Молочно-густое зимнее небо вспыхивало цветными огнями наших атак. Орудийный гром становился все тише, и у тех, кто находился во втором эшелоне, это укрепляло надежды и законную радость. Я предупредил склад и артмастерскую о возможности передвижения в любую минуту, а сам отправился к Филатову для уточнения обстановки.

В последние две недели все службы снабжения были заняты делом, которое со стороны могло показаться сухим и скучным: приводились в порядок сведения о том, что у нас осталось, что потеряно, что приведено в негодность…

Полковые снабженцы требовали инспекторских свидетельств, то есть права списать потери, составляли итоговые сводки и предъявляли подсчеты потребности в связи с новыми боевыми задачами. Во всех подразделениях тыла днем и ночью работали комиссии, проверяли наличные остатки, принимали безостановочно вливавшиеся потоки оружия, машин, боеприпасов… Накладные, акты, свидетельства, инструкции поступали ежедневно десятками — действовала строгая и ясная система войскового учета.

Эта работа шла одновременно с подготовкой крупной боевой операции. Мы тогда еще не знали всех деталей предстоящих действий, но хорошо понимали, что готовится наше контрнаступление. К началу декабря укомплектованные полки и дивизионы были насыщены боевым имуществом.

Дружные удары артподготовки, раздавшиеся утром назначенного дня, прозвучали в ушах снабженцев, как первый результат этой подготовительной работы.

Я пришел к Филатову. Он хлопнул рукой по листку бумаги, лежавшему на столе, и спросил:

— Читал?

— Нет. Оперативная сводка?

— Да. Только что принесли. Наша берет, Петя!

Филатов вдруг обхватил свою седую голову руками и склонился к столу. Он плакал. Я стоял в замешательстве, и, глядя на этого старого бойца, видавшего виды и допустившего такую слабость, чувствовал, что и у меня слезы навертываются на глаза.

Он встал из-за стола, отошел в угол и, повернувшись ко мне спиной, сказал, вытирая глаза платком:

— От десяти до четырнадцати километров отступила эта сволочь… У соседей тоже успех.

И опять резко повернулся ко мне.

— Ты думаешь, десять километров это просто десять километров?.. — спросил он и сразу же повысил голос: — Понимаешь ли, какие это километры!..

— Понимаю, — ответил я.

Он посмотрел на меня горячим, пронизывающим взглядом. Ему казалось, что я все-таки не понимаю.

— Это спасение наше — вот какие это километры!

И схватив со стола номер «Правды» с портретом товарища Сталина, он высоко поднял его над головой.

— Понимаешь?

— И это понимаю, — ответил я.

Он положил газету на стол и долго молчал, разглаживая ее руками.

— Беда мне с этими подарками, — успокоившись, сказал он. — Склады переполнены… Делегации каждый день… И много вещей не табельных. Голову ломаешь, что с ними делать… Тельники, рукавицы, портянки — это хорошо… А тут еще малиновые шарфы, рейтузы какие-то… Вчера одна артель доставила шелковые стеганые одеяла с пододеяльниками… Что с ними делать?.. М-да… Ну, иди.

…И вот мы пробиваемся вперед. Уже на сто километров отошли немцы. А Наташи нет с нами. Она так горячо ждала перелома на фронте, а ее нет. Что она там делает?..

Мы двигались вслед за полками по отвоеванным местам.

Если вспомнить, в каком состоянии была дивизия, окопавшаяся под Москвой в конце октября — ее наполовину поредевшие, утомленные полки, изношенное вооружение, истощенные запасы, и если обозреть дивизию теперь — полнокровную, насыщенную боевой техникой и рвущуюся вперед, то это превращение можно посчитать за чудо. Все еще шли из Москвы люди, орудия, приборы, припасы, горючее… Каждый предмет, поступавший на склад, даже ярлыки, инструкции, упаковочные ящики, чехлы и футляры — все говорило об упорной мысли, о любви и заботе, о неукротимом стремлении к победе.

Мы вступали в сожженные фашистами города и деревни уже тогда, когда в них начиналась кое-какая жизнь, и жители, вышедшие из лесов и подвалов, в метель и стужу разбирали обломки домов, чтобы построить себе временное жилище. Всем нам хотелось выпрыгнуть из машин и взять топоры, чтобы помочь женщинам и старикам в их трудной и рвущей сердце беде. Но мы, почти не останавливаясь, двигались вперед и вперед. Колхозники и горожане с надеждой смотрели на наши тяжелые машины, покрытые брезентами, с выглядывающими из-под них ящиками с боеприпасами.