Поджидая свою напарницу, я поселилась у Зои. В небольшой палатке, кроме нас, жили еще две женщины, врач и счетовод. Несколько раз я ходила на дивизионный обменный пункт, разносила посылки, которые привезла из Москвы. Я не думала, что увижу так много нового: будто я попала в другую дивизию. Все как-то разрослось, раздвинулось, усложнилось… Большинство людей тоже новые. Но они меня уже знали. Многие здоровались со мной, как старые приятели.

ДОП стоял на одном месте уже третий месяц и развернулся широко, без всякого опасения. У всех выросло убеждение, что враг не осмелится наступать, а если осмелится, то тем хуже для него. И это произошло в то время, когда меня здесь не было. Что же произошло?.. Отступление немцев… Первое большое отступление!

Тылы рассеяны в двух лесах, в отдельных рощицах, в сохранившихся деревнях… Расстояние между подразделениями — два-три и больше километров. Обойти их даже за два дня невозможно. А я нарочно ходила и смотрела. Я как бы прощалась с тем миром, из которого собиралась уйти, потому что тыл это особый мир, живущий своей особой, внутренней жизнью, хотя он и неразрывно связан с боевыми частями.

Люди живут в землянках и палатках, а склады размещены в наспех отремонтированных домах и под брезентовыми или фанерными навесами. Все многообразное хозяйство дивизии находится в постоянном круговороте: вещи и люди приходят и уходят, передвигаясь вперед и назад между передним краем и штабом армии. По всем дорогам днем и ночью мчатся грузовики или медленно плетутся тяжело груженные повозки.

К фронту движется все свежее, новое, блещущее отделкой и окраской, полное до краев, таящее в себе взрывчатую энергию, силу, остроту, удобство, тепло, здоровье. В тыл идет все пришедшее в негодность, изношенное, требующее переработки или ремонта, сдавленное, измятое, притупленное… На дивизионном обменном пункте и то и другое проверяется, сортируется, распределяется, отправляется по назначению.

Я долго искала Клаву Мухину, санинструктора. Ее почему-то перебрасывают из одного подразделения в другое. Теперь она в вещевом складе. Я нашла ее среди кучи валенок и передала ей посылку от матери. Она всхлипнула от умиления, потом расцеловала меня, потом опять всхлипнула на этот раз от негодования. Оказалось, что ее используют неправильно: вместо того, чтобы сидеть в сторонке, опершись на свою санитарную сумку, в ожидании несчастного случая, она вместе с другими сортирует валенки, отделяя дырявые от целых. Весь склад только и занимается подсчетом и погрузкой зимних вещей. Весна в полном разгаре, полки и спецчасти возвращают валенки, полушубки, рукавицы… Я сказала, что могу ее утешить только одним способом. И, встав рядом с нею, принялась за сортировку валенок. Но тут появился какой-то сердитый дядя, заявил, что я не числюсь на складе, и прогнал меня. Поэтому мой благой порыв оказался напрасным.

Потом я нашла лейтенанта Иванова: ему тоже была посылка. Я ждала у входа в землянку, так как лейтенант был занят. Наконец, он вышел. Несмотря на весеннюю погоду, он был в меховом полушубке и в валенках с калошами.

Я невольно рассмеялась и спросила, где он достал калоши. К тому же это не по форме. Он сказал, что получил разрешение носить калоши, потому что у него с детства отморожены ноги. Мы развязали посылку: там были леденцы и домашние пирожки, твердые, как камни. Я их получила две недели тому назад. Но все-таки они оказались вкусными.

Иванов спросил, что нового в Москве, а я спросила, что нового на фронте. Никто из нас не ответил. Мы и так знали все новости. Но я сказала, что дивизия стала неузнаваемой.

— Почему?

— Прежде всего много людей в тылах. Кого только здесь нет!.. Связисты, строители, дорожники, кладовщики, портные и сапожники, парикмахеры и пекаря, продработники, специалисты финансовые, почтовые, торговые, клубные, медики, техники всех родов… Можно сказать, все отрасли труда, какие есть в стране, есть и в дивизии. А больше всего меня поражают непрерывные потоки грузов. Куда это все девается?

— Куда девается — это не вопрос, — сказал Иванов. — Потребляется, конечно. Ты бы лучше спросила, откуда это все берется.

В самом деле, откуда это все берется? Я никогда прежде не задавала себе такого вопроса.

— У нас богатая страна, — сказала я не задумываясь. — Много людей, много земли, много сырья…

— Это правда. Но это только часть правды, — сказал он, покачивая головой.

Я вдруг рассердилась.

— Товарищ лейтенант, у вас есть манера задавать вопросы, а сами вы никогда не отвечаете. Мы ведь сейчас не о ваших служебных делах говорим!

Он громко рассмеялся.

— Должно быть, это стало привычкой. Отвечаю на вопрос. По долгу службы я часто разговариваю с пленными немцами. Я знаю, что они не очень сытно питались в своих частях, обмундирование у них чересчур экономное, жидкое… Слабовато у них и медицинское обслуживание… А ведь Германия захватила чуть не всю Европу и пользуется ее накопленными богатствами. Но у них капиталистическое хозяйство, разрозненное, как его ни собирай… с жадными корыстными хозяевами, как ими ни управляй… А у нас все наше добро и вся энергия направляется по разумному плану. Наше плановое, социалистическое хозяйство — вот откуда все это берется!

В это время к нему явился какой-то человек, и лейтенант ушел в свою землянку.

Я зашла и в артсклад. Роксанова там не было, он теперь начальник боепитания. Старшина Огородников узнал меня и счел своим долгом заявить, что начальник будет очень рад моему приезду.

Зою можно видеть сто раз в день, но она всегда в хлопотах и разговаривать с ней невозможно. Только вечером, придя уже на ночь, посидит у жаркой печки, потом устало опускается на свою койку и лежит с полчаса во всем обмундировании, не отвечая ни на чьи вопросы. И вдруг вскакивает, совсем свежая и веселая, готовая работать всю ночь.

Вчера мы допоздна сидели, попивая чай и беседуя. Зоя была дежурной по лазарету. Наши соседи по койкам давно уже спали, за полотнищами журчала капель, маленькая лампочка бросала уютный свет, где-то очень далеко бубнили орудия. Я рассказала Зое, как познакомилась в госпитале с Анфисой Куликовой, моей напарницей, как она после выписки помогла мне поступить на курсы снайперов, куда меня не хотели принимать, так как я была совсем необученная, и как Фиса отдельно занималась со мной и подготовила меня на курсы.

Рассказала, как ходила по поручениям, была у родных Клавы, Безменова, Иванова и у Зоиной мамы, которая работает вахтершей на заводе. Но я умолчала о том, что не взяла посылку у нее, потому что там были старые перчатки, заштопанные чулки и еще пшеничные сухари. Я сказала Зоиной матери, что дочь ее всем обеспечена, ей это не нужно, пусть она даст только письмо. Это была правда, и, кроме того, я видела, что матери с четырьмя детьми живется трудно. Ей самой необходимо то, что она отдавала.

Потом мы говорили о том, как будет хорошо после войны.

— У нас есть политрук Кравцов, — сказала Зоя. — Он тоже иногда подсаживается к санитарам и сестрам и вместе с нами мечтает о том, как будет хорошо после войны. Но однажды он сказал Бородину и мне, что эта война кончится, но капитализм еще не исчезнет. После нашей победы все народы придут в движение, чтобы освободиться от капиталистического рабства. А это вызовет яростное сопротивление капиталистов. У них очень много слуг. Есть скрытые фашисты, которые станут явными, и еще более злыми, чем германские…

— Значит, когда-нибудь дойдет до новой войны?

— Не знаю, Наташа… Скорее всего, нет… Но все-таки мы должны помнить, что нынешняя война — это школа, которую мы проходим. Если на нас опять нападут, то чему мы здесь выучимся, может еще когда-нибудь пригодиться. Поэтому береги себя, Наташа, ты нужна.

Я рассмеялась.

— Мне папа говорил, и тетки говорили: береги себя, береги себя… А ведь это смешной совет! Как можно беречь себя на войне? И еще в должности рядового?

— Можно, — сказала Зоя. — И вот тебе пример: у нас в медсанбате перебывало немало деревенских детей, да и взрослых, а иногда и бойцов, тяжело раненных «сюрпризами». Так стали называть маленькие с красивым оперением мины, которые гитлеровцы бросают с самолетов. Они не взрываются при падении, но стоит взять их в руки, как сейчас же следует взрыв. Очевидно, это и рассчитано на мирных жителей, на детей… А теперь при отступлении фашисты придумали новое и очень опасное зверство: они оставляют водку, иногда свой «шнапс», иногда нашу советскую, то есть такого же вида. Туда они примешивают очищенный древесный спирт, почти не меняющий вкуса, но очень ядовитый: от него быстро и безвозвратно слепнут. У нас в лазарете были уже случаи. Все части предупреждены, приказ издан очень строгий. Ты в числе первых будешь входить в освобожденные места, не пей и не ешь ничего, оставленного врагами.

Я сказала, что не забуду ее совета. В это время Зою позвали к раненому, и она ушла. Вернувшись, Зоя сказала:

— Не пугайся, это Роксанов, он сам пришел, и у него ничего серьезного.

Я все-таки испугалась. Все время я ждала этой встречи, представляла себе ее по-разному, и вдруг… Он ранен!.. На все мои расспросы Зоя только отвечала, что ничего серьезного, совсем пустяки.

— Пройди в изолятор, это большая палатка, крайняя. Ему сказали, что ты здесь.

Я побежала к Пете. Палатка огромная, вместо коек расставлены носилки в несколько рядов. Две синеватые лампочки от электрического аккумулятора едва освещали предметы. Посреди палатки стояла большая бочка из-под бензина, превращенная в печку. Слышно было громкое дыхание раненых, кто-то стонал. Я остановилась возле печки, всматриваясь в ряды лежавших.

— Здравствуйте, Наташа, — сказал Петя, когда я подошла и присела на пол возле его носилок.

— Что у вас? Где? — спросила я.

— Осколок задел левое бедро. Я только на перевязку зашел, а мне тут впрыснули противостолбнячную сыворотку и оставили до утра для наблюдения. Зоя говорит, что утром меня выпишут.

— Вы потеряли много крови?

— Да нет же. Совершенная чепуха. Я бы и не пришел, если бы не мой сосед. Я теперь живу с начальником продфуражного отделения Белкиным. Он меня сюда привел. Вы его не знаете?

— Нет.

— Очень славный. Вообще, строевой, но теперь тыловик из-за ранения. И какой замечательный тыловик!

— Странная похвала. Но довольно о нем, поговорим о вас. Как это случилось?

— Ну… Долго рассказывать. Я объезжал части с подполковником Усвятцевым. И очень устал…

— Тогда лучше вам заснуть.

— Да-да… Конечно… так вы снайпер?

— Буду им.

— А мы тут ничего о вас и не знали.

— Я в секрете держала. Чтобы не смеялись надо мной, если бы не получилось… Уж очень мне это самой казалось трудно достижимым.

— Вас не было чуть ли не полгода.

— Не было. Но я наверстаю. Война продолжается.

— Она только начинается, — сказал Петя. — Сколько еще выбивать противника из нашей страны, а потом преследовать его… Между прочим, спасибо вам за привет. Зоя среди ночи к нам приходила.

Я засмеялась.

— Она рассказывала мне. Ужасное сумасбродство. Я прошу у вас прощения за то, что она вам спать не давала.

— Нет, я… — начал Петя и замолчал. Он долго смотрел в фиолетовый сумрак палаты, не говоря ни слова.

Наконец, я спросила, о чем он думает.

— Я понял бы ваше стремление к боевой работе, — сказал он, не то отвечая на вопрос, не то даже не расслышав его, — если бы это было результатом зрелой мысли и тех высоких чувств, которыми живет народ.

— Петя! — вскрикнула я вне себя. — Разве это не так?.. Что еще может толкнуть меня, девушку, туда, в страшную свалку, в огонь, на смерть, может быть?..

— Что еще? — переспросил он. — Тщеславие, например.

Я была так оскорблена, что у меня дух перехватило.

— Спасибо… — выдавила я из себя. — Никогда не думала, что наша встреча… будет такой горькой…

— Однажды вечером… — продолжал он, — это было в прошлом году… возгордившись своими успехами в пулеметном расчете, вы назвали тыловиков людьми второго разряда…

— Ага, вы мне мстите.

— Нет, Наташа. Я не хочу вас оскорбить. Я просто рассуждаю. Если вы так думали, то ясно, что вы избрали другую специальность, чтобы перейти в первый разряд. Это и есть тщеславие. Работа наша, место, значение наше, может быть, второго разряда. Но не люди.

— Я прошу прощения за то, что вас обидела.

— Вы все еще не понимаете. Не меня вы обидели. Вы обидели народ.

Он замолчал, а я виновато пробормотала:

— Я же понимаю… Дело не в людях, а в местах, и если людей поменять местами…

— О! — усмехнулся он. — Если поменять местами, тыловики будут воевать хуже, тут нет сомнений… Везде нужны специализация и опыт, способности, наконец. Среди нас, кроме того, многие физически слабее или старее…

— Но… — начала я его защищать от него самого, — они не уступят строевикам в сознании своего долга и в преданности Родине.

— Вы это понимаете, значит? — спросил он, приподнявшись на локте.

— Я это понимаю. И помирюсь с вами, если вы не будете считать меня тщеславной.

— Да-а… Я это из амбиции… Простите…

Вот мы и помирились! Мне очень хотелось помириться.

Кто-то сильно застонал в углу. Медсестра в халате, который казался лиловым от окрашенных ламп, прошла мимо нас.

— Ну, спать… Я рада, что вы так легко отделались… Зоя тоже говорит, что легко… Спокойной ночи, Петя.

— Спокойной ночи.

Выйдя из палатки, я не сразу вернулась к себе. Лунный свет пробивался сквозь неодетые еще ветви деревьев. Тепло, совсем по-весеннему. Лесная сырость напитана терпким ароматом пробуждающейся жизни. Тишина. Только вода от растаявшего снега хлюпает под ногами. Я долго ходила по тропинкам, не помню, о чем я думала. Близкая желтая луна, медленно поднявшись над горизонтом, стала голубой и далекой.