С двумя походными сумками и с винтовкой за спиной я вышла из вагона на платформу железнодорожной станции. Дальше поезд не шел. Пассажиры — все, конечно, военные — направились к шоссе, и я вместе с ними. Это возвращались из госпиталей или ехали в распоряжение штаба строевые офицеры и всевозможные работники тыла. Многие смотрели на меня с удивлением и даже с насмешкой. Как видно, я выглядела смешно: тяжелые сумки с гостинцами моим сослуживцам от их родных висели по бокам моей маленькой фигуры. Больше всего удивляла моя винтовка, наглухо обвернутая в холстину. Никто не понимал, почему я еду на фронт со «своим» оружием.

— Красавица, — сказал мне какой-то капитан с бородой, — я вижу, твоя пушка косыночкой обвязана. Ты бы еще бантик прицепила. А еще лучше — сдай в багаж.

Это вызвало громкий хохот окружающих. Я обиделась, но не подала вида.

— Обвязана потому, — ответила я, — что я в московском метро ездила, там такие правила.

Но мой ответ еще больше их рассмешил.

— Если будешь соблюдать московские правила до самого Берлина, — язвительно сказал бородатый капитан, — то мало пользы будет и от тебя, и от винтовки. Тут не метро. Вдруг десант налетит, а у тебя оружие в упаковке.

Но эти насмешки не смутили меня, и я не развязала «косынки». У меня особое оружие, с ним надо бережно обращаться.

На шоссе уже стояли офицеры, ожидавшие попутной машины. Мы подошли к ним. Всего нас собралось человек пятнадцать. Те, которые давно стояли, жаловались, что машины идут тяжело груженные, а бездушные шоферы не только не тормозят, но даже ускоряют ход, проносясь мимо ожидающих. Я знала, что меня-то возьмут. Вот, пожалуй, единственное преимущество у девушек на фронте: шоферы охотно сажают нас в машины.

Я вышла вперед и высоко подняла руку навстречу приближавшемуся грузовику, но машина промчалась мимо. Не остановились и следующие грузовики. Шоферов, очевидно, пугало большое скопление людей, и я отошла на полсотни шагов дальше. Но ожидающие угадали мой маневр и сразу всей гурьбой подошли ко мне. Я пошла вперед — они за мной.

— Послушайте, — сказала я, — что вы за мной ходите?

— На тебя вся надежда, — ответил кто-то. — Ребята, не пугайте шоферов, применяйтесь к обстановке.

И вот они рассыпались и присели на свои мешки, как будто им не было никакого дела до машин.

Вскоре показался новый грузовик. Я подняла руку, и грузовик остановился. Тут произошла настоящая атака. В кузов полетели мешки и сундучки. В мгновение ока офицеры разместились на ящиках с консервами. Выскочивший из кабины сержант кричал, убеждая и угрожая, но это ни на кого не произвело впечатления. Люди ехали на фронт, и имели право торопиться. Так и двинулся дальше грузовик, переполненный людьми. Со мной на дороге осталось еще пять человек, не сумевших погрузиться. «Ну, что же, — решила я, — послужу приманкой и для этих, усажу их, а потом уж, оставшись одна, выберу себе автомобиль по вкусу». Так я и сделала. Мне попался грузовик с брезентовой будкой. Я подумала, что под брезентом будет теплее: день был не холодный, но дул сильный ветер. Однако сидевший рядом с шофером лейтенант был так любезен, что уступил мне свое место, а сам полез в кузов. Вот как я удобно устроилась!

В штаб я прибыла к вечеру. Уже начинало темнеть. К счастью, формальности продолжались недолго. Сотрудник штаба дал мне направление в дивизию, согласно предписанию, которое я привезла. Он посоветовал пойти в отдел снабжения: там всегда есть попутные машины во все стороны. Действительно, я быстро нашла машину, даже знакомую, то есть, знакомым оказался пожилой шофер, который когда-то возил Петю Роксанова. Фамилия его Горлов. Он теперь возит всякие смазочные вещества. По дороге я спросила у него про Филатова, Роксанова, Безменова… Он ответил, что, кажется, у них все в порядке, а о Груше рассказал, что тот уже настоящий майор, должность его — начальник штаба полка, большой живот его исчез, Груша похудел и сделался стройным, как спортсмен. Потом он долго рассказывал обо всех тыловых службах, какие они стали точные, исполнительные, богато оснащенные, какие появились механизированные хлебопекарни, бани, ремонтные мастерские…

Когда мы подъезжали к лесу, Горлов спросил:

— Вас где высадить? У начальника тыла?

Я сказала, что мне нужно к командиру дивизии.

— К самому командиру дивизии?!. — удивился Горлов и покачал головой. — Нет, мне туда не по дороге. Он где-то на командном пункте, не знаю, я там не бывал. Давайте я вас выброшу (он так и сказал «выброшу») у Филатова, а потом — как знаете…

Я согласилась.

В просторной землянке с перегородками и занавесями на окошках горели две лампы. Филатова здесь не оказалось. Это его штаб, а живет он где-то в другом месте. За одним столом, лицом друг к другу, сидели и работали две машинистки.

«Ого! — подумала я. — Филатов боялся потерять машинистку, а теперь, видно, нашел их столько, что и посадить некуда».

В помещении еще был боец, топивший печку. Он сразу узнал меня.

— О, Наташа, вернулась все-таки? Ну, как здоровье?

Это был незнакомый мне боец, который, однако, знал меня. Машинистки тоже слышали обо мне. Они увели меня в свою комнату за перегородкой и стали устраивать на ночь. Я и сама подумала, что надо отдохнуть и выспаться. Машинистки — мать и дочь — раньше работали в другой дивизии и тоже вместе. Они ни за что не хотели разлучаться. Мать зовут Анна Ивановна, дочь — Сима. После ужина Сима уступила мне свою койку и легла с матерью. Ни одна из них не спросила, почему я привезла с собой винтовку. Они только поинтересовались, буду ли я машинисткой, и успокоились, когда я сказала, что эта должность меня совершенно не интересует.

Утром я услышала голос Филатова:

— Наташа! Где ты там прячешься? Выходи!

Я быстро оделась, вышла из-за перегородки, подошла строевым шагом, остановилась, стукнула каблуками и рассмеялась. Это потому я рассмеялась, что в последнюю минуту вспомнила, что рапортовать-то нечего, я же не к нему приехала.

— Как была смешливая, так и осталась, — тоже смеясь, сказал Филатов. На нем была новая красивая шинель и ослепительно сверкавшие сапоги. Он присел на угол стола, стаскивая с рук огромные меховые перчатки.

— Ну?.. — продолжал он. — Где время проводила? Где гуляла?

— Училась, товарищ майор, — ответила я.

— Вот я и хочу узнать, зря я тебя отпустил или не зря… Чему выучилась?

Я опять вытянулась и ответила:

— Разрешите представиться: снайпер Наталья Тимофеевна Рябинина.

При этом сдвинула брови и сделала очень строгое лицо: я решила не допускать никаких шуток по этому поводу. Филатов открыл рот, но ничего не сказал. Он осмотрел меня с головы до ног, потом посмотрел на машинисток, прекративших свою работу, на двух незнакомых мне интендантов, сидевших за столами, и опять на меня.

— Н-ну… — протянул он, — Все на свете возможно. Но это требуется доказать.

Я молча повернулась, пошла за перегородку и взяла свою винтовку. Она уже была освобождена от «косыночки». Перекинув ремень через плечо, я опять вышла в общую комнату.

— Насчет боевой личинки и затыльника, — сказала я, — можете быть совершенно спокойны: мне известно их местонахождение.

Филатов молча взял у меня винтовку, осмотрел оптический прицел, пустую магазинную коробку, вынул затвор и заглянул в канал ствола.

— Корабельников! — крикнул он.

— Я! — отозвался боец, стоявший поодаль и наблюдавший эту сцену.

— Дай-ка сюда протирку… — и, возвращая мне винтовку, сказал, переходя на «вы»: — Посмотрим, стоило ли вам из машинисток уходить… Уберите масло, вы сейчас будете стрелять.

— Есть убрать масло.

И когда я это исполнила и зарядила магазин, Филатов скомандовал:

— Все наверх!

Он пошел вперед, и мы последовали за ним. Анна Ивановна и Сима накинули на себя шинели и тоже вышли. Филатов стал выискивать мишень.

— Вот смотри, — сказал он мне. — Верхушку сосны видишь?.. Выделяется… Какое до нее расстояние?

— На глаз полтораста метров, — быстро определила я.

— Мгм… не имею возможности проверить… У меня глаз не такой наметанный, как у некоторых снайперов… А сучок видишь?.. Вот тоненький, направо смотрит…

— Вижу.

— Так надо его сбить.

— О-у-а! — пропела я. — По таким мишеням только Следопыт у Фенимора Купера стрелял.

— Ну, мы сейчас это повторим. К тому же, насколько помнится, у Следопыта не было оптических прицелов.

— Да, конечно… Но советские снайперы, отдавая должное искусству, не отказываются и от техники.

— Ладно. Приступай.

Я вдруг почувствовала, что волнуюсь. Зачем я иду на это испытание?.. Никто не может меня принудить, я уже сдала все экзамены, мое право — отказаться. Но отступать было уже поздно. Я провела рукой по воздуху, определяя силу и направление ветра, нашла удобное место, стала на одно колено, вскинула винтовку и укрепила ремень.

— Какую вы точку задаете на том сучке? — спросила я, передвигая прицел.

— Примерно середину.

— Есть середину, — ответила я, прицелилась, и нажала спуск.

Сучок, переломленный посередине, повис на уцелевшей ниточке. Возгласы одобрения и аплодисменты раздались возле меня. Я оглянулась: собралось уже человек двадцать.

Филатов долго смотрел на повисший сучок, щурясь и моргая глазами, будто он не видел. Но он очень хорошо видел.

— Это здорово, — наконец, сказал он. — Хотя тут может быть случайность. Теперь пальни так, чтобы сучок вовсе отлетел.

Недовольный ропот поднялся вокруг.

— Это фантазия, — сказал кто-то.

Я поколебалась с минуту. Задание было очень трудное. Можно и оскандалиться. Но уверенность в своих силах и задорное желание пойти на трудность были так велики, что я приняла команду:

— Есть, чтобы сучок отлетел.

И стала наводить перекрест нитей на почти невидимую точку.

— С упора бы надо, — сказал кто-то.

— Тш… тш… — зашипели на него: — Не говори под руку.

Наступила мертвая тишина. А я забыла, что кругом люди, что от меня чего-то ждут… Я искала через прицел заданную точку.

Крак!.. Сучок исчез.

Меня стали обнимать и даже хлопать по спине. Анна Ивановна и Сима отстраняли собравшихся, встав по обе стороны от меня, как стражи. Филатов долго сморкался, бормоча:

— Это талант… талант…

И вдруг крикнул:

— Наташка!.. Ты еще дитя… Дай я тебя поцелую!

— В лоб, — сказала я. — Детей всегда в лоб целуют.

— Ну, шут с тобой… Давай хоть в лоб.

И он поцеловал меня так крепко, что я потом долго ходила с пятном на лбу.

После обеда Филатов вызвал машину, и мы с ним поехали в штаб дивизии. Это было не близко, километров восемь. По дороге он вынул из своей сумки листок бумаги и протянул его мне.

— Всем показывал и тебе покажу. На, смотри.

То был детский рисунок: возле пушки стоял огромный солдат. Каракулями было что-то написано, чего я не могла разобрать.

— От внука, да? — спросила я.

Филатов кашлянул.

— Могло быть и от внука, — сказал он. — Ты не смотри, что я такой старый, я поздно женился. Это сын пишет. Единственный у меня.

Его голос задребезжал, на лице выступили красные пятна. Мне стало не по себе от моей неловкости.

— Хорошо рисует, — пробормотала я, не зная, что сказать.

Филатов взял листок и сунул его в сумку. Он всегда был старообразным, а теперь еще больше постарел. Не отдавая себе отчета, я вдруг обняла его.

— У вас чудный сын. Простите меня, папаша!

— Майор! — сказал он решительно.

— Нет, вы папаша.

— Майор! — совсем грозно крикнул он и расхохотался.

Мы вместе смеялись, а потом Филатов стал мне рассказывать о командире и комиссаре дивизии. Новый комдив прославился еще в финскую войну. Его полк (тогда он был командиром полка) первый прорвал какую-то важную вражескую линию. Одновременно пришедший с ним в дивизию комиссар был раньше преподавателем военно-политической академии и даже теперь, в новой должности, говорит как будто лекции читает.

— Если доведется с ним беседовать, обязательно какую-нибудь лекцию выслушаешь, — добродушно добавил Филатов.

Наконец, мы прибыли в штаб дивизии. Он помещался в блиндаже, который был подготовлен какой-то воинской частью еще осенью прошлого года. В блиндаже было несколько внутренних помещений. Филатов оставил меня в передней комнате без окон, сказав:

— Посиди тут пока, я раньше сам поговорю.

И ушел в одну из дверей. В передней, кроме меня, был младший лейтенант, видимо адъютант, и девушка-санитарка, дремавшая на табурете.

Через несколько минут адъютант ушел в ту же дверь, что и Филатов. Вернувшись, он подошел к другой двери, открыл ее и сказал:

— Товарищ полковой комиссар, генерал вас просит.

В дверях показался полковник; вместе с адъютантом он прошел к генералу.

«Ой, у них совещание, — подумала я, — придется долго ждать». Но ждать пришлось недолго. Вышел адъютант и сказал:

— Товарищ Рябинина! К генералу.

У меня екнуло сердце. Мне еще не приходилось говорить ни с одним генералом. А тут еще и комиссара позвали. Неужели ради меня?..

Я вошла и, ничего не видя, вытянулась и отрапортовала:

— Ефрейтор Рябинина!

Потом я разглядела, что обращаюсь к связисту, который сидел в углу у аппарата. Высокие командиры сидели в другом углу.

— Пожалуйте сюда, — раздался голос.

Я повернулась и прежде всего увидела улыбавшегося Филатова. Это придало мне храбрости. Я разглядела генерала в центре группы и опять отрапортовала. Генерал молодой, лет тридцати шести. Комиссар — постарше. Я вынула из кармана препроводительную на имя командира дивизии и протянула ему. Он бросил взгляд на бумагу и сказал:

— Садитесь.

Я села. Все смотрели на меня в упор.

— Нам тут Михаил Иванович, — генерал кивнул в сторону Филатова, — чудеса рассказывает. Очень приятно слышать. Вы студентка?

Я вскочила, чтобы ответить, но он быстро проговорил:

— Сидите, не надо вставать.

Я опять села и сказала:

— Кончила школу, но не успела еще сделаться студенткой.

Если бы я отвечала стоя, то вышло бы по-военному. Когда я сижу, у меня как-то всегда по-домашнему получается. Напрасно он меня посадил.

— Где учились снайперскому делу?

— В команде при штабе фронта. Нас было восемь девушек.

— Всех послали попарно, я надеюсь?

— Да.

— Где ваша напарница?

— Она получила недельный отпуск по семейным обстоятельствам. Прибудет скоро.

— Хорошо подготовлена ваша напарница?

— О, она охотница.

— Как охотница?

— Сибирячка она. Ей уже тридцать два года. Волков, медведей сама била. Совсем бесстрашная.

— Мгм… Это важно. А какие у нее семейные дела?

— Ее раненый муж оказался в ярославском госпитале. Он, кажется, умирает. Ей разрешили съездить к нему.

— Задержится, пожалуй? — спросил комиссар.

— Нет, она такая, что не задержится.

— Придется ее подождать, — опять сказал комиссар. — У нас других женщин-снайперов нет. Без напарницы мы вас в полк не пошлем.

— А в дальнейшем, — вставил Филатов, — хорошо бы завести целую женскую группу, а то они всегда будут ждать друг друга.

Потом генерал осмотрел мою винтовку и задал несколько вопросов по тактике. Это все были легкие вопросы.

— Я потому вас экзаменую, — сказал он, — что снайперу мало быть метким стрелком. Снайперу придается большое значение. Я бы сказал, что хороший снайпер иногда стоит целого взвода. Понимаете это?

Я не ответила, потому что… Ну, что я могла сказать?.. У меня не было никакого опыта, я не знала, стоит или не стоит снайпер целого взвода.

— Необходимо, чтобы вы поняли, — прибавил комиссар. — Снайпер действует самостоятельно, отдельно от бойцов своего подразделения и даже часто впереди своего подразделения, на выносной площадке, уходящей в нейтральную полосу… Он должен быть находчив, решителен, тактически подготовлен… Должен знать врага и все его хитрости, точно разбираться в обстановке, в боевой задаче и в общем положении своего района. Он не только стрелок, он наблюдатель, способный сопоставить, угадать, сделать выводы и предупредить свое командование о намерениях врага.

Комиссар замолчал, а я хотела ответить и уже открыла рот, но он остановил меня движением руки и стал продолжать свою «лекцию».

— Снайпер в немалой степени и разведчик, указывающий цели и слабые места вражеской обороны. Он должен стрелять наверняка, но не всегда и не обязательно стрелять, не поддаваться соблазну, если выгоднее понаблюдать, не выдавая свое местонахождение, менять его своевременно, быть мужественным, но в то же время осмотрительным и хитрым.

Тут я не выдержала и встала. Сидя, я не могла произнести то, что я хотела сказать.

— Вы уделили мне столько внимания, товарищ генерал-майор и товарищ полковой комиссар, — мне, еще не воевавшей, прошедшей всего лишь тренировочный курс, что это одно показывает, какое значение придаете вы снайперам. Я не забуду этого. Обо всем, что требуется от снайпера, мне каждый день говорили на курсах, но, конечно, это была только теория. Неизвестно, как у меня выйдет… Неизвестно, окажусь ли я вполне способной. Но в одном я могу вас заверить: победа нашей Родины, победа партии Ленина — Сталина — это мое единственное… Пока мы не победили, нет в моем сердце и не будет в моем сердце ничего другого.

Они вдруг все встали, и генерал протянул мне руку, проговорив что-то совершенно неразборчивое.

Потом я опять ждала в передней, пока они продолжали свое совещание. На обратном пути я спросила Филатова, где находится медсанбат.

— А где ему быть? Он всегда около ДОП. Как его ни гони, а он тут как тут.

— Мы будем проезжать их блиндажи?

— И блиндажей у них нет. Этого тоже они не любят. В палатках расположились. Тебе чего там надо? Устроиться на эти дни? Так я устрою.

— А я там хочу. Там Зоя Молчанова.

— Ну, как желаешь…

И высадил меня у боковой тропы, которая вела к медсанбату.