Политрук санбата Кравцов вызвал меня в свою палатку и спросил, скоро ли приедет моя напарница. Я сказала, что жду ее послезавтра. Тогда он предложил мне помочь ему в устройстве вечера самодеятельности. На меня возлагалась обязанность отыскивать людей, способных к художественному выступлению, и прослушивать их. Я охотно согласилась. Но Кравцов вдруг сказал:

— Здесь, в тылах дивизии, жизнь мало отличается от той, которую ведут во всей стране. На переднем крае — там, знаете, не так…

Он замолчал и посмотрел на меня, как бы выжидая. Я молча кивнула головой, не понимая, к чему он это сказал. У политрука голова коротко острижена, лицо веснушчатое. Лет ему под сорок. Зоя как-то говорила, что до войны он был декоратором в театре.

— На переднем крае не так, — повторил он. — Женщин там почти нет…

Я начала догадываться, что его беспокоило. Все-таки я сказала:

— Слушаю вас, товарищ политрук.

— Вы получили образование, — продолжал он, — и вам нетрудно разобраться в международной обстановке. Разбираетесь?

Этот скачок от переднего края к женщинам и от женщин к международной обстановке совсем сбил меня с толку. Я ответила, что кое-как разбираюсь, и попросила задать мне несколько вопросов на международную тему.

Он улыбнулся.

— Я не собираюсь вас экзаменовать. Мне бы только в одном убедиться: понимаете ли вы, что мы теперь на виду у всего человечества… Из самых дальних углов мира смотрят на советских людей, в том числе на меня и на вас. Мы не видим этих зрителей, но чувствуем, что они наблюдают.

— Это верно, — согласилась я. — Но не станем же мы из-за этого принимать красивые позы.

Кравцов ответил не сразу. Сдвинув брови, он смотрел в одну точку, видимо, обдумывая мои слова.

— Красивых поз не надо… Но все-таки, когда человек выходит на улицу, то помнит, что он на людях, и это отражается на его поведении. Вы понимаете, почему они наблюдают?

— Должно быть, хотят убедиться, что мы идем по правильному пути, прежде чем самим стать на этот путь.

— И вы убедите их, — отчетливо произнес Кравцов, ткнув пальцем в мою сторону, — если будете вести себя так, будто и в самом деле человечество собралось вокруг и следит за вашей жизнью!

Тут я, наконец, поняла, какая связь между передним краем, женщинами и международной обстановкой. Я заверила политрука, что не посрамлю советской земли, и ушла отыскивать артистов.

Через час, однако, начались бои, и приток раненых усилился. Со второй половины дня всем стало не до самодеятельности: не только в медсанбате, но и в соседних частях закипела работа в связи с боями. Все-таки я составила кое-какую программу, которую Кравцов на ходу одобрил, но тут же сказал, что вечер откладывается на неопределенное время.

Филатов прислал мне записку: немедленно к нему явиться. Я не заставила себя ждать. В общем помещении были только Анна Ивановна и Сима. Они сейчас же бросили свои машинки и с серьезными лицами поведали мне о своем огорчении. Из глубокого тыла поступили подарки от трудящихся. Чего-чего только там нет!.. Вино, табак, бритвы — ну это бог с ними, это для мужчин. Главное, там ящики с шоколадом и душистым мылом. Анна Ивановна и Сима уже забыли вкус шоколада и запах хорошего мыла. И что же?.. Филатов выдал им только по два зеркальца.

— Главное, по два! — возмущалась Анна Ивановна. — Ну, зачем нам столько зеркал?.. Что у нас тут, институт красоты?.. Прими во внимание, что и мужчинам, которые в этой землянке работают, тоже не дали ни шоколада, ни мыла.

Я сказала, что, кажется, подарки распределяет не начальник тыла, а политотдел дивизии.

— Это делается вместе с Филатовым, — возразила Анна Ивановна, — он один виноват.

Они говорили безумолку, перебивая друг друга. Но тут из боковушки выглянул Филатов и сказал:

— А, Наташа, пришла? Иди ко мне. Я тебе подарок приготовил.

Он опять скрылся за перегородкой, а Сима прошептала, глядя на меня с ужасом:

— Так как ты его любимица, ты получишь четыре зеркала!

— Пойдемте все вместе, — сказала я смеясь. — Не бойтесь, он только с виду суровый, а на самом деле добрый.

Я втолкнула обеих в боковушку и вошла вслед за ними.

— А вы чего?.. — грозно спросил Филатов, глядя на машинисток. Они было попятились, но я их удержала.

— Это делегация, товарищ майор, — объяснила я. — Женщины хотят изложить свои мысли о подарках.

— Женщины или мужчины, — отрезал Филатов, — это все равно: у меня есть свои собственные мысли на этот счет.

— Анна Ивановна, говорите! — все же подтолкнула я машинистку.

— Ну, хорошо, — сказала Анна Ивановна, — я скажу со всей прямотой. Зачем вы нам дали эти зеркала?.. Они нам не нужны!

— Вам не нужны зеркала? — удивился Филатов.

— Конечно, нет.

— Как же это — женщине зеркало не нужно?

— Каждая из нас привезла свое зеркальце из дому.

— А-а… Я и не сообразил, — язвительно протянул Филатов, — предмет первой необходимости, — ясно, что вы привезли… Но, знаете, — оживился он, — никогда не мешает иметь на вооружении лишние зеркала. Вдруг бомба… Зеркало разбивается… а у вас еще есть!.. И никакие бомбы вам не страшны.

— Вы смеетесь, товарищ майор, — обиделась Анна Ивановна.

— По-моему, — набравшись храбрости, сказала Сима, — эти подарки прислали нам на фронт, и мы тоже имеем право на них.

Филатов встал, резко отодвинул табурет, заложил руки в карманы и ответил:

— Слово «фронт» требует уточнения, когда оно доходит до нас. Здесь мы понимаем его как «передний край», потому что у нас есть свой тыл и свой фронт. И шоколад и туалетное мыло пойдут только на фронт. Там боец весь в пороховой гари, роет землю, спит в шинели, ползает по всякому дерьму, но зато какая радость ему, когда при первой возможности он помоется с ароматным, освежающим мылом! Заслуживает он этой радости, как по-вашему?

— Не сердитесь, мы больше слова не скажем, — сказала Анна Ивановна.

— А вот, Наташа, — Филатов опять уселся за стол и выдвинул ящик. — Вот я тебе приготовил индивидуальный подарок. Фронтовой. Три куска мыла и шоколад. — Он вынул из ящика два пакета и так стукнул ими по столу, что, конечно, все плитки разломались на мелкие кусочки.

— Это, наверно, тройной подарок… — сказала я.

— Да… Усиленный… Потому что ты снайпер, передовик…

— Я еще не стала снайпером.

— Ну, не ломайся… У самой глаза разгорелись, а тоже великодушничает… Знаю я вашего брата… Бери и ступай. Некогда мне тут с вами…

Он пододвинул ко мне пакетики и склонился над бумагами.

Вместе с машинистками я вышла в общее помещение.

— Вот что, товарищи, — сказала я, нюхая через толстую бумагу полученные подарки. — Здесь три куска чудного мыла, не сердитесь, это будет мне, моей напарнице Фисе и моей подруге Зое Молчановой. А шоколад мы разделим сейчас же.

Машинистки категорически запротестовали. Сима заявила, что так как они не стреляют ни из ружья, ни из пушки и спят раздевшись, то им шоколада не полагается. Я от души посмеялась. Понятно, что уломать их не стоило никакого труда. Мы разделили шоколад, после чего, как я ни сопротивлялась, каждая из них сунула мне в карман по зеркальцу.