Наконец-то приехала Анфиса Куликова. Но в каком виде! Одну щеку ее так раздуло, что Фису и узнать трудно. Зоя сказала, что это злокачественный флюс, и хотела положить ее на койку. Но Фиса наотрез отказалась и заявила, что все у нее пройдет без врачей и больничных коек.

Утром нас должны были отправить в полк. К вечеру у Фисы поднялась температура, и ее все-таки уложили в палату. Я сидела возле нее. Она мне рассказывала, что мужу стало легче.

Когда стемнело, меня вызвал политрук Кравцов и сказал, что концерт все-таки состоится. В самой большой палатке скопилось много легко раненых, которых Бородин решил долечивать на месте. Для них-то политрук и приказал устроить концерт. Большинство участников, однако, не явилось, работа не позволяла. Пришли только баянист Марков из вещевого склада, дезинфектор Люся — исполнительница народных песен и раненный в руку лейтенант Трубников — певец и рассказчик. Скрепя сердце, я тоже решила принять участие в концерте: надо было разнообразить программу. Я читала стихотворение Маяковского «О советском паспорте» и выступила первой, пока слушатели не избаловались хорошими артистами. Выступление было жалкое. Я старалась не жестикулировать и произносить слова спокойно, но вдруг поймала себя на том, что кричу во весь голос и размахиваю руками. Раненые были вежливые и мне даже бурно аплодировали, но самый большой успех выпал, на долю дезинфектора Люси. Она поет задушевно, и голос у нее низкий, приятный. В самый разгар концерта на пороге палатки появился политрук Кравцов.

— Внимание! — сказал он. — Все по местам! Приготовиться к эвакуации.

Люся так и осталась с открытым ртом. Баянист бросился к выходу, а раненые с тревогой спрашивали, в чем дело. Кравцов объяснил, что наши части оттеснили немцев и продвинулись вперед. Это было встречено криками «ура».

— Получен приказ, — добавил политрук, — двигаться вслед за частями, а всех раненых эвакуировать в армейский госпиталь.

Выбравшись из палатки, я побежала к Фисе — ведь и ее могли эвакуировать — и встретила ее, совсем одетую, на дороге.

— Что мы теперь будем делать? — спросила я.

— Прямо в полк!

— Какой полк?.. У нас еще нет назначения.

— Тогда в штаб дивизии… Там наговорили, наобещали, а сами забыли про нас!

— Но, Фиса… Ты же больная.

— Нарыв сам лопнул, — сказала Фиса и стала отплевываться. — Без твоего доктора. И температуру тоже здесь выдумали. Идем в дивизию.

Но было уже одиннадцать часов вечера, и мы решили подождать до утра.

Шел теплый дождь. Санитары отбивали колья и освобождали веревки, оттягивавшие полотнища.

Мы зашли в Зоину палатку и легли на койки. Только мы успели это сделать, как вошла Зоя и стала громыхать бутылками и посудинами в своем шкафчике.

— У вас тут… тово… беспокойный очень санбат… — сказала Фиса зевая.

— Подбери себе другой, — ответила Зоя.

Фиса что-то промычала и сейчас же заснула. Вообще она умела мгновенно засыпать при любых обстоятельствах, ей меньше всего следовало обижаться на шум.

— Куда же переходит медсанбат? — спросила я.

Зоя оставила свои склянки и присела ко мне на постель.

— В общем, все хорошо, — сказала она. — Двинемся вперед, как только дорогу откроют. Наши продвинулись и удерживают новые позиции. Но есть и неприятности.

— Да?.. Какие?

— Больше всего неприятностей у Роксанова.

— Опять?.. — я невольно вскрикнула. — Вечно с ним что-нибудь случается…

Зоя засмеялась, но вдруг сделалась серьезной.

— Понимаешь, идут сильные бои. Немцы пошли в контрнаступление. Роксанову приказали доставить частям свежие боеприпасы, а он не может…

— Почему?

— Потому что развезло все дороги. Роксанов уехал с машинами в обход по шоссе, но неизвестно, доберется ли он до огневых… А комдив приказал доставить боеприпасы, иначе… бррр… сама не знаю, что будет иначе… И кстати, как санитарные машины пройдут, не представляю себе. Ты заметила, что с утра не было новых раненых… Невозможно их вывезти.

Она взяла какие-то склянки и ушла.

Я сидела на койке, устремив глаза в темноту. Бедный Петя! Достается же ему!.. Но вдруг поняла, что мысли мои совсем неверные. Почему я Петю стала жалеть?.. Разве это его беда? Это беда дивизии. Уж если сокрушаться, то о тех бойцах, которые остались без боевых припасов. А вовсе не о Пете!.. Если он виноват, то нет к нему никакой жалости. Но виноват ли он?.. Конечно, не виноват. Он получил приказ и, наверно, принял все меры к исполнению. Но машины не проходят… Что же будет?..

Сколько времени я так сидела с открытыми, ничего не видевшими глазами?.. Час?.. Два?.. Не знаю.

Кто-то приподнял полу палатки. Опять Зоя. Но она не вошла, а только просунула голову и спросила:

— Наташа, спишь?

— Нет.

— Встань, выйди.

— Одна или с Фисой?

— Одна.

И пола палатки опустилась.

Мне почему-то стало не по себе. Зачем меня так таинственно вызывают?.. Я оделась и вышла. В стороне от палатки под дождем стояли Зоя и какой-то командир. Когда я подошла, Зоя сказала:

— Это товарищ Белкин, начальник продфуражного отделения. Поговорите сами, у меня работы много.

И она ушла. Я смотрела на Белкина тревожно и недоуменно. Наверно, с Петей опять что-то случилось.

— Я здесь по поручению старшего лейтенанта Роксанова, — начал Белкин.

— А где же он?.. Что с Роксановым?

— Он ранен.

— Тяжело?

— Н-не думаю… Неизвестно… Но, в общем, серьезно ранен. Он сейчас в медпункте стрелкового полка… на левом фланге.

Я молчала, не зная, что сказать, о чем спросить. То далекое и счастливое, которое неясным светом блистало где-то впереди, вдруг померкло.

— Но… — опять начал он, — я вижу, вы подумали самое плохое… А он, я думаю, ранен не смертельно.

— Вы думаете?.. Да?.. А куда он ранен?

— Осколки… Главное, в дороге некому было перевязать… Одна рана, кажется, в грудь. Потом еще в колено, в руку… Наверно, это не тяжелые раны.

Его неуклюжие утешения расстроили меня еще больше. Я испытывала острую, почти физическую боль. Что-то жгучее вонзалось мне в грудь, в колено, в руку…

— А пройти к нему можно?

— О!.. Нелегко… Мы сами туда едва добрались… Я рассказывал только что Зое, как это произошло.

— Как же это произошло? Расскажите.

Он посмотрел на часы.

— Хорошо. Есть время…

Мы вошли в палатку и сели на койку. Фиса спала.

Белкин оперся локтями о колени, подперев голову ладонями и стал рассказывать. Они ехали по чужой дороге, чтобы доставить боеприпасы и продовольствие. Старшина Огородников, ездивший в разведку, сообщил, что шоссе свободно, но боковую дорогу, ведущую к нашим, немцы держат под сильным обстрелом.

— Давайте слушать разрывы, — приказал Роксанов.

Все стали прислушиваться, не вполне отдавая себе отчет, для чего это нужно.

— Справа мало бьют, — заметил кто-то.

— Справа — наши. Не обращают внимания на ихнюю истерику.

— Вот и неправда, — сказал Роксанов. — Как можно не обращать внимания, когда бьют по стыку с намерением разорвать живую связь между двумя дивизиями?

— Почему же молчат?

— А потому что снарядов нет. Вот они, у нас на машинах. Представляешь, как их ждут?

— Полчаса не играет роли, — сказал Огородников. — Кончат же они когда-нибудь… Сколько времени можно стрелять подряд?

— Обрати внимание на характер их огня, — ответил Роксанов. — Время от времени будто шквал, настоящий огневой налет, потом короткое молчание и, наконец, редкие равномерные удары… Потом опять налет… и опять редкие удары… Что это?.. Это огонь на воспрещение. Они знают состояние дорог и пытаются парализовать наши коммуникации. Такой огонь можно сутки вести. Нет, ждать нельзя, а тем более, возвращаться с грузом… У нас другого пути нет. По машинам!

Приняв решение, Роксанов пересел на полуторку. Он повел колонну, без колебания войдя в полосу огня и, добравшись до развилки, свернул на рокадную дорогу. Это была прямая проселочная дорога, пролегавшая среди открытого поля по краю оврага. Лишь изредка выступали из темноты редкие, низкорослые березы. Двигались медленно: темно, и местность незнакомая. На дороге встречались большие воронки, которые надо было осторожно объезжать, рискуя свалиться в овраг. Разрывы снарядов доносились редко, но очень явственно.

Роксанов вдруг остановил колонну.

— Мы подъезжаем к разграничительной линии, — сказал он Огородникову и взглянул на часы. — Сейчас время для огневого налета. Переждем.

И действительно, совсем близко возник страшный грохот, который продолжался несколько минут. Затем все стихло.

— Вот оно время! — крикнул Роксанов и приказал двигаться с максимальной быстротой, держа интервал в сто метров. Его машина шла теперь позади всех — Роксанов наблюдал за движением колонны. Белкин увидел, что один из грузовиков вдруг резко метнулся в сторону и остановился. По приказанию Роксанов а задние машины обошли поврежденный грузовик и помчались дальше: машина Роксанова остановилась возле него. Это все, что видел Белкин. Он прибыл в расположение частей, разгрузил сухари в полковых тылах и на обратном пути заехал в гаубичную батарею, чтобы справиться о Роксанове. Там ему сказали, что Роксанов и еще двое бойцов отправлены в медпункт. Оказалось, что осколком снаряда разбило колесо грузовика. В то время, когда Роксанов и бойцы заканчивали смену колеса, ударил еще один снаряд; из шести человек трое было убито, а трое ранено. Раненые все-таки довели грузовик до батареи, а затем их всех отправили в медпункт. Белкин заехал и туда. Роксанов лежал на носилках и был очень слаб. Когда Белкин склонился к нему, он только прошептал:

— Все в целости…

— Ну да, — сказал Белкин, не поняв его. — А если что у тебя поломано, то врачи починят. Здесь чудесный хирург Бабушкин, о нем бойцы хорошо отзываются.

— Я о… о боеприпасах… — чуть слышно произнес Роксанов, и на одно мгновение какой-то счастливый блеск вспыхнул в его глазах.

— Так точно, — подтвердил Белкин. — Будь спокоен.

Роксанов закрыл глаза, он становился все слабее.

Закончив свой рассказ. Белкин встал.

— Я бы хотела, — вырвалось у меня… — если задержится мое назначение… Ведь дорога туда проложена, туда можно проехать?

— Ой, нет, — Белкин покачал головой. — Противник опять нажал на соседей и перерезал шоссе. Бой затих, но с утра, конечно, разгорится.

— Опять захватил шоссе?.. Как же вы вернулись?

— А я верхом на лошади — по болоту, — ответил Белкин. И, коснувшись вдруг моей руки, сказал:

— Он крепкий, выдержит!

— Вы говорили с врачом?

Белкин развел руками.

— Там операция шла, врач был занят… А у меня свои обязанности, и минута была дорога… Не упрекайте, я… я ведь… — он отвернулся и проговорил чуть слышно: — Он друг мой… Мы с ним… очень… подружились.

И Белкин ушел. А я продолжала сидеть на койке. Дождь хлестал по палатке. Опять с Петей несчастье… Хоть бы оно оказалось не таким страшным… И чего только с ним не случалось, с этим упрямым тыловиком?.. И что такое, в самом деле, фронт и тыл?.. Где граница между ними?.. Вот он довел свои машины, выполнил задачу… Да мог ли он не выполнить — такой прямой, ясный, всегда видящий свою цель, живой… Живой?..

Я невольно вздрогнула. И вдруг увидела широко открытые глаза Фисы. Она лежала, не шевелясь, и смотрела на меня печально и жалостно.