Разъезжая по частям, я видел группы солдат, тренировавшихся на приспособленных площадках в некотором отдалении от своих штабов. Но не столько это указывало на близкие бои, сколько на то, что делал я сам, выполняя долю, которая падала на меня в общем потоке работы войскового механизма. Предстоящее изменение боевого порядка раньше всего ощущается во втором эшелоне. Стояли дни, когда не слышно было ни одного выстрела. Я не без гордости считал все части дивизии хорошо снабженными, готовыми ко всяким случайностям. Но однажды ко мне прибыл целый батальон машин, загруженных боевым имуществом. Я даже обратился к подполковнику Усвятцеву за указаниями Усвятцев приказал разгружать машины и в дальнейшем принимать все, что поступит таким же порядком.

Нас особенно обрадовали полковые минометы и противотанковые пушки нового образца. В течение двух-трех недель крупные партии боевого имущества приходили несколько раз. Я осматривал вооружение и немедленно распределял его по полкам. Но поступать так с боеприпасами не было возможности: значительную часть боеприпасов приказано было держать на дивизионном складе.

Майор Филатов и комиссар штадива Орлов стали часто то вместе, то врозь заходить на мой артиллерийский склад. Нетрудно было понять, что они приходили полюбоваться новейшим стрелковым и артиллерийским вооружением. Я так и сказал Орлову.

— Приятно же посмотреть, — рассмеявшись, сказал он. — Я ведь и к соседям вашим хожу, к связистам, в инженерный склад… Я не специалист по технике, иной раз не знаешь, как и подойти к какой-нибудь новой штуке, но, глядя на эти новшества, я вижу всю страну, работающую не покладая рук. Если бы это было возможно, я бы перекатывал всю эту технику из подразделения в подразделение, чтобы всюду видели, какие мы стали сильные.

— Оружие делается для драки, а вы хотите из него агитвыставку сделать, — сказал я смеясь.

— Крепче драться будем, сознавая свою силу, — ответил комиссар.

Однажды вместе с боевым грузом приехала делегация рабочих. Она сопровождала большую партию крупнокалиберных зенитных пулеметов, смонтированных на полуторках. Вечером Орлов организовал встречу делегатов с бойцами и офицерами тыла. Мы с жадностью слушали рассказы о том, как живут и работают советские люди в глубине страны, как они по неделям не оставляют рабочего места, напрягая творческую мысль, улучшая, умножая, ускоряя свой труд…

Когда делегаты уехали, начальник артсклада Сверчков пожалел, что они не побывали на переднем крае и не посмотрели жизнь бойцов.

— Бойцов… — повторил Орлов. — А мы кто?

— Ну, все-таки… Мы — второй эшелон, — оправдывался Сверчков. — Мы ведь…

— У вас неправильная точка зрения, — перебил его Орлов. — Эшелоны появляются тогда, когда целое делится на части. Если взять масштаб всей страны, то не только мы находимся в первом эшелоне, но и все штабы и учреждения армии и фронта, размещенные на много десятков километров позади нас. А во втором эшелоне — уральские оружейники, сибирские хлеборобы, узбекские хлопководы, каспийские рыбаки… Все они подпирают фронт.

На следующий день приехал ко мне подполковник Усвятцев. Отправляясь инспектировать приданные дивизии гаубичные батареи, он приказал мне сопровождать его.

Мы ездили с ним целый день по участкам двух стрелковых полков, так как батареи были разбросаны. На огневых позициях я проверял материальную часть.

Поздно ночью, возвращаясь в штаб, мы застряли в прифронтовой деревне Обломки. Это была единственная на участке дивизии деревня, уцелевшая от разрушения. Здесь мы решили заночевать. Шофер Усвятцева приготовил нам ночлег в избе председателя колхоза.

Мы сидели в темноте, ожидая, пока шофер изготовит коптилку, так как в доме не было никаких источников света. Хозяйка дома Евдокия Павловна, она же председатель колхоза, и ее десятилетняя дочь, Таня, стоили в дверях соседней горницы, их фигуры едва выделялись в сумраке. Деревня Обломки была освобождена только месяц назад и, несмотря на то, что сюда постоянно долетали вражеские снаряды, колхоз готовился к весеннему севу.

— Как же это вам повезло: ни один дом не сгорел? — спросил Усвятцев.

— Сгорел дом, — ответила Евдокия Павловна. — Правление колхоза. Подожгли проклятые, когда отступали, приказали всем уходить, собирались деревню жечь, да не поспели. А фронт все еще близко, рукой подать, не знаем, как быть… земля у нас освобожденная, и семена есть… Не придут они обратно?

Усвятцев промолчал.

— Не придут, будьте спокойны, — сказал я решительно.

— Почему правление подожгли? — спросил Усвятцев.

— Кто их знает. Проезжали на машинах, запустили огневую струю из танка, враз пламенем охватило. Хорошо, что дом на отшибе стоял… А наш председатель сгорел, не успел выбежать.

— Вы, стало быть, новый председатель?

— Новый. Теперь все заново, контора сгорела, даже бумаги не осталось ни одной.

— Нет, самая главная бумага есть, — вмешалась девочка Таня. — Она в погребе была, в железном ящике, и не сгорела.

— Какая же самая главная?

— Акт на вечное пользование землей, — ответила Таня. — Он у нас в красивой папке, и на ней золотые буквы.

— Нам советская власть и без того акта поверит, — улыбнувшись, сказала Евдокия Павловна, — а вот расчетов с колхозниками нет, документы сгорели… Когда наши отступали, колхоз давал войскам продукты в счет госпоставок, эти квитанции тоже сгорели…

Шофер внес в комнату зажженную коптилку. В ее дрожащем и чадном свете я увидел Евдокию Павловну — сухощавую женщину средних лет с глубоко запавшими глазами. Таня была светлоголовой, стройной, рослой девочкой.

— Извините, — сказал Усвятцев. — Мы сейчас будем заниматься.

Шофер вышел к машине, хозяйка с дочерью ушли за перегородку, а я, усевшись против Усвятцева и разбирая свои заметки, стал докладывать о результатах дневной работы. Прежде всею я рассказал о Замысловском, который, отправляя в тыл подбитое оружие, предварительно «раскулачивает» его, снимая детали, могущие когда-нибудь пригодиться. У него скопился такой запас мушек, шомполов и затворов, которого на две войны хватит. А дивизионная артмастерская жалуется на некомплектность. Я просил объявить Замысловскому выговор и в приказе по дивизии.

— Ишь, хозяйчик! — сказал Усвятцев. — Однако меня больше интересует батарея, поддерживающая этот полк. Командир полка жалуется, что плохо стреляют. Рассеивание большое: в чем там дело?

— Материальная часть в порядке, — ответил я. — Рассеивание, наверно, оттого, что неточно сортируют снаряды. У одного орудия я нашел выстрелы с различными весовыми знаками.

— Вы указали на это командиру орудия и старшему на батарее?

— Да, я провел инструктивные занятия.

Мы сидели около часу, обсуждая положение в частях. Перед тем, как лечь спать, Усвятцев потушил коптилку, приподнял занавеску и, сильно согнув свою длинную фигуру, стал вглядываться в окно.

— Тихо, — сказал он. — А ведь враг под боком. Немало еще нам всем придется потрудиться… и тылу, и фронту, чтобы вот такие Тани, — он указал на перегородку, — могли спокойно ходить в школу.

К утру машина — она поломалась накануне — была исправлена, мы быстро поднялись и стали готовиться к отъезду. Евдокии Павловны уже не было дома. Таня в нарядном пальто, с книгами подмышкой стояла на крыльце.

— В школу собралась? — спросил, выходя из дверей, Усвятцев. — Стало быть, работает школа? Есть учитель?

— У нас их три было, теперь одна Марья Гавриловна, — ответила Таня.

— Где же остальные?

— А воюют.

Мы только успели сесть в машину, как раздался близкий грохот, за деревней взметнулся кверху черный дым, облака на горизонте вспыхнули багровым отсветом, и частый орудийный гул покатился по земле.

Машина рванулась. Мелькнуло испуганное лицо Тани, стоявшей на крыльце с прижатыми к груди книгами. Мы стремительно мчались по улице, едва замечая переполох, поднявшийся в деревне. Потом мы долго ехали по лесным дорогам. Вдруг машина остановилась в какой-то ложбине.

— По этой высоте не проедешь, стреляют, — сказал шофер. — Разрешите переждать.

— Жди, — сказал Усвятцев, вылезая из машины. — А мне нужно быть на командном пункте. Я проскочу, тут недалеко.

Пригибаясь к земле, он быстро пошел на командный пункт. Хотя мне незачем было спешить, я тоже побежал вслед за ним.

Увидев меня рядом с собой, Усвятцев сказал:

— Я бы этого никогда не сделал. Что надо, то надо. А чего не надо, того не надо…

В тот же момент раздался близкий разрыв, и я почувствовал незначительный укол в левое бедро. Мы добежали до новой ложбинки.

— Что там с вашими штанами? — спросил Усвятцев, указывая на болтавшийся лоскут.

Ранка у меня была ничтожная — длинная царапина, крови совсем немного.

— Это называется касательное ранение осколком, — сказал Усвятцев. — Все-таки вы наказаны за бахвальство. Но с другой стороны, вы теперь человек обстрелянный. Дайте ваш индивидуальный пакет.

Он ловко и быстро перевязал мне рану.

— Вот вам. А штаны придется зашить. И не забудьте показаться врачу.

Наконец, мы добрались до командного пункта. Усвятцев пошел в блиндаж, а мне приказал вернуться к себе. Я все же зашел к оперативному дежурному узнать обстановку на фронте. Оказывается, немцы повели наступление на узком участке, как видно, с целью улучшить свои позиции.

Через полчаса я уже был в ДОПе. На всякий случай вытребовал транспорт и приказал своим подчиненным подготовиться к возможной отгрузке боеприпасов. День стоял очень теплый, всюду бежали ручьи, только в лесу кое-где полужидкий бурый снег хлюпал под ногами.

К вечеру моя рана вдруг разболелась. Не понимаю, почему такое мелкое повреждение может вызвать такую боль. Белкин потащил меня к врачу. Пришлось пройти в медсанбат и остаться там до утра. Наташа стала снайпером. Скоро уйдет в полк.