Дивизия благодаря обильной подаче боеприпасов далеко отбросила противника и укрепилась на новых рубежах. Наши части помогли и соседней дивизии. Шоссе, которое немцы особенно яростно защищали, уже окончательно очищено. Сразу же по этой дороге двинулись штаб, политотдел, медсанбат, склады ДОП. Но еще до того, как штаб погрузился на машины, мы с Фисой пришли туда с нашими вещевыми мешками и винтовками. Нас назначили в полк к майору Сергееву. Мы хотели пойти пешком, прямо через болото, но выяснилось, что полк ушел вперед на двадцать километров. Мы вышли на дорогу и сели в машину, которая везла спрессованное сено. Взобравшись на тюки, мы стали обозревать местность. И сами мы тоже служили предметом обозрения для всех встречных.

Скоро к нам присоединилась и Клава Мухина. Она стояла на дороге, выбирая такую машину, где можно поспать. Очевидно, спрессованное сено ее устраивало. Мы помогли ей взобраться наверх, и она немедленно растянулась на сене. Вещевой склад еще не передвигался, но ее послали заменять заболевшего санинструктора в роте связи. Клава — ужасный увалень, но я видела, как она на своей спине таскала по болоту пострадавших, и стала к ней лучше относиться.

Я еще не чувствовала себя снайпером, боевиком, воином. Штабное предписание, которое лежало у меня в кармане, едва ли давало мне право на это. Может быть, через месяц-другой, когда я побываю в огне и уничтожу несколько гитлеровцев, у меня будет чувство равенства со всеми бойцами, и я, не боясь насмешек и твердо глядя в глаза людям, буду отвечать, что я снайпер. У Фисы, как видно, не было никаких волнений. Впрочем, она уже и раньше воевала. И ее назначали старшей, а меня — снайпером-наблюдателем. Но Фиса сама говорит, что я стреляю так же метко, как и она. Навстречу попадалось много машин. Бойцы, сидевшие в них, махали нам пилотками и выкрикивали всевозможные приветствия, иногда очень смешные. Фиса немедленно отвечала своим зычным голосом, который перекрывал все шумы и голоса на дороге. И каждый раз после ее ответа доносился дружный хохот промчавшихся бойцов. Это было веселое путешествие. То есть, оно могло быть веселым, если бы я не думала совсем о другом… Я, конечно, думала о другом… Оглядывая встречные машины, я смотрела, не везут ли в одной из них Петю Роксанова?.. Санитарных машин было особенно много. Некоторые были с брезентовыми будками на кузовах, другие — открытые… Но даже в открытых невозможно было за несколько мгновений разглядеть людей, которые там лежали. Каждый раз мне чудилось, что я узнала Петю, и каждую машину я провожала долгим и тоскливым взглядом. А на самом деле, он не мог быть ни в одной из этих машин. В полковых медпунктах не задерживают раненых. Шоссе освободилось еще ночью, прошло много времени… Конечно, его давно уже эвакуировали.

Небо было совсем чистое, нежное, молодое… Утреннее солнце обдавало нас веселым теплом. Встречный ветер был сильный, но тоже теплый. Мы доехали до развилки и повернули направо. Тут шоссе было немощенное, узкое. Начался овраг. Я вспомнила рассказ Белкина и стала вглядываться в дорогу. Действительно, часто попадались воронки, которые надо было объезжать, но как могла я узнать то место, где Петя и его бойцы чинили под огнем машину?

Полк майора Сергеева был как раз левофланговый. Дорога пошла лесом. Шофер остановил машину возле одной из просек и сказал, что нам надо слезать. Мы с Фисой слезли, а Клава поехала дальше.

Командира на КП не было, нас принял начальник штаба подполковник Груша. У него на левом глазу была повязка, и сам он как будто вырос — он мне показался даже худощавым. Вглядываясь в меня и припоминая, он спросил:

— Послушайте, где я вас видел?.. — И тут же вспомнил: — Наташа… Конечно, Наташа… Опять на передний край… Смотрите-ка, мы все время встречаемся. Хорошо бы встретиться в последний день войны, а?

Мы с Фисой согласились, что это было бы хорошо. Он приказал занести нас в списки полка и выдал путевки в первый батальон, штаб которого располагался в пяти километрах к западу. Мы отправились туда, нашли штабную, еще недостроенную землянку и спросили комбата. Нам указали на командира, который сидел за столом и писал. Он попросил нас подождать две минуты. Мы стояли возле стола и ждали. Мой наметанный глаз дал мне возможность без труда определить, что комбат писал стихи. Я даже прочла справа налево опрокинутые буквы:

Комбат, видимо, искал рифму на слово «пылает». Он кусал губы и постукивал карандашом по столу. Я тоже невольно стала искать рифму. Пылает, играет, лает, бывает, кто его знает… Кто его знает, какое слово ему было нужно… Я не решилась подсказать. Наконец, видя, что дело затягивается, он отложил листок, прикрыл его полевой сумкой и спросил, зачем мы пришли. Мы протянули ему наши препроводительные, и он сказал, что это чудо как хорошо, он и раньше слыхал о женщинах-снайперах, и выразил надежду, что мы не будем отставать от мужчин. Мы пообещали. Он сказал, что направляет нас в первую роту. Это самая лучшая рота в полку и, может быть, не только в полку. Мы спросили, как найти эту замечательную роту. Он ответил, что роту найти не так просто, но что командир этой роты сидит тут же, за столом. Так как, кроме него, никого за столом не было, мы стали оглядывать другие столы. Тогда он рассмеялся и сказал, что это он и есть командир первой роты капитан Каменщиков. Сейчас он заменяет комбата, который выехал в дивизию на совещание. Он прибавил, что комбат вернется к вечеру, после чего мы отправимся в роту. Нам приказано было пойти на кухню пообедать, а затем разрешалось отдохнуть и поспать.

Мы откозыряли и пошли искать кухню. Фиса нашла ее сразу, по запаху. Впрочем, обед еще не выдавали: батальонные продработники и повара были заняты, так как из дивизии приехал какой-то начальник и проверял продсклад.

Мы сейчас же увидели этого начальника. То был Белкин. Он вышел из длинной серой палатки возле кухни в сопровождении целой группы людей, которым что-то объяснял. Увидев меня и Фису, он быстро подошел к нам.

— Вы были у Роксанова? — спросил он.

— Нет… Где?.. Он близко?

— Он теперь на передовом пункте медсанбата. Я только что приехал оттуда.

— И… что?..

— Его будут эвакуировать по воздуху. Там расчищена посадочная площадка и вызван самолет. Их три раненных командира, которые…

— Но что с ним?.. Он будет жив?

— Да! Я говорил с Бородиным. Он сам оперировал и уверен, что опасности уже нет. Но раны тяжелые, едва ли Роксанов вернется на фронт.

— Где это?.. Как пройти?

— У, далеко… километров шесть… Но мы сейчас устроим…

Он подозвал одного из снабженцев и сказал ему:

— Нужно подбросить этих девушек в село Дядино… Срочно… Можете помочь?

Оказалось, что в село Дядино идет цистерна за горючим. Интендант предложил нам примоститься как-нибудь. Мы с Фисой нашли эту цистерну, и обе влезли в кабину шофера. Я сидела на коленях у Фисы. Шофер был угрюмый человек, недовольный нашим соседством. Он всю дорогу не проронил ни слова и вел машину очень медленно. Вдруг он остановился среди леса, заявил, что приехали и предложил нам «выкатываться». Фиса спросила его, куда он приехал. Он ответил, что это военный секрет. Тогда Фиса так гаркнула на него, что он чуть не вывалился из кабины. Он сказал, что в кустах расположился заправочный пункт, село Дядино в километре отсюда за опушкой, а медсанбат по ту сторону села. Нам ничего не оставалась, как выйти из кабины и пойти дальше пешком. Мы вышли из лесу и увидели деревню. До нее было не близко, и мы ускорили шаг.

Здесь, видимо, и был передовой пункт медсанбата: девушки в белых халатах сновали взад и вперед. В одной из них я сразу узнала Зою. Она шла нам навстречу, на ходу делая какие-то заметки в тетради. Увидя нас, Зоя резко остановилась, и мне даже показалось, что она вздрогнула. Мы подошли к ней. Я не вымолвила ни слова. Грустное лицо Зои испугало меня.

— Ну, как? — задала вопрос Фиса. Она спросила, конечно, о Пете. Голос ее был спокоен, но я заметила, что она строила предостерегающие гримасы, указывая на меня глазами.

Зоя заглянула в свою тетрадку и сказала:

— Я хожу по дворам, собираю эпидемиологические данные, тут у немцев заразные болезни были.

— Зоя! — крикнула я не выдержав.

Она опять посмотрела на меня с сожалением, потом вдруг крикнула: «А может быть!..» и, неожиданно перескочив через низкий плетень, побежала по огороду. Мы бросились вслед за нею.

Я ничего не понимала, какие-то обрывочные мысли едва достигали сознания: усилием золи я гнала прочь все мои догадки. У нас с Фисой были винтовки, шинели и вещевые мешки, Зоя же была без всякой нагрузки и бежала так быстро, что мы не могли ее нагнать. Перебравшись еще через два плетня, Зоя взбежала на пригорок и помахала нам рукой. Мы, наконец, подбежали к ней.

— Они еще здесь! — крикнула она. — Бегите, авось поспеете, там Роксанов.

Далеко, среди поляны, покрытой свежей травой, темнел самолет, а возле него копошились люди. Я сейчас же пустилась вниз с пригорка, но Зоя ухватила меня, за рукав, притянула к себе и крепко поцеловала.

— Приеду в твой полк, увидимся, — быстро проговорила она, выпуская меня из объятий. — А теперь прости, я на работе.

Кивнув ей головой, я побежала дальше.

Почва была вязкая и скользкая, но, чем дальше, тем становилось суше. Когда мы были в ста шагах, раздался рев мотора, и самолет медленно стал выруливать. Мы побежали изо всех сил, крича и размахивая пилотками. Но рев мотора заглушал наши крики. Я бежала вперед, поддерживая болтавшуюся сумку, вполне сознавая, что уже поздно, что задержать самолет я не могу и не имею права, но все-таки я бежала и кричала, а Фиса, повернув в сторону и очутившись перед кабиной летчика, отчаянно замахала руками. Мотор вдруг умолк. Несколько санитаров с носилками и медсестра стояли в стороне, изумленно глядя на меня и Фису. Это был самолет с закрытой кабиной для пассажиров и кабиной для пилота, окруженной стеклами с боков и сверху. Летчик отодвинул одно стекло, и спросил тревожно:

— Что случилось?

— Самое простое дело, — крикнула Фиса. — Девушке надо попрощаться со старшим лейтенантом.

Санитары громко рассмеялись, а летчик был так поражен нашей дерзостью, что сначала не нашел слов, а потом крикнул рассердившись:

— Уходи с дорожки, дура! Раздавлю!

Но Фиса не ушла и заявила летчику, что если самолет и двинется дальше, то только через нее.

А я подбежала, тяжело дыша, к самолету и стала стучать по корпусу, сама не зная, для чего я это делаю.

Сестра приказала санитару подставить табурет, я вскочила на него, а дверь кабины открыл кто-то изнутри. Я заглянула в кабину. Там было темно и сначала я никого не увидела. Но, присмотревшись, я разглядела всех. Их было трое, и они лежали рядом, укрытые одеялами. Петя Роксанов лежал посередине.

— Петя, — сказала я, задыхаясь. — Я тебя люблю!

Он смотрел на меня благодарными глазами. Он был без очков, и я видела, как слезы задрожали в его ресницах. Потом он бросил взгляд по сторонам. Ему было неловко. Но его соседи, как по команде, закрыли глаза и притворились, что спят.

— Я, может быть, не вернусь, — сказал Петя. — Но я буду помнить.

Стояла тишина. Молчали раненые, молчал летчик, и Фиса, и санитары. Молчало все огромное поле, и дальний лес, и птицы в небе. Я смотрела на Петю и ничего не могла сказать, кроме того, что уже сказала.

— Мы встретимся после войны, — зашептал он. — Как это интересно, правда?.. Веселая страна, небо над нею ясное и мирное, по вечерам огни, песни, музыка. Это будет?

— Конечно, будет.

— Я и сам знаю, что будет. Будем ли мы?

— И мы будем, — сказала я.

— И мы будем, — повторил он.

В это время раздался оглушительный рев. Летчик, потеряв терпение, запустил мотор. Я помахала рукой и спрыгнула на землю. Фиса оттащила меня в сторону. Самолет сделал разбег и оторвался от земли. Я долго смотрела ему вслед, даже когда он скрылся из виду. Потом я оглянулась. Санитары и сестра уже ушли. Мы с Фисой стояли посреди поля.

— Ну что ж… — сказала Фиса. — В роту?

— В роту, — ответила я.

И мы пошли нога в ногу по зеленому солнечному полю.