатов там был председателем райисполкома.