Прошло еще трое суток. Мы в 62 километрах от Москвы. Это было почти непрерывное движение, медленное, с длинными остановками, которые не казались длинными и даже не казались остановками, потому что растянувшаяся наша колонна все время сохраняла свой порядок. Никто не отходил от повозок, и если не было движения, то была постоянная готовность к движению.

Впереди и позади нас шли другие обозы. Они шли и по соседним дорогам, рядом с нашей и наперерез нашей. Видимо, не было дороги, большой или малой, вплоть до лесной тропы, по которой не двигались бы люди, лошади, машины. Неприятельские самолеты то и дело кружились над нами, сбрасывая вперемежку с бомбами тучи листовок.

Утром на стоянке в лесу, отоспавшись немного после ночной работы, я стала бегать по тропинке, чтобы согреться. Хрупкий лед, покрывавший лужицы, со звонким треском обламывался под ногами. Ветер был колючий, резкий даже здесь, в лесу. Вдруг я услышала, что меня зовут.

— Наташа! Постой, Наташа!

Я оглянулась: лейтенант Иванов. Этот зябкий лейтенант с поднятым воротником и надвинутой на уши шапкой стоял под березой, подпрыгивая и ежась от холода.

— Куда бежишь?

— Бегаю взад и вперед. Согреваюсь.

— А я-то не сообразил. Давай вместе.

Мы побежали смеясь. Но он устал раньше меня, и обратно мы пошли медленно.

— Что, Наташа, — спросил он, — забрал тебя Филатов с фронта?

— Забрал.

— Похитил, а?

— Можно сказать, похитил.

Мы оба рассмеялись.

— Значит, ты подносчиком была? Это боевая служба.

— Я делала то же самое, что делает Роксанов для всей дивизии. Я подавала боеприпасы.

— Но видишь ли… Это вроде эстафеты. Она начинается где-то там, на уральском заводе, и кончается у действующего пулемета. Ты была на последнем этапе эстафеты. На месте Филатова я бы тебя там и оставил.

— Скажи-ка ему.

— Теперь говорить нечего. Дивизия идет на переформирование.

— О! Совсем в тыл?

— Неизвестно, где это будет, но, безусловно, не в глубоком тылу. Отведут нас во второй эшелон фронта — и все. Много нового народу вольется. Возьми угощение.

Он вытащил из кармана горсть мелких пряников.

— Это мама пекла.

— Опять мама! — вскричала я. — У тебя всегда что-нибудь мамино. Как она тебе ухитряется посылать, когда идет отступление, и почта совсем не работает?

— Тут не почта, — ответил Иванов. — Я уже два раза был в Москве.

— Так ты был в Москве? Почему? Зачем?

— Дела всякие, — уклончиво ответил он.

— Скажи… что же там в Москве?.. Как люди относятся к нашему отступлению?

Он долго грыз свои пряники, прежде чем ответил:

— Если это назвать огорчением, то неверно будет. Это настоящее горе.

— Идет эвакуация?

— Большая. К сожалению, не все понимают, что это защитная мера, связанная с оперативным планом.

— Прости, пожалуйста, я тоже не понимаю.

— Когда враг подошел так близко к столице, было бы безумием не оградить от войны детей, женщин, больных, не упрятать от огня художественные и исторические ценности…

— Что же думают те, которые не понимают?

— Англичане и американцы думают, что из Москвы вывозится все возможное перед тем, как ее оставить.

Я остановилась и, схватив его за руку, повернула к себе.

— Не оставят?.. Правда?

— Конечно, нет.

Он сказал это просто и коротко, продолжая жевать пряники.

— Откуда ты знаешь?

— Будь на этот счет спокойна.

Я пошла дальше, вдумываясь в его слова. И опять остановилась, обратясь к нему:

— Но почему ты уверен?

— Потому что Сталин — в Москве.

Я чуть не обняла Иванова, уткнувшись в его шинель, смеясь и плача. Мне стало ясно, что народ наш не отдаст Москвы.

К полудню обоз двинулся дальше и скоро вышел из лесу на открытую местность. Очень потеплело. Солнце стояло в ясном небе, приветливее, даже жаркое. Пока мы двигались в гору, я видела только дорогу, со скучными столбами и голые поля. Лишь изредка попадались то мостик через ручей, то брошенная жатка, то белеющий лошадиный скелет. А взойдя на пригорок, я увидела сразу три деревни в разных местах горизонта, пруды и рощи.

Мы движемся очень медленно. Стервятники опять летают, но я не обращаю на них внимания. Безменов, идя рядом с повозкой, трет ладонями какие-ту сухие листья. Это он фабрикует эрзац-табак: уже вторую неделю махорку выдают только боевым частям. Филатов тоже с нами. Он оставил свой мотоцикл где-то впереди, там, где наши машины, и куда, как говорят, мы идем, чтобы уже окончательно остановиться. Остановиться!..