К ночи бои обычно утихали, и продвижение частей приостанавливалось. Тылы уже с раннего вечера перекатывались на новое место, и всюду мы наблюдали один и тот же унылый пейзаж: опушка леса, невдалеке выгоревшая деревня с торчащими трубами и бугристые, белеющие в сумерках поля.

Если попадалась сохранившаяся изба, то люди набивались в нее в таком множестве, что согреваться приходилось стоя. Одни выходили, уступая место другим, пришедшим погреться. Нередко тыловики проводили ночь в снегу, выкапывая снежные ямы, защищаясь от ветра плащ-палатками и полотнищами брезента…

Но кропотливая и сложная текущая тыловая работа проводилась, несмотря ни на какие условия. Вперед и назад двигались машины и люди… Вперед и назад пересылались бумаги — приказы, донесения, подсчеты… Впереди гремели бои, строевые части, наступая по снежным сугробам, выбивали противника из занятых им позиций, а тылы, громоздкие и шумливые, шли следом за бойцами, составляя с ними один организм, каждый день вливавший в себя новые силы.

Сложность снабжения в этот период состояла не в том, что весь фронт был в движении, а в том, что движение было связано с боями и определялось исходом боев. В 18 часов ко мне поступали сводки из всех частей о наличии боеприпасов. Эти скупые столбики цифр на клочках бумаги заключали в себе всю историю истекшего дня и до известной степени предсказывали события следующего. Каждые десять дней, а иногда сверхсрочно, поступали сведения о состоянии материальной части — вооружения, оптики, смазки, обтирочного материала… Каждый такой документ посылался не для регистрации, он немедленно вызывал новые расчеты и новые действия.

Однажды вечером, когда я, склонившись при свете фонарика над бумагами, работал в уцелевшем погребе, ко мне спустился старший политрук Орлов, комиссар штадива. Он хотел побеседовать с бойцами артмастерской и склада и выразил желание, чтобы я сопровождал его. Я сказал, что заканчиваю неотложную работу, и просил его обождать несколько минут. Он присел к столу и тоже стал просматривать поступившие ко мне донесения.

Орлов прибыл в дивизию вместе со мной, еще до выступления на фронт. Всем известно, что он участвовал в гражданской войне, хотя это и кажется странным: он очень молодо выглядит.

— Первых — две тысячи двенадцать, вторых — шестьдесят пять, третьих — девятьсот, — прочел он. — Это условные?

— Да, — ответил я и положил перед ним шифр на текущую десятидневку.

Через некоторое время он сказал:

— Непонятно. Вот я держу сводки от двух стрелковых полков. Они участвовали в операции бок о бок. Один израсходовал патронов ПТР тысячу шестьсот, другой — только двести двадцать. Почему?

— Мало ли причин… — сказал я. — Может быть, один полк выдержал более мощную танковую контратаку противника, чем другой… Может быть, командование одного полка применило иную тактику… Может быть, противник на одном из участков был менее решителен… Объяснений можно придумать очень много, и все они будут неверны, если брать только одну группу цифр. Но вчитайтесь во все сводки и в каждый ряд цифр, перед вами вырастет вся картина сегодняшнего боя!

— Ну-ка, — сказал Орлов. — Имейте в виду: я только что с КП, мне сегодня довелось присутствовать при разборе боя у комдива.

— Хорошо, давайте проверим, — согласился я. Мне самому это было интересно. Я разложил перед собою сводки и стал описывать бой по всей дивизионной полосе, как он мне представлялся на основе цифровых данных.

— Э-э… — протянул Орлов. — Там было много народу, на КП. Я вас не заметил.

— Да не было меня там.

— И начарт вам не успел рассказать?

— Никто не рассказывал, кроме этих цифр.

— Поразительно, — сказал Орлов. — Ваше описание подтверждает то, что говорили на разборе. Хотя, правду сказать, я с этим сталкиваюсь не впервые. Тыловые связисты, интенданты и медработники — все они оказываются осведомленными, хотя никто их специально не ставит в известность…

— Ну, медработники… — сказал я, махнув рукой. — Тут ничего удивительного: одних только раненых наслушаешься…

— Как раз они этому не придают значения, — прервал меня Орлов. — Они говорят, что каждый раненый видел только то, что произошло у него под носом, и если по их рассказам составлять картину, то она будет неполная и искаженная. Там судят по другим признакам: по количеству раненых, по характеру ранений, по состоянию транспорта, по потерям самой санитарной службы… и черт знает, какие там у них еще есть приметы…

— Хотите, — сказал я, вдруг загоревшись, — я нарисую вам картину завтрашнего боя?

Он улыбнулся.

— Я вижу, что вы любите свое дело. У вас какое-то вдохновение. Жаль, что оно немного попахивает спортивным азартом.

— Ничего спортивного здесь нет, — обиделся я. — Меня увлекает результат, которого могут добиться бойцы, если предвидение правильно, а не само по себе предвидение. Это не гадание, а расчет.

— Но завтрашнего боя и комдив не знает!

— Знает, — уверенно ответил я. — Войну можно планировать, как всякую деятельность. Комдив, конечно, больше знает, чем я, но и я кое-что могу предвидеть. Я сейчас этим и занимаюсь.

— Как?! — удивился он. — Я думал, вы составляете общую сводку для начальства.

— Это делает мой делопроизводитель. А я в предвидении завтрашних действий, поскольку нет дополнительного приказа из штаба, готовлю распоряжения начальникам артснабжения полков и начальнику артсклада, чтобы обеспечить успешный исход боев.

Он поднялся с места.

— Не стану вам мешать в этой важной работе. Вы потом придете в мастерскую?

И он сейчас же ушел, не услышав моего ответа.

С конца февраля мы долго стояли на одном месте. Немцы укрепились. Наступило затишье. Морозы не спадали. Пришло письмо от брата Сергея из Новосибирска. Теперь уже не было сомнений, что отец, мать и сестра остались в Днепропетровске. Я старался не думать о их судьбе. Поневоле рисуешь себе страшные картины. Лучше не думать. В этот период у меня были две заботы. Первая — улучшить отчетность, поступающую от частей. Случалось, что донесения о наличии оружия и боеприпасов расходились в цифрах с оперсводками, шедшими по строевой линии в штаб дивизии. Это имело не только принципиальное, но и практическое боевое значение, и я усиленно занимался выяснением причин этого расхождения. Второй заботой была дивизионная артмастерская. Стрелковый и артиллерийские цехи работали неплохо и производили даже неположенный нам капитальный ремонт оружия, но некоторые станки поизносились, и я хлопотал об их замене.

Вместе со мной, в погребе, жил и работал новый начпрод Белкин.

Белкин овладел своими обязанностями с поразительной быстротой. Главное, он прошел в строю хорошую школу. Он не мечется, не распекает направо и налево, как иные хозяйственники, вечно занятые и суетливые. Со стороны может даже показаться, что у него много досуга. А он просто работает спокойно и планомерно.

Мы подружились с ним. Вечера наступают рано, опасности для нас не предвидится, да мы и привыкли к ней, изобилие на наших складах таково, что забот стало гораздо меньше. Правда, у меня появились новые обязанности: уже второй месяц я состою членом дивпарткомиссии; работы там было много, особенно в связи с тягой бойцов ко вступлению в партию, усилившейся после боев под Москвой. Но есть у меня и досуг по вечерам. Мы с Белкиным соорудили из стреляной гильзы светильник, у нас светло и тепло.

— Я теперь хром, — сказал как-то Белкин, — и не вернусь уже в строй. Я, может быть, заслужил право спать раздевшись. Но все-таки неловко, братец… Товарищи мои лежат сейчас в снегу и держат оружие окоченевшими пальцами… Эх, скорее бы разбить немцев!.. Вот заживем, а?..

— Возможно, — сказал я.

— Только возможно? — удивился Белкин. — Ты сомневаешься, что мы будем хорошо и спокойно жить?

— Дадут ли?

— А кто не даст?

— Мало ли фашистов на свете!

Он посмотрел на меня и затем перевел взгляд куда-то в угол.

— Так-то так… Я понимаю, кто записался к нам в друзья, и почему это произошло… Но, пожалуй, притихнут, примирятся…

— Никогда они не примирятся… Ты не больно уж о спокойной жизни мечтай… Не дадут нам покою…

Однажды Белкин сказал:

— До чего хитрый народ в нашем медсанбате, представить себе не можешь!

— А что там такое? — спросил я.

— Знаменитую Зою Молчанову знаешь?

— Конечно. Она у Груши в батальоне была.

— Была в батальоне. Теперь опять в санбате. И всем тамошним хозяйством заведует. Ты посмотри, какая у них команда. Думаешь, санитары?.. Ничего подобного.

— А кто же?

— Что ни человек, то специалист. Там самые лучшие в дивизии столяры, слесари, печники, маляры… И все в санбате хорошо, слажено, блестит, порядочек…

— Как же они их набрали?

— Очень просто. Раненых опрашивают — кто такой, где работал, что умеешь… Возьми ихнего повара. Это шеф из лучшего московского ресторана. Его надо было эвакуировать, а хитрющая Зоя задержала, врачи его там вылечили, а потом зачислили к себе в штат. Представляешь, какая у них кухня?

— Ну и хорошо. Раненые вкусно едят.

— А нужно ли?.. Вот мы с тобой питаемся концентратами и консервами, живем не тужим… А раненый в санбате, знаешь, сколько времени проводит? От двух часов до двух суток максимум. На кой шут ему ресторан?.. Но я тебе больше скажу: этот самый шеф — ему фамилия Егоров — по военной специальности минометчик. У нас народ пришел к миномету мало приученный, приходится на ходу обучать, а Егоров специальный курс прошел. И вот такого полезного человека держат поваром! Что скажешь?

Я подумал некоторое время, прежде чем ответить.

— И то нужно, и это нужно… — наконец, выговорил я. — В конце концов минометчика легче подготовить, чем повара-специалиста.

— Я не про то — кого легче… А кто нужнее в данный момент… Война идет. Повар может быть и похуже, поваром надо взять старика или хромого, вроде меня… А не минометчика! Тьфу! Неправильно.

А на следующий день поздно вечером, когда я читал при свете коптилки газету, Белкин пришел хохочущий и счастливый.

— Петя! — крикнул он. — Опять разговор о поварах. Начальник политотдела сегодня меня вызывал. Так и так, бойцы жалуются, обеды невкусные, надо поваров готовить…

— Ага! — сказал я. — Моя правда.

— Нет, не твоя правда, а моя. Ты дальше слушай. Я говорю: коли так, надо опросить бойцов, есть классные повара среди них. Нет, говорит начальник политотдела, но мы эту практику должны прекратить — чтобы людей из строя забирать… Тех же поваров, какие есть, собрать в три очереди на краткосрочные курсы при продотделении. Ну, чья правда?

— А кто учить будет?

Белкин громко расхохотался.

— Этот самый Егоров. Пришел я с приказанием из политотдела к командиру санбата Бородину. А тот меня, конечно, отсылает к Зое. Ну, думаю, сейчас она состроит рожицу, когда бумажку прочтет. Неохота ведь ей такого повара отдавать. Я даже руки потирал, предвкушая, как она встрепенется… На тебе! Я покажу, как бойцов поварами устраивать… Но, понимаешь, не тут-то было. Эту не проймешь.

— Как же она приняла приказание?

— Эх, и девушка!.. Хороша, ей-богу… Прочла бумагу и засмеялась. Это, говорит, моя мысль, чтобы курсы поваров устроить. Я, говорит, в политотдел писала. А повара своего с утра еще к вам отправила. Аттестат выдан по вчерашнее число. Люблю таких женщин!

Мы оба расхохотались и легли спать.

Не помню, долго ли я спал… Может быть, я только задремал. Разбудили меня шаги на ступеньках. Кто-то спускался к нам в погреб. Женский голос произнес:

— Старший лейтенант Роксанов здесь?

— Здесь, — крикнул я.

— Зажгите свет.

Нашарив зажигалку, я высек огонь и узнал Зою Молчанову. Она была в тулупе поверх шинели. Воротник тулупа серебрился от мороза.

— Добрый вечер, — сказала она. — Теперь, впрочем, первый час ночи. Вы Роксанов?

— Я.

— Наверху меня машина ждет, я из армии возвращаюсь, ездила по делам службы. Перед отъездом я получила письмо, но смогла прочесть его только в дороге. Это письмо от Наташи Рябининой. Она просит передать вам привет. Вот ради чего я сюда пришла и даже разбудила вас. Счастливо оставаться!

Она сразу повернулась к выходу.

— Постойте! — крикнул я. — Спасибо вам. И скажите, где она, что пишет? Приедет ли?

— Приедет, — ответила Зоя, — Нескоро, через месяц. А остальное… — она запнулась и рассмеялась, — …остальное не подлежит оглашению. Узнаете, когда приедет.

В это время проснулся Белкин. Приподнялся на койке и спросил с удивлением и беспокойством:

— Неужели — Зоя?

Она всмотрелась в него.

— О! Товарищ Белкин! Я не знала, что вы здесь живете. Вам влетело от командования?

— Не-ет… — недоуменно протянул Белкин.

— В таком случае, влетит завтра, — пообещала Зоя. — Вы знаете, что у нас появились кишечные заболевания?

— Да что вы?.. — испуганно прошептал Белкин. — Отчего? От какого продукта?

— От снега, — ответила Зоя. — Бойцы употребляют оттаявший снег вместо воды.

— Фу-у… — облегченно произнес Белкин. — Снег и вода — это не номенклатурные продукты. Я ими не снабжаю.

— Очень жаль. Уже есть шесть больных, в том числе один снайпер… Снайпер!

— В финскую кампанию, — сказал Белкин, — я сплошь и рядом употреблял талый снег, и ничего со мной не было.

— Ничего и не будет, если это делается от случая к случаю. Другое дело, когда талый снег употребляют длительное время. Это вода грязная и лишенная нужных химических частиц.

— Чай развозят два раза в день, — сказал Белкин.

— Мало.

— А вода в кухнях замерзает. Нет возможности возить воду. И без того каждый день кухни на ремонт поступают.

— Вы должны делать то, что необходимо, — заявила Зоя. — Она разговаривала с Белкиным решительно и строго, как будто он был ее подчиненным.

— Ко мне отношения не имеет, — защищался Белкин. — Вы не по адресу обращаетесь.

— Медицинская служба знает все адреса. И по всем адресам будет долбить, в том числе и по вашему.

— Что же я должен делать?

— Достаньте деревянные бочки и разошлите по подразделениям. Или изготовьте формочки для льда. Пусть доставляют лед.

— Разве талый лед не то же, что талый снег?

— Нет, не то же. Если вода быстро замерзает, то в лед переходят все ее составные части.

— Батюшки, какая наука!

— Да, наука всегда полезна, — ответила Зоя. — Я, впрочем, и сама не знала. Мне только сегодня объяснили. Бородин поехал к дивизионному врачу, как только диагноз выяснился. Вот что я вам советую сделать, когда вы отоспитесь. Приятных сновидений.

И она ушла.

Я лежал, закрывшись до подбородка одеялом, не будучи твердо уверен, что все это мне не снится.

Белкин закурил папиросу и смачно выругался.

— До чего же противная баба! — сказал он. — Ничего не смыслит в военном деле. При чем тут я?.. В полках есть командование, хозяйственная часть, санитарная часть — это их кровное дело. Ни одному нормальному человеку даже не придет в голову ставить меня в известность об этом… прошлогоднем снеге! Ерунда… Ты что молчишь?

Я что-то промычал в ответ.

— Интересно, какая у нее должность, никто не может понять… Помощник командира санбата, что ли?.. Какой вопрос ни поднимается, она обязательно тут как тут… До всего ей дело есть. Терпеть не могу таких женщин!..

Он бросил папиросу и натянул на себя одеяло.

— А между прочим, — сказал он, зевая, — кто такая Наташа Рябинина?

— А это… была тут… машинистка.

— Зоя и не знала, что я здесь живу, — сказал Белкин. — Она пришла к тебе. У нее должны быть серьезные основания, чтобы ночью разбудить человека только для того, чтобы передать ему привет.

— Я и сам удивляюсь, — пробормотал я. — Спи, пожалуйста.

— Сплю.

Белкин закрыл глаза, и мне показалось, что он действительно уснул.

Но вдруг он вскочил и стал одеваться.

— Куда же ты?.. Ночью?.. — спросил я.

— Пойду будить помощников. Экстренное совещание. Военторг тоже подниму, не постесняюсь. У них бочки из-под повидла. Пожалуй, подойдут… Их только приспособить, втулки врезать… А насчет льда я не согласен, не серьезно…

Он оделся, влез в полушубок, натянул рукавицы, схватил ушанку и, уже подойдя к лестнице, спросил:

— Славная девушка — Наташа?

Я промолчал.

— А по-моему, — сказал он, взявшись за дверную скобу, — нет на свете лучше Зои… Эх!..

И рванув дверь, вышел из погреба.