Опять раздался шум, топот, крики… Громкий голос прогремел вблизи:

— Вставай!.. Все на улицу!

И другие, дальние и близкие голоса повторили эту команду.

Я крикнула:

— Фиса!

Она уже сидела на своей койке.

— Не понимаю, что это за проклятый санбат! — возмутилась она. — Спать не дают!

Я уже надела шинель.

— Скорее, Фиса, вызывают.

— А мы при чем?.. Мы тут гости. Я спать буду.

Она опять укрылась одеялом.

В самом деле, мы ведь не в своем подразделении. Как нам относиться к этой команде?

Полы палатки отодвинулись, и заглянул какой-то санитар.

— Кто тут дрыхнет?.. Вы что?.. Выходи!

— К нам не относится, — сказала Фиса. — Мы не штатные.

— Все равно — штатные, нештатные… Все живые люди на улицу!..

Фиса быстро оделась, мы вышли из палатки и побежали. Дождь все еще моросил. Воздух был какой-то посеревший, крапчатый… «Улицей» называлась небольшая утоптанная поляна, на которой обычно проводились занятия и собрания личного состава. Здесь было уже много людей. Стояли тесно друг к другу, но без всякого строя, тихо переговариваясь между собой. Зои не было видно. Раздалась команда: «Смирно». Перед всей группой появились командир Бородин и политрук Кравцов.

Бородин сказал:

— Товарищи, есть приказ командира дивизии направить всех людей, кроме дежурной медицинской группы, в распоряжение начальника тыла для особо важной работы. Слово по этому поводу имеет товарищ Кравцов.

У Кравцова был голос негромкий, но взволнованный, проникающий в душу.

Он сказал, что дивизия вышла на важные позиции, которые контратакуются противником днем и ночью, и что наши части израсходовали большую часть запасов, не получая новых из-за распутицы. Все дороги затопило, не проходят ни машины, ни повозки. Состояние грунта таково, что в нашей полосе и самолет нельзя посадить. Мы тут находимся в тылу именно для того, чтобы подавать нашим бойцам все, что им необходимо… подавать во всякое время и во всякую погоду; в распутицу, в бурю и в грозу, всеми способами, какие только возможны. Со вчерашнего вечера уже идет переброска припасов вьюками на лошадях, но расход огневых средств намного больше поступления. Приказано организовать переноску припасов пешими людьми. На эту трудную работу выходят все в тылу дивизии — саперы и связисты, складские работники, пекаря, прачки, ездовые, почтовики, транспортники…

Кравцов выразил твердое убеждение, что работники медсанбата не пощадят своих сил для выполнения боевой задачи во славу нашей Родины.

После этого он отдал приказ строиться по два в ряд. Мы с Фисой стали, конечно, вместе. Кравцов впереди крикнул коротко: «арш», и колонна двинулась вперед.

Тропинки в лесу были скользкие, пересеченные выступившими наружу корнями. Местами земля, густо покрытая прошлогодними листьями, как бы проваливалась в какие-то чмокающие ямы… От этого мы быстро потеряли строй, но все-таки шли дружно. Я и Фиса держались за руки. Лес был очень длинный, мы шли больше двух часов. Наконец, наш отряд подошел к опушке. Здесь, между деревьями, мы увидели множество людей, стоявших цепочкой, как в очереди. Кравцов подвел нашу колонну к небольшой группе командиров. Рядом с ними два стрелка держали поводья оседланных лошадей.

— Команда медсанбата в вашем распоряжении, — сказал кому-то Кравцов.

— Слушать инструкцию, — раздался голос, который я сразу узнала. Это был Филатов. Взобравшись на одну из лошадей, вероятно, для того, чтобы мы могли его видеть, он сказал, что непроезжие места начинаются сейчас же за опушкой. Двигаться надо только по коридору между вехами, которые установлены саперами. Это бывшая дорога. Не отклоняться в стороны — там можно увязнуть. Непроезжая дорога длиною всего в два километра. На один рейс туда и обратно дается час двадцать минут. Каждый человек должен сделать восемь рейсов. Среди дня будет дан отдых, тоже на один час двадцать минут. По ту сторону ждут люди, которые примут наш груз.

Мы с Фисой привязали куски бинта к ушкам сапог и обмотали эти куски над коленями, чтобы не потерять сапоги, если увязнем. Потом нас выстроили в затылок и велели получать груз.

Около автоцистерны выдавали бензин. Его разливали по бидонам. Мне дали два бидона, а Фисе один. Но у нее был громадный бидон без ручек и носить его надо было на плече или на голове — как хочешь… А мои бидоны были маленькие и с ручками. Я протянула через ручки поясной ремень и прочно защемила замок пряжки. Мне помогли взвалить это сооружение на плечо, и я пошла вслед за Фисой. Ух, как врезался ремень в плечо! А нужно было так пройти два километра… Фиса несла свой бидон на плече, придерживая его обеими руками, крупно и решительно шагая.

— Фиса, подожди! — крикнула я. — Давай вместе…

Она остановилась, поджидая меня. Очень хороший товарищ — Фиса. И там, на курсах, она постоянно мне во всем помогала, добродушно надо мной посмеиваясь. Она гордилась своим сибирским происхождением, но называла себя не сибирячкой, а чалдонкой, считая это название более выразительным.

— Подложи под ремень что-нибудь, — сказала она. — Вопьется ведь…

— Носовой платок, что ли?

— Лучше индивидуальный пакет.

Мы вместе кое-как ухитрились подсунуть под ремень пакет и пошли дальше.

Впереди стояла сплошная полоса тумана. Лес остался позади, земля была влажная, но крепкая. Направление мы узнавали по людям, шедшим впереди. В двух-трех шагах они были хорошо видны, а дальше фигуры расплывались и исчезали в тумане.

Вдруг я невольно вскрикнула. Ноги мои провалились в какую-то липкую, медленно опускавшуюся массу.

— Начинается, — сказала Фиса.

Да, это началось. Уже невозможно было итти прежним шагом. Ноги надо было вытаскивать с усилием, стараясь не поскользнуться. Меня шатало из стороны в сторону.

— Главное, не останавливайся, — посоветовала Фиса. — А то врастешь.

Плохо, что у меня были просторные сапоги. При каждом шаге я должна была производить ступней вращательное движение, чтобы вытащить из грязи сапог. Впереди себя я видела только одну Фису, которая, может быть, задерживалась нарочно, чтобы я не отстала. Бидоны попеременно ударяли меня то в живот, то в спину. Но хуже всего был запах бензина. Этот отвратительный запах душил меня. Я шла, отвернув голову к свободному плечу, ловя сырой болотный воздух, но никуда нельзя было уйти от кружившего голову запаха. Я раньше не замечала за собой такого отвращения к бензину. Чтобы отвлечься, я считала шаги, потом пробовала мысленно декламировать стихи, напевать песенку… Хоть бы этот проклятый туман рассеялся! Можно было бы смотреть на людей, видеть вдали сухой берег, небо, предметы по сторонам… В этом густом мареве я потеряла даже Фису. Я шла одна в тумане среди каких-то возникающих и исчезающих теней, с двухпудовой ношей, с разламывающимся от боли плечом, увязая и шатаясь, почти теряя сознание от тошнотворных паров бензина.

— Трудная тебе выпала минута, Наташа! — сказала я самой себе. Сказала и засмеялась. Ясное сознание сразу вернулось ко мне. Это хороший прием разговаривать с собою.

— Может быть, она и трудная, — ответила я себе, — но полезная. А всякие запахи — это самовнушение… Если можно внушить себе отвращение, то можно внушить и безразличие… Ну-ка!.. Нет никакого бензина… Это чистая вода в моих бидонах.

И опять мне стало смешно от моих ухищрений. Что происходит?.. Мне поручено важное дело, и я должна это дело выполнить… Раз… Два… Раз… Два… Вот и все.

Я так долго шла, повторяя «раз, два, вот и все», что и не заметила, как кончилось болото. Вдруг я обнаружила, что иду по твердой земле. Впереди стояли люди. Это вытянулась очередь к бензиновым бочкам на повозках. Какой-то солдат снял с моего плеча бидоны и один за другим опорожнил их, опрокинув над бочкой. Пустые бидоны он мне, к сожалению, вернул. Я отошла в сторону, стала искать Фису и удивилась, увидев ее в очереди. Оказывается, я ее обогнала.

— Ты уже здесь, московская барышня? — удивилась Фиса. — Молодчина!

Я тряхнула головой с победоносным видом. Но в то же время с ужасом подумала, что бидоны опять наполнят бензином. Дожидаясь Фису, я поставила на землю бидоны, отошла от них и присела на сухой бугорок. Мне казалось, что все будет хорошо, если исчезнет бензиновый запах.

Еще семь рейсов! Нет, семь с половиной, ведь еще обратно итти… Ну, обратно легче…

Подошла Фиса, размахивая своим огромным, теперь пустым бидоном.

— Давай попросим, — сказала я, — чтобы нам другое дали. Будем патроны носить. Я ненавижу бензин.

— Патроны лучше, — согласилась Фиса.

Мы пошли в обратный путь.

— Туда и обратно дают час двадцать, — сказала Фиса. — Пополам это сорок минут в одну сторону.

— Пополам неверно, — подумала я вслух. — Считай с грузом — пятьдесят минут, обратно без груза — тридцать.

— А разве прошло пятьдесят минут?

Мы решили, что прошло не больше чем полчаса.

— Ну, тогда мы сделаем десять рейсов! — вскричала Фиса.

От этих слов у меня холод прошел по спине.

— Мы сделаем, конечно, не меньше восьми, раз такой приказ, — ответила я. — И больше, если сможем… Но не сможем, Фиса…

— Что?.. Тяжеленько?

— Тяжело, — созналась я.

— Это первый рейс тяжело. Потом увидишь, легче станет.

— Да, конечно, — неуверенно подтвердила я.

Туман рассеялся. Широкое пространство, с трех сторон уходившее за горизонт, а с одной стороны ограниченное лесом, блестело под облачным небом бесчисленными озерами и лужами. По окаймленной вехами полосе пробирались люди. Одни возвращались, как и мы, с пустой тарой, или вовсе без тары. Другие шли навстречу, сгибаясь под ящиками, мешками, бидонами… Были здесь и навьюченные лошади, которых вели в поводу люди тоже с вещевыми мешками за спиной.

Наконец, мы опять ступили на твердую землю.

— Смотри-ка, — сказала я. — Видишь Филатова?

— Не знаю я здесь никого, — ответила Фиса.

— Начальник тыла. Он еще верхом на лошади инструкции давал.

— А… Ну?

— Рядом с ним комиссар дивизии. — Я назвала его фамилию. — Он пошлет нас в полк.

Фиса посмотрела на меня, вытаращив глаза.

— Чего же стоишь?.. Там дерутся, а мы, снайперы, чем занимаемся?.. Бежим к нему!

— Бежим!

Мы поставили на землю бидоны, упрятали под шапки растрепавшиеся волосы, поправили гимнастерки, вымыли в луже сапоги…

Я первая заговорила:

— Товарищ полковой комиссар, разрешите обратиться.

— Ну?

— Я Рябинина, снайпер. А это моя напарница Анфиса Куликова, она уже выздоровела. Мы просим назначить нас в полк.

Комиссар оглядел нас.

— Почему у вас сапоги чистые?.. Вы тут таскали что-нибудь?

— Как же, таскали.

— Так идите еще таскать. Не к спеху снайперы.

Я ушам своим не поверила.

— Товарищ комиссар! — изумилась я. — Вы сами говорили, что снайпер стоит целого взвода.

— Может быть, вы и батальона стоите, — улыбнувшись, ответил он. — Но всему свое время. Сейчас нужны носильщики! Марш на работу!

Мы с Фисой повернулись и отошли строевым шагом.

Что ж… носильщики, так носильщики… Всему свое время.

Автоцистерны на месте не оказалось. Она ушла за бензином. Мы обрадовались, сдали бидоны и побежали к одному из пунктов, где выдавали боеприпасы.

Я еще издали узнала старшину Огородникова. Он стоял на грузовике среди ящиков. На нем была только нательная рубаха с засученными рукавами, он упарился и сбросил гимнастерку.

Мы стали в очередь.

— Что дают? — крикнул кто-то сзади, вызвав кое-у кого смех.

— Дают пятидесятимиллиметровые мины, — серьезно ответил какой-то сержант впереди меня. — Кому ящик, кому — два.

— От чего же зависит?

— От комплекции. Кто щупленький, больше одного не получит.

Возле грузовика вспыхнул спор.

— Что ты мне два кладешь? — кричала какая-то женщина, — Гляди, связисту один дал. Не донесу!

— Донесешь! — кричал ей в ответ Огородников. — У вас в военторге народ упитанный. А связист только из госпиталя. Я тут всех знаю.

Когда я подошла, он любезно улыбнулся и поставил мне на плечо легкий ящик. Это меня рассердило. Я потребовала, чтобы он поставил еще один ящик, и отошла, пошатываясь. Ну и тяжесть!.. Но я знала, что если бы на месте Огородникова был Петя Роксанов, он не стал бы любезно улыбаться, а строго посмотрел бы на меня и сразу положил бы два ящика, самые тяжелые… А теперь Петя лежит где-то, израненный и беспомощный, но мне кажется, что он и оттуда видит. Эти ящики нелегко тащить, но я и мертвая их донесу!

Фиса догнала меня. Она получила такой же груз.

Мы ступили на зыбкий грунт храбро и спокойно. Время от времени с веселым треском проносились наши истребители. Они исчезали и опять появлялись, напоминая всем, что небо охраняется.

Далеко в стороне едва виднелись фигуры людей, наполовину погруженных в болото и вбивавших какие-то сваи. Я спросила у встречных, что там делают. Мне сказали, что это была старая заброшенная дорога, и теперь саперы устраивают там переправу.

Я смотрела и вверх и по сторонам, чтобы отвлечься от ноющей ломоты в теле. Вдруг я увидела Анну Ивановну и Симу. Они и здесь были неразлучны. Вдвоем они несли ящик с патронами, обвязанный веревками. Шли они очень медленно, устремив застывшие глаза вперед, не видя ничего вокруг. Я хотела их окликнуть, но подумала, что это выведет их из рабочего ритма. А потом мы нагнали Клаву Мухину. Она ничего не не несла, кроме своей санитарной сумки. Позевывая, Клава обводила сонными глазами окрестность, как будто все, что происходило, ее мало касалось.

— Клава, что это ты пустая ходишь? — крикнула я.

— А я патруль, — ответила Клава. — Обеспечиваю.

Только тот, кто работает в поте лица своего, может понять вспыхнувшее во мне раздражение против этой девушки, которая, медленно вытягивая из грязи огромные сапоги, прогуливалась, как на ярмарке.

На той стороне мы погрузили наши ящики на машину и посидели немного под кустом в полном молчании.

Потом мы снова двинулись в обратный путь. «Еще шесть раз», — подумала я.

Навстречу нам шла Зоя. Она переступала по болоту своими длинными ногами в маленьких сапожках, как балерина на пуантах. Высоко подняв руки, она удерживала на голове странное сооружение вроде мостовой фермы.

— Зоя! — окликнула я. — Что у тебя на голове? Блюминг?

— А ну его, самой досадно… Моя бы воля, ни за что бы не понесла… Это часть хирургического стола.

Бородин желает при всех условиях работать с удобствами… чтобы у него стол опускался и поднимался, поворачивался и наклонялся… Вот и тащу на голове.

— Ему бы на голову! — крикнула Фиса.

— Будьте спокойны. У него голова груженая. Он сзади идет.

Тут мы увидели Бородина. Он шел во главе группы врачей и сестер, тащивших разные медицинские предметы. У самого Бородина балансировал на голове, без всякой поддержки, огромный тюк ваты, упакованный в клеенку. Кроме того, доктор был обвешан мешочками, свертками, металлическими коробками… Казалось, он нес на себе всю свою перевязочную.

Остановившись возле меня, Бородин с шумом выдохнул воздух и сказал:

— Один килограмм лишний… Не бог весть какая тяжесть — килограмм… Но когда он лишний!..

И пошел дальше.

Мы проделали еще два рейса. Может быть, и права была Фиса, когда говорила, что потом станет легче. Втянувшись в работу, мы привыкли к ней, но с привычкой пришло притупление всех чувств… Мысли были какие-то сонные, и все окружающее казалось плывущим в тумане.

Из этого состояния меня вывели взрывы бомб. Стервятники все-таки прорвались. Они бросили несколько бомб и, кружась на небольшой высоте, неистово палили из пулеметов.

Я несла запалы для гранат, а Фиса — дымовые шашки.

— При нашем грузе, — сказала Фиса, — довольно одной пули в ящик, чтобы мы с тобой моментально превратились в дым.

— В таком случае, отойдем друг от друга, — ответила я. — Если и пойдет дым, то только от одной из нас.

Я остановилась на минуту, а Фиса отошла вперед и влево. Мы двинулись дальше с интервалом в пятьдесят шагов.

В это время начался воздушный бой. Два «юнкерса» пустились наутек, а один грохнулся вниз со страшным шумом. Но вместе с ним упал и один из наших «ястребков». Потом я узнала, что от пуль никто не пострадал, но одна из бомб попала в цель: разметала настил, который готовили саперы, и ранила четырех из них.

Наконец, объявили отдых. Кухня раздавала чай и консервы. Мы получили консервы, но не стали их есть. Казалось, после такой работы можно было черта проглотить, а нам почему-то есть не хотелось. Найдя сухую полянку, мы укрылись шинелями и завалились спать. Проснулись от холода. Солнце стояло еще высоко, и, по всей видимости, на дворе потеплело, а мы обе стучали зубами. Фиса принесла горячий чай, я открыла банку консервов, и мы стали завтракать.

— Приятного аппетита, Наташа, — сказал кто-то вблизи.

Я подняла голову.

— О! Товарищ Михайлов, давно не виделись… — обрадовалась я старому знакомому.

Он вместе с каким-то деревенским парнишкой впрягал лошадь в странную повозку на двух колесах с оглоблями. Такая же повозка и возле нее еще лошадь стояли поодаль.

Михайлов рассказал, что он с утра работал на своих лошадях, навьючивая на них ящики с патронами. Но к обеду выяснилось, что спины обеих лошадей потерты, навьючивать уже нельзя. Теперь он достал в деревне передки от телег и собирается перевозить на них грузы.

— Повозка не пройдет, — сказала Фиса.

— То повозка, а то передок… Обязательно передок пройдет, два колеса… Особенно если сзади подталкивать. Вот я с Пашей буду… — он указал на мальчика. — Теперь ищу, кому другую лошадь дать… передок еще есть… Да ведь не всякому дашь… Тебе, Наташа, доверяю. Возьмешь?

Я сказала, что не умею обращаться с лошадьми.

— Бери! — вскричала Фиса. — Со мною ведь… Мне хоть слона дай, и то управлюсь!

Михайлов посмотрел на нее недоверчиво.

— Лошадь-то казенная…

— И я казенная, — ответила Фиса, вскакивая на ноги. — Давай!

— Стой, кукла. Вожжей нет, ее под уздцы водить…

— Папаша, у тебя внуки есть? — спросила Фиса.

— Ну, есть.

— Их и учи. А чалдона нечего учить.

— Это кто — чалдон?

— Чалдона не знаешь? — удивилась Фиса. — Ты что, турок?

— Зачем турок?

— Образованность!

Она подняла с земли упряжь, состоявшую из веревок и ремешков, и стала бойко и решительно впрягать лошадь в передок. Михайлов молча наблюдал за нею. Потом повернулся ко мне и подмигнул.

— Дельная баба, — сказал он. — Однако ответственной за лошадь назначаю тебя. Бери, дочка. Легче тебе будет, чем на спине таскать. Как работу кончите, к этому месту лошадь доставьте.

— У меня готово, — заявила Фиса. — Поехали за грузом.

Через две минуты мы уже двинулись. Фиса держала лошадь по уздцы, я шла рядом. Михайлов и его напарник смотрели нам вслед. Вдруг Фиса остановилась и закричала:

— Эй, папаша, поди-ка сюда…

Михайлов подошел.

— Извини, что старого человека подзываю, я лошадь держу…

— Ну-ну… В чем дело-то?

Уткнув палец Михайлову в грудь, Фиса сказала:

— Чалдон — сибирский человек. Тайгу прошел, а страха не нашел. Царям не поддавался и Колчака умял. Топор ли ему, долото ли, трактор, пушку — черт не догонит. Грома не боится, в огне не горит и в болоте не вязнет. Понятно теперь?

— Понятно, — ухмыляясь, ответил Михайлов.

— Ну, вот. Будь здоров.

Мы подкатили к пункту боепитания и получили вне очереди два ящика гаубичных снарядов. Они были такие тяжелые, что несколько человек помогали нам дотащить их до передка. Огородников бросил нам веревку и куски провода, которыми мы укрепили ящики.

По гладкой земле лошадь пошла охотно. Фиса вдруг опять остановилась.

— А ведь мы на легкую работу пошли. Давай вещевые мешки возьмем. Вон там гранаты выдают.

Я получила два вещевых мешка. Работавшим при лошади выдавали груз не больше десяти кило. Нацепив на спины мешки, мы пошли дальше. Движение по болоту оказалось не таким уж легким. Колеса то и дело застревали, Фиса подходила ко мне, и мы вдвоем наваливались на передок, помогая лошади выбираться из ямы.

Теперь мы все время возили гаубичные снаряды, а в мешках переносили то гранаты, то пистолетные патроны, которые выдавались без ящиков.

Немецкие самолеты появлялись еще дважды. Их сразу же отгоняли. Но были и жертвы. Я видела, как Клава, низко согнувшись, несла на спине раненого. Все-таки она не зря «патрулировала».

Солнце уже шло к закату, когда, возвращаясь после одного из рейсов, я сказала решительно:

— Пожалуй, уже все восемь…

— Что ты… — ответила Фиса. — Мы уже девять сделали.

Я знала, что девять. Я очень хорошо считала. Но мне хотелось, чтобы Фиса первая сказала об этом.

— Ну, давай шабашить, — сказала она засмеявшись.

Придя на место, мы поставили лошадь у кустов, а сами легли на землю. Лежали мы долго и молча, почти не шевелясь.

— Идем лошадь сдавать, — наконец, сказала Фиса.

Я с трудом поднялась.

В это время нас позвал политрук Кравцов. Он сказал, что дневная группа работу кончила и можно возвращаться вольным порядком на порожних машинах. Мы подошли к лошади, чтобы отвести ее к Михайлову. Фиса вдруг задорно блеснула глазами и схватила меня за руку.

— Наташа, мы с тобой чалдоны, а?

— Я не чалдонка. Москвичка я.

— Ну, москвичка. Я москвичей уважаю и до чалдонов приравниваю. Пойдем в десятый рейс для победы, а?

— Пойдем, — слабо улыбнувшись, прошептала я.

Но из этой попытки ничего не получилось. Лошадь не пошла. Все-таки, лошади устают скорее, чем люди.