В этот день попасть в свою роту нам не удалось. Попутной машины мы не нашли и только к вечеру добрели до тылов полка. На кухне выдавали ужин ездовым, Фиса хотела присоединиться к ним, но я не согласилась: надо было засветло добраться до батальона. Мы миновали длинный ряд повозок, запрудивших деревенскую улицу, и вышли на просеку, по которой шли днем. Здесь нас остановил патруль.

Оказалось, что какая-то мелкая группа противника попала в окружение и, пытаясь из него выйти, пробралась на участок нашего полка. Лесная дорога между передовыми подразделениями и тылом полка была перерезана.

— С той стороны наша рота стоит, — сказал патрульный, — с этой комполка приказал отряд из тыловиков выставить… Кругом замкнули… Так что, товарищи женщины, идите обратно. Можете выспаться, пока их выбьют.

Мы с Фисой стояли, не зная, как быть. На дороге показался велосипедист. Поровнявшись с нами, он соскочил на землю и спросил, кто мы такие. Это был лейтенант Ершов, командовавший сводным отрядом.

— Вот здорово, что вы снайперы, — сказал он. — Я вас забираю в отряд.

Но Фиса решительно заявила ему, что мы зачислены в первую роту и обязаны засветло быть в штабе батальона.

— В батальон вы все равно не попадете, — ответил лейтенант, — потому что в лесу немцы. А так как вы оказались в том расположении, где я командую, то я имею право вам приказывать. Перед капитаном Каменщиковым буду отвечать я, а не вы. Ступайте к повозкам, сдайте вещевые мешки и немедленно возвращайтесь обратно.

Мы оставили наши нехитрые пожитки у хозяйки избы, стоявшей на окраине деревни (Фиса рассудила, что повозки могут двинуться, — ищи потом свои мешки…), и вернулись к патрулю. Лейтенант Ершов сейчас же повел нас с собой.

— Их полсотни, — сказал он, указывая на лесок. — Надежды уйти никакой, но не сдаются. Я уже потерял четырех бойцов. Выставили снайперов, не подойдешь… Я вас сейчас вперед вышлю. Посмотрим, какие вы снайперы.

Минут через десять мы наткнулись на пулеметный расчет, оседлавший дорогу.

— Тут мои главные силы, — сказал лейтенант. — Небольшими группами они размещены полукругом километров на пять. Впереди есть еще дозорные… Теперь слушайте, какая сложилась обстановка.

Он сел на пень и разложил на коленях лист бумаги со схемой местности. Уже смеркалось, и мы, напрягая зрение, следили за объяснениями лейтенанта.

Окопавшись на лесистом бугре, господствовавшем над местностью, вражеская группа перерезала тыловые коммуникации. Задача состояла в том, чтобы в течение ночи сомкнуть кольцо окружения, а на рассвете обрушиться на немцев и уничтожить их. Но прежде всего надо было снять немецких снайперов, не позволявших никому приблизиться.

Рассказав обстановку, лейтенант повел нас дальше.

Впереди показалась поляна, но лейтенант, не дойдя до нее, свернул в кусты и, пробравшись к опушке, прилег. Поляна была большая, через нее тянулась светлевшая в сумерках дорога.

— На этой проталине мы потеряли уже четырех разведчиков, — предупредил нас лейтенант. — Правда, народ малоопытный, нестроевой… Все убиты, из них трое — в лоб. Только снайперы так стреляют. Запрещаю двигаться до наступления полной темноты.

— Откуда стреляли? — спросила я.

— Разве тут поймешь?..

Лейтенант Ершов условился с нами о сигнале и пополз обратно, а мы с Фисой остались. Я почувствовала, что охвачена жаром, как бывает в начале болезни. Но это была не болезнь, а жажда деятельности. Мое боевое крещение начиналось в сложных условиях: мало было высматривать, выжидать случая… Надо было найти невидимых врагов, укрывшихся в засаде, успевших за день изучить каждый кустик. Они бесшумно сидели на своих местах, а нам надо было двигаться. Куда? В какую сторону? До какого рубежа? Малейший шорох мог нас выдать.

Мы лежали молча, всматриваясь сквозь кустики в раскинувшуюся перед нами прогалину, стараясь запомнить все бугорки и местные предметы, пока еще можно было их разглядеть. Наконец, стало совсем темно. Верхушки деревьев были видны отчетливо, но внизу, у кустов и между стволами, наступила полная тьма.

— Задача простая, — прошептала, наконец, Фиса. — Надо перейти полянку.

— В какую же сторону? — спросила я.

— Вдоль дороги, иначе потеряем ориентир… Ведь и они где-то возле дороги.

— Они на опушке, с той стороны.

— Нет. Опушка не годится для засады. Это место пристрелянное. Они в лесу, поодаль от опушки.

— Но в таких точках, откуда просматривается поляна?

— Вот. Там и будем искать. За мной.

Мы ползли вдоль дороги, которая делала крутой изгиб, обходя заболоченную низину. Сто метров ползком с неполной выкладкой — не ахти какая трудность, но мы продвигались медленно и осторожно. Впереди притаился враг — он, конечно, чутко вслушивался в каждый звук. Вероятно, потому, что я ясно представляла себе насторожившегося врага, все звуки казались мне громкими, хотя на самом деле они были чуть слышными. Шуршание обеспокоенных мною лесных насекомых или внезапный шорох пробежавшей мыши заставляли меня вздрагивать и замирать…

Почва была мягкая, густо покрытая травой, мхом, прошлогодними листьями, обломками веток… Иногда попадались камни, куски древесины, пустые жестянки… Все эти предметы я узнавала наощупь и терпеливо убирала со своего пути, так как они могли произвести шум.

Прошло больше часа, а мы еще не добрались до середины поляны. Руки мои натыкались на иглы и колючки, и быстро оказались в занозах. В одном месте меня кто-то ухватил за ногу. Я вся покрылась холодной испариной, прежде чем сообразила, что запуталась ногой в каком-то вьющемся растении. Пока я пыталась высвободить ногу, Фиса уползла дальше. Боясь потерять в темноте свою подругу, — ведь потом ее не окликнешь, — я дернула ногой и с громким треском разорвала опутавший меня стебель. Некоторое время я лежала без движения. Фиса тоже замерла.

Наконец, мы двинулись дальше. Опять послышался треск, на этот раз он шел оттуда, где была Фиса. Она поползла в сторону от дороги, потом повернула обратно и вскоре очутилась рядом со мной.

— Тут не выберешься, — вдохнула она мне в ухо. — Какой-то мох трескучий, дьявол…

Мы опять поползли по обочине дороги, теперь уже рядом.

Приблизив губы к ее уху, я спросила:

— Они могли услышать хруст?

— Могли, — уловила я ответ.

— А ведь не стреляют.

— Не определили точки. Снайперы зря не стреляют. Но прислушиваются еще больше. Вот беда-то!

Лежа на левом боку и придерживая согнутым локтем ствол винтовки, я чуть-чуть поджимала ноги, упираясь ими в землю, вытягивала правую руку и, напружинив все тело, повисшее только на правой кисти и ступнях ног, переносила его вперед на несколько сантиметров. Это было движение улитки не только по скорости, но и по манере передвижения: я как бы переливалась из точки в точку.

Хотя была ранняя весна, но дорогу уже так объездили, что она покрылась толстым слоем пыли. Я все больше и больше погружалась в пыль, она забиралась за воротник и в рукава, в уши и в нос… Приходилось проделывать в темноте страшные гримасы, удерживаясь от кашля и чихания.

Наконец, мы вползли под лесной покров. Поляна была преодолена. Мы улеглись рядом.

— Что теперь делать? — шепнула я.

— Отдохнем малость, продвинемся еще шагов на сто и заляжем.

Так и сделали. И потом долго лежали в полной неподвижности. Было уже, наверно, за полночь. Я нетерпеливо прошептала:

— Бросим какой-нибудь предмет в сторону. Это заставит их пошевелиться.

— Опасно, — ответила Фиса. — Надо ждать.

И мы ждали, ждали, всматриваясь в темноту, оглядывая стволы и кроны деревьев, вслушиваясь в ночное трепетание леса, лежа недвижимо, едва позволяя себе изредка переменить положение застывшего тела.

Ночь, к счастью, была темная, но, глядя вверх, в просветы между ветвями, я видела небо, с одинокой звездочкой, мигавшей, как положено всем звездам. Там целый мир, чье-то солнце. И вокруг него, может быть, вертятся планеты. И на одной из планет, может быть, тоже идет борьба против фашизма. И какие-нибудь две девушки, может быть, лежат там, среди невиданных кустов, и выслеживают врагов… О чем я думаю?.. Так можно и вовсе замечтаться, а ведь я вышла на смертный бой… И я стала представлять себе фашистского снайпера, который засел в темноте леса и вперил свои желтые, звериные глаза в мою сторону, стараясь меня увидеть. Ему надо увидеть, чтобы точнее попасть, чтобы убить…

Не только меня… Он хочет убить нас всех, чтобы пировать на нашей земле и заводить свои фашистские порядки… Ну, нет, негодяй!.. Пусть я еще неопытная, первый раз вышла на такое дело… Но за мной Родина… И мы будем лежать, не проронив ни звука, пока ты сам себя не выдашь.

Меня знобило и клонило ко сну. Стволы деревьев то вдруг приближались, то удалялись и даже разбегались в стороны… Усыпляюще пахло весенней травой, смолой, перепревшим мхом… Легкий ветер, незаметный на земле, воркующе ровно шелестел вверху.

И вот, наконец, послышался новый, негромкий, но явственный звук. Я почувствовала, как Фиса вздрогнула. Мы обе жадно вслушивались. Звук был неожиданный, непонятный, но в то же время удивительно знакомый. Как я ни старалась вспомнить, где я его слышала, отчего такой звук происходит, мне это не удалось. Будто кто-то что-то пилил короткими, осторожными движениями, Фиса довольно быстро, гораздо быстрее, чем раньше, поползла вперед, и я, конечно, — за нею. Но она сейчас же вновь замерла. Протянув винтовку, она прикосновением приклада подозвала меня к себе. Я подползла, и она коснулась губами моего уха:

— Сорок пять градусов влево… Толстый ствол между двумя тонкими… Глаза кверху…

И я увидела человека, сидевшего между сучьями сосны. Он был виден, потому что это была самая высокая сосна, и его силуэт выделялся на фоне ночного неба.

— Что он делал? — спросила я.

— Консервы вскрывал, сукин сын… Теперь закусывает… А мы голодные, а?..

— Пальнем? — прошептала я.

— Нельзя… Ведь еще другой… Он должен быть с той стороны дороги. Он с нами быстро покончит, если мы выстрелим и откроем себя.

Ну, вот еще задача… Теперь ищи второго немца почти на виду у первого!

— Может быть, это и есть второй? — зашептала я. — А первого мы миновали?

— Нет. Мы близко от опушки. Второй — дальше. Мы должны разойтись, Наташа. Этого уж я не выпущу. Переползи дорогу — и по обочине вперед еще метров с полсотни. Буду ждать твоего выстрела.

Здесь дорога не белела так, как на поляне, и я двинулась вперед, все время забирая вправо. Заметить мое медленное движение было трудно, но я знала, до чего доходит наблюдательность некоторых людей… Обнадеживало то, что немецкий снайпер был занят своим обедом.

Я всматривалась вперед и вверх, обшаривая глазами каждую ветку. Лес был смешанный, среди сосен попадалось немало берез, осин, дубов, уже одевшихся молодой листвой, за которой трудно было разглядеть что-либо в ночной тьме. Я не сползала с дороги, чтобы не попасть на какую-нибудь трескучую траву, подползла к дереву у самой дороги и прислонилась к нему спиной. Надо было передохнуть. Раскинув в стороны руки, я с наслаждением потянулась всем телом. Раздался сладкий зевок.

Что это?.. Минуту я сидела, все еще держа раскинутыми руки, и прислушивалась. Тишина. Но кто-то зевнул, это был, несомненно, человеческий и притом очень близкий зевок. Здесь, возле меня, сидит враг, он меня не заметил, иначе бы не зевал.

Я ждала не шевелясь, почти не дыша. Чуть зашуршала ветка, близко-близко, но где же?.. Потом опять что-то скрипнуло… Я не могла определить, где же?.. С какой стороны?.. На земле или на дереве?..

И опять раздался длинный, самозабвенный и какой-то многоярусный зевок. Теперь все ясно. Я сидела под тем самым деревом, на котором прятался враг. Это была большая, старая ель. Ничего нельзя было разглядеть, сколько я ни всматривалась, подняв голову. Надо было отползти, чтобы посмотреть со стороны.

Но ползти в такой близости от врага?.. Я долго выбирала направление.

Ползти по дороге казалось мне теперь опасным, пройти бесшумно между деревьями было невозможно: низкий подлесок густо разросся.

Наконец, я сообразила, что враг укрыт больше с той стороны, откуда ждет опасность, он смотрит на восток, в сторону наших патрулей… Значит, надо двигаться по обочине дороги на запад.

Я припала к земле и снова поползла. Какая-то веточка хлестнула меня по лицу и сорвала шапку с головы. Я стала осторожно шарить вокруг себя, но проклятая шапка никак не попадалась мне под руку. Конечно, я не могла забыть, что над моей головой сидит враг, который не даст мне и пикнуть, если только меня обнаружит… Но завтра мне являться в роту… Не могу же я притти без головного убора!.. И я продолжала искать свою шапку. Сухая ветка громко хрустнула под тяжестью моего тела. Я замерла, втянув голову в плечи и судорожно сжимая винтовку.

Послышался шепот. Один голос, другой… Э, да он там не один… Они замолчали, потом опять перешептались, потом, кто-то из них еще раз зевнул… Значит, успокоились…

Тут мне уже было не до шапки. Я поползла дальше. Наконец, я привстала и посмотрела на ель.

Двое!.. Они были прикрыты ветвями, но я за эти часы так освоилась среди лесной темени, что хорошо видела их. Фашистские снайперы устроились с удобством. Один сидел пониже, другой повыше — и оба на каких-то перекладинках вроде скамеечек. У нижнего на перекладине стоял пулемет. Я изучала на курсах вражеское оружие и по силуэту сразу узнала германский ручной пулемет МГ-34. Итак, это целое пулеметное гнездо. Ну, едва ли вам удастся сделать хоть один выстрел!.. Я навела прицел на одного немца, потом на другого… Опять на первого, опять на другого… Я приготовлялась к тому движению, которое мне придется сделать между первым и вторым выстрелом, чтобы не дать опомниться второму немцу.

Прежде чем выстрелить, я оглянулась и прислушалась: нет ли какого-нибудь движения позади меня… Потом сама не знаю, для чего, я на секунду закрыла глаза, вбирая воздух. Начиналось мое первое сражение!

Наконец, я выстрелила. Случилось то, чего я не предвидела. Верхний гитлеровец свалился с перекладины и, падая, увлек за собою нижнего. Я опять выстрелила уже наугад — в летящие вниз тела, которые тяжело рухнули на землю. И сейчас же раздался близкий выстрел в стороне. Это, конечно, стреляла Фиса.

Послышались шаги на дороге. Фиса бежала быстро, слегка лишь пригнувшись.

— Где твой?

— Двое, — ответила я. — Вот лежат.

Фиса подскочила к кусту, и я услышала тяжелый удар прикладом. Потом она опять вышла на дорогу.

— Один был живой, гранату вытаскивал, я его стукнула. Вперед не зевай, Наташенька.

В самом деле, это мне самой надо было сделать. Ошеломленная своим успехом, я замешкалась.

— Нигде не стреляют, — шепнула я.

— Наши ждут выяснения, а немцы, должно быть, уверены, что это ихние снайперы кого-то отпугнули, — как всегда рассудительно, объяснила Фиса. Она махнула мне рукой, и мы побежали назад.

Вскоре послышался условленный свист, Фиса ответила таким же свистом. Удивительно, как быстро мы добежали!.. Несколько минут… А в ту сторону мы полночи двигались…

У пулеметного расчета нас радостно встретил лейтенант Ершов.

— Целехонькие?

— Троих сняли, дорога свободна, — доложила Фиса.

— Ах, вы, девочки мои золотые!..

Я спросила, где наше место в строю, но лейтенант сказал, что теперь обойдется без нас и приказал нам отдыхать.

Мы пошли к деревне, мимо двинувшихся вперед бойцов.

— Зачем ты шапку привязала? — спросила Фиса и дернула меня сзади за хлястик.

Оказалось, что моя шапка, скатившись с головы, зацепилась тесемками за пуговицу хлястика и болталась на спине.

Только мы подошли к избе, где оставили свои вещи, как позади нас послышались выстрелы. Я сказала, что мне совестно: люди дерутся, притом еще тыловики, а мы на отдых идем.

— Никогда не лезь, когда тебя не просят, — сказала Фиса. — В армии у каждого свое дело. Мы свое сделали. Приказано отдыхать — и ладно.

Но отдыхать нам не пришлось, потому что остаток ночи мы употребили на чистку оружия, а потом еще чистили обмундирование и стирали белье. Нельзя же было явиться в роту в грязном виде. Было уже совсем светло, когда послышался шум повозок. Фиса, хотя и была полуодетая, бросилась к двери и распахнула ее.

— Товарищи, у вас тут когда завтракают?

С улицы донеслись веселые голоса:

— Гляди, витрина!

— Завтрак на новом месте, дорога очищена.

— От немецкой пули, может быть, не погибнем, — сказала огорченная Фиса, — но от голоду обязательно помрем, если не выйдем из этого второго эшелона. Скорее собирайся, Наташа.

На пороге появился боец в телогрейке.

— Так я и думал, — сказал он, — что девушки в хате за сметаной сидят. Куликова и Рябинина?

— Да! — воскликнули мы в один голос.

Он оглядел нас строгим взглядом и произнес:

— Будьте в известности: я старшина первой роты Наметнюк Сергей.

— Есть, товарищ старшина, — сказала Фиса, и мы обе вытянулись перед начальством.

— Капитан приказал новые карты привезти, а заодно и вас тут разыскать. Садитесь на повозку.

Мы схватили свои мешки и винтовки и вышли на улицу.

Повозка была большая и почти порожняя. Ездового не было, и старшина сам уселся на передок. Нам сейчас же захотелось растянуться в просторном кузове, но мы постеснялись.

— Фиса, — зашептала я, — капитан приказал нас разыскать и доставить. Отчего это?.. От любезности или от того, что рассердился?

— Не знаю. Пожалуй, взгреет за опоздание! И она обратилась к старшине:

— Позвольте спросить… Мы вчера вечером должны были прибыть… Но лейтенант Ершов дал нам боевое задание… Известно это капитану?

— Известно, — коротко ответил старшина. Он пытался обогнать колонну повозок. Но ему это не удалось, так как просека была узкая. Пришлось двигаться в обозе.

Старшина обернулся к нам.

— Разрешаю лежать, — сказал он строго, как будто отдавая приказание.

Мы поблагодарили, но все-таки не легли. Кругом шли люди, которым не разрешалось садиться на загруженные повозки, и нам было неловко за наше привилегированное положение.

Старшина опять обернулся.

— Лежать приказываю! — крикнул он, но на этот раз улыбнулся почти виновато, будто обращался к нам с просьбой.

Мы немедленно растянулись, положив под головы мешки.

— Я так думаю, ночь не спали?

— Нет. Не опали.

— А покормили хоть вас?

— Нет! — крикнула Фиса.

Старшина пошарил под передком, достал что-то и опять обернулся. Выражение лица у него было не только строгое, но прямо-таки грозное. Он протянул нам пачку пшенного концентрата.

— К завтраку опоздаем. Жевать способны?

Мы оказались вполне способными к этому занятию, хотя до сих пор я и не подозревала, что можно жевать сухую кашу.

Потом мы опять улеглись, собираясь соснуть, но старшина вновь обернулся к нам:

— А которая тут двоих немцев скосила?

— Вот она, Наташа, — сказала Фиса.

Старшина окинул меня свирепым взглядом, опять пошарил под передком и протянул нам еще одну пачку каши.

Покончив с едой, мы улеглись на свои мешки и, конечно, заснули. Когда старшина разбудил нас, повозка стояла среди обгорелых изб на деревенской улице. Сильно били орудия. Невидимые снаряды, шипя, пролетали над нами.

— Вот мы какие вояки, — сказала Фиса. — Пушки гремят, а нас еще будить надо.

Из разрушенного дома вышел боец. Старшина передал ему лошадей, а нам приказал оставить мешки на повозке и следовать за ним. При этом добавил, что, если будет минометный обстрел, то мы заляжем среди обломков.

Он пошел вдоль большого мутного пруда. Стали попадаться бойцы. Они сидели небольшими кучками среди развалил и, когда мы проходили мимо, здоровались с нами вполголоса и без всяких шуток. Старшина сказал, что полк продолжает наступление, и рота выполняет свою задачу. Фиса шепнула мне, что, должно быть, задача будет дана и нам.

Мы вошли за старшиной в избу без крыши. Посреди комнаты стояли два командира. Один из них был капитан Каменщиков. Выслушав доклад старшины, капитан сказал мне и Фисе:

— Оставайтесь в этой избе. Можете отдыхать. Вы будете числиться при взводе управления и находиться в моем непосредственном распоряжении.

Потом он сообщил старшине, что заместителем своим назначает лейтенанта Синевича, а сам по вызову комбата уходит на полчаса в первый эшелон.

Это очень удивило меня. В какой там еще первый эшелон он уходит?.. Разве мы не в первом эшелоне?

Я не удержалась и спросила об этом. Капитан сложил карту и ответил:

— Сегодня моя рота находится во втором эшелоне батальона.

Мы с Фисой переглянулись, и обе сразу рассмеялись.

— Почему так весело?

— Простите, товарищ капитан, — сказала я. — Но мы потому рассмеялись, что все время стараемся выйти из второго эшелона. Наконец, пришли в роту и опять — второй эшелон!

— От Белого до Черного моря, — ответил капитан, — лицом к лицу с неприятелем тянется цепочка бойцов. Это передний край. Отойдите назад самую малость, и вы уже во втором эшелоне. В любом пункте театра войны все, что впереди — фронт, все, что позади — тыл.

В это время раздались сильные удары.

— Ага! — крикнул капитан. — Наша батарея передвинулась ближе!

Они все вышли, а мы с Фисой легли на лавки.

— Солдат должен пользоваться каждой минутой, чтобы поспать, — сказала Фиса. — Запомни это правило. Чует мое сердце, что сегодня опять мы будем в деле. Ведь бьем фашистов, а?.. Напираем, а?..

— Не везде еще, — ответила я. — Наше наступление местное.

— Ну, местное… Но придет же время, когда мы сразу двинем по всем дорогам! Придет!

Она сейчас же заснула. Я тоже закрыла глаза, стараясь представить себе движение «сразу по всем дорогам».

Тысячи дорог, больших и малых, вели к одной вершине. Стремительно мчались люди, конница, машины, преследуя врага и расчищая путь к свободе и счастью.

А вслед за бойцами шли обозы с припасами и оружием, с мастерскими и лазаретами. Шли хозяйственники, мастера, инженеры — те, которые никогда не выходят из второго эшелона и никогда не расстаются с мыслью о людях переднего края. Шли на запад. К победе!