— Ну-ка, проснись!.. Эй, пулеметчица… Приехали.

Филатов тормошил меня за плечо, и я, наконец, очнулась. Это была какая-то деревня. Я вылезла из коляски, и Филатов ввел меня в избу, освещая путь электрическим фонариком. В избе, на полу и на скамьях, спало много людей. Филатов втолкнул меня в закуток возле печки, отделенный от остальной комнаты неполной дощатой перегородкой.

— У хозяйки молоко есть, — прошептал он, — да жалко будить.

В закутке стояли кровать с занавесками и маленький столик. Поставив на столик фонарь, Филатов вытащил из-под кровати чемодан, а оттуда — рыбные консервы, сухари и початую бутылку красного вина. Он все это выставил на стол и сказал:

— На окне котелок с водой.

Потом положил открывалку для консервов и складную ложку-вилку.

— Мне помыться надо, — сказала я.

— Не выдумывай… Людей будить… Фонарик потом потушишь, батареек тут не достанешь…

— А вы?.. Это ваша комната.

— Не твое дело, где я буду. Счастливо оставаться.

Он ушел. Я не стала открывать консервы. Только выпила глоток вина, запила водой из котелка, сняла шинель и сапоги и завалилась на кровать. Фонарик я так и не потушила.

Утром, когда я выглянула в большую комнату, там уже никого не было. Должно быть, было поздно. В избу вошла хозяйка и ласково поздоровалась со мной. Она сказала, что Филатов уже справлялся, проснулась ли я, но приказывал не будить. Я спросила, какая это деревня. Она ответила:

— Прядино, Московской области.

Уже Московская область!

С помощью хозяйки я вымылась и вычистила всю свою одежду. На завтрак было молоко и кислая капуста. Консервы я тоже съела со всеми сухарями. И выпила остаток вина. Больше нечего было есть, а то бы я еще ела. Филатов застал меня в тот момент, когда я, собрав в горсть крошки со стола, отправляла их в рот.

— Сейчас будет обед, — сказал он. — А после обеда тронемся дальше.

— Опять?.. Куда же мы, в конце концов?..

Он устало опустился на скамью и провел рукой по обросшему седой щетиной подбородку. Я никогда еще не видела его таким старым, обрюзгшим и печальным.

— Куда бы мы ни шли, — ответил он, — мы должны оставаться на своих постах.

«О! — подумала я. — Начинается. Сейчас он будет меня воспитывать».

Так оно и вышло.

— Это просто чудо, — сказал он, не глядя на меня, — что вы остались невредимы.

Никогда нельзя понять, почему он обращается ко мне то на «ты», то на «вы». Это зависит даже не от настроения. Скорее от забывчивости.

— Но дело не в вашей личной судьбе. Дело в пользе, которую мы приносим нашей Родине. Вы вбили себе в голову, что если вы будете палить из пулемета, то вы воюете, а если будете работать на машинке, то это к войне никакого отношения не имеет…

— Слабое отношение, — поправила я.

— Слабое отношение… — повторил он, продолжая смотреть поверх моей головы. — Вы печатаете отчеты, ведомости, акты, донесения, описки, плановые наметки, требования, приказания… Что это такое?

Он, наконец, посмотрел на меня и притом очень грозно.

— Что это такое? — повторил он, не дождавшись ответа. — Это война.

— Война? — удивилась я.

— Да, война.

— Я могла бы печатать все эти акты, списки, требования и в мирное время.

— Тогда это был бы мир. Можно и из пулемета стрелять в мирное время, например, в порядке учебы. Не в том дело, какое вы производите действие, а в том, куда оно направлено, куда стреляет.

— Я не вижу, почему ведомость об израсходовании томата-пасты стреляет в немцев.

— Она стреляет. Она делает нас сильными и здоровыми, эта ведомость. Она не допускает беспорядка, хищений, несправедливости… И это относится ко всем без исключения важным и мелким предметам, которыми снабжается армия. Всякое наше хозяйственное действие должно оставить след на бумаге, иначе будет хаос. И тогда никакие пулеметы не спасут, потому что и пулеметы придут в негодность, если мы в тылу не будем делать то, что мы делаем.

— Вас послушать, — сказала я, — выходит, что мужественные бойцы переднего края — так себе, между прочим… главное это мы, тыловики.

— Не делайте бабьих выводов, — рассердился Филатов. — Ничего такого не выходит из моих слов. Бойцы переднего края были, есть и будут самыми достойными представителями народа. И когда они телами своими преграждают врагу доступ к сердцу страны, то делают это ради народа, а народ — везде — и на переднем крае и в тылу!

— Теперь уже немалая часть народа впереди переднего края.

— Все равно, где какие части народа. Борьба идет не ради, частей, а ради целого, ради социалистического государства, которое мы построили.

— Но я хочу вместе с другими защищать его!

— Мы это делаем и во втором эшелоне.

— Вижу. Я не так наивна. Просто, я себя считаю не на своем месте.

— У вас какое-то спортивное стремление к первому месту. Второй эшелон не место, а группа специальностей. После войны наши специальности — хозяйственников, исследователей, инженеров, мастеров — станут самыми важными. Сегодня мы на втором месте, завтра будем на первом.

— Михаил Иванович! — голос мой стал умоляющим, я забыла всякую субординацию. — Мало ли что я умею печатать! Я и на скрипке умею играть. У меня есть разные способности, но из них я выбираю способность драться.

— А кто вам сказал, что вы сможете драться?

— Ну… Желание есть. Это долг мой.

Он долго сидел, постукивая пальцами по столу. Наконец, сказал:

— Что бы стало с армией, если бы все начали бросаться в разные стороны?.. Один возомнит себя полководцем, другой барабанщиком, третьему подавай подводную лодку… Я в свое время города брал, полком командовал, а нынче мобилизовали, говорят: начальник тыла!.. Пожалуйста. Надо стоять на том месте, на которое тебя поставили.

— Надо! — твердо ответила я. — Но никто не возбраняет советскому человеку добиваться лучшего места, доказывать свое право на него. Я доказываю, ходатайствую перед вами, прошу вашего разрешения…

Он шумно вздохнул:

— Отец-то у тебя юрист?

— Да-а… К чему вы это?

— Унаследовала, должно быть… Трудно тебя переспорить.

— А он как раз очень уступчивый, мой папа…

— Ну, мамаша упрямая. Я рассмеялась.

— Ничего не изменится, даже если вы найдете корни моего упрямства. Лучше его назвать упорством. Мама умерла, но она тоже была мягкая… Упорству я здесь учусь, в армии.

Он искоса посмотрел на меня с веселым огоньком в глазах, кряхтя, поднялся со скамьи и сказал:

— Хорошо, я отпущу вас. Но не раньше, чем вы получите какую-нибудь военную квалификацию, нельзя кидаться на фронт и путаться под ногами, ничего не понимая и не умея.

— Где же тут в ДОПе учиться? У кого?

— А это твое дело.

Воспитательный разговор кончился. Ничего из него не вышло. Я и без того знаю, что уйду на передний край… Но, конечно, научиться какому-нибудь военному делу надо. Какому?