Наташа сидела на повозке, когда бомба, брошенная с немецкого самолета, упала в самую середину обоза. Взрыв произошел далеко от Наташи, и, может быть, она не пострадала бы, но лошади, испуганные взрывом, поднесли, опрокинув повозку. Наташу выбросило на край дороги и придавило тяжелым ящиком. Врач Глафира Семеновна рассказывала мне, что когда Наташу освободили из-под груза, навалившегося на нее, она ударила кулаком по ящику и сказала:

— Так я и знала, что когда-нибудь пострадаю от своей пишущей машинки. Я надеюсь, что она разбилась!

Но машинка оказалась целой, а Наташу, которая не могла пошевелить правой ногой, отправили вместе с другими ранеными в армейский госпиталь.

Прошло две недели. Она еще не вернулась. Неужели она так сильно пострадала?.. У кого ни спросишь, никто ничего о Наташе не знает.

Мы стоим в еловой роще невдалеке от реки. Река еще не замерзла, но вода в ней уже темная, студеная, почти неподвижная.

Утром меня вызвали в штаб к подполковнику Усвятцеву. Я отправился пешком. Дорога шла сначала берегом, а потом круто поворачивала в открытое поле, еще не тронутое войной. Красивый узорчатый мост был перекинут через реку. Невдалеке, опершись руками о колени и заглядывая под устои моста, стоял какой-то сапер-лейтенант. Очевидно, он соображал, где лучше всего подложить взрывчатку, чтобы проще и вернее взорвать мост. Сколько таких мостов, деревянных и железных, больших и малых, разрушили мы за собой! Саперный лейтенант, видимо, привык к своей работе, он холодным взглядом оценивал объем работы и потребные материалы… Думал ли он при этом о народе, который трудился над постройкой мостов и которому еще придется когда-нибудь опять их отстраивать?.. Мне как-то говорили, что если бы врач сокрушался по поводу страданий, испытываемых больным, он не мог бы ни поставить диагноз, ни лечить. Это чисто профессиональное и, конечно, нарочитое выключение своих чувств. Для верного решения неотложной задачи нужна трезвая мысль.

В это время через мост проходила колонна штатских людей с лопатами. Это были москвичи, возвращавшиеся после рытья траншей и противотанковых рвов. Они были одеты по-городскому — в пальто и полуботинках, в шерстяных джемперах и пуховых платках. Лишь изредка виднелись армейские телогрейки. Женщин было больше, чем мужчин. Я остановился, пропуская мимо себя этих людей. Их было несколько сот, и они шли молча. Кое-кто бросал на меня испытующий и невеселый взгляд. Они-то не были военными специалистами и еще не научились сдерживать свои чувства, переполняющие душу.

В штадиве подполковника Усвятцева не оказалось, пришлось его ждать. Я облюбовал сухое, защищенное от ветра местечко под деревом и расположился там, но пришлось тут же выскочить на дорожку: меня окликнул капитан Сухин. Рана его оказалась неопасной, и он вот уже две недели как вернулся в дивизию. Капитан подошел ко мне с грустным видом, еще издали протягивая руку, и сказал с необычной фамильярностью:

— Вот, брат, какие, дела!.. В академию еду… Учиться.

Мы оба стояли, глядя друг на друга: он — как будто виновато, а я — с откровенным удивлением.

— Академия нынче здесь, — сказал я, указывая в сторону, откуда доносился орудийный рокот.

— И я так думал… А вот, видите… Приказ. Нас трое едет из дивизии, артиллеристов…

— Во время такого отступления… в самый напряженный момент?..

Он усмехнулся.

— Там, наверху, лучше нас понимают… Я было отказался, да мне так влетело — до гроба не забуду. Дело в том, что я еще до войны заявление подавал… И вот когда вызывают!

— А кто вместо вас будет? — задал я чисто практический вопрос.

— Вы.

— Я?

— Для того и вызвал вас Усвятцев.

— У него тут столько помощников, старых специалистов — капитаны, майоры…

— Стало быть, они ему нужны. Из полков тоже некого взять… Все наперечет… А Усвятцев вами доволен. Он и меня спрашивал. Я сказал, что вы справитесь… Черт знает, самому неловко… В такое время уходить с фронта… Враг у самой Москвы. Тысячи людей бросили мирные занятия и сами идут сюда, чтобы чем-нибудь помочь, бойцы падают от усталости, нехватает командного состава…

— Может быть, — прервал я его, — вы провинились?.. Скажите правду.

Он вспыхнул:

— Что вы?.. Я представлен к награде. И сегодня мне дали прочесть аттестацию… Все в порядке.

И прибавил уходя:

— Вы там скорее кончайте со складом, мне сегодня же уезжать надо.

Я долго смотрел ему вслед, все еще не понимая, как можно в такой тяжелый период войны посылать нужного человека на учебу, которая продлится, по крайней мере, три года.

Приехал Усвятцев и сейчас же позвал меня. До сих пор мы встречались не часто. Однажды, проезжая мимо артсклада, он вышел из машины, быстро обошел штабели ящиков, оглядел меня, сверкнув очками, и отбыл дальше. Затем нам доводилось встречаться лишь случайно, на ходу: он задавал два-три вопроса, выслушивал ответы, кивал головой и тут же отпускал меня. Возраста он неопределенного, то ли тридцать пять, то ли под пятьдесят. Его худая, длинная фигура всегда выделяется среди окружающих.

И на этот раз беседа наша была короткой:

— Вступайте в исполнение обязанностей начальника боепитания. Приказ подписан. Лейтенант Сверчков на месте?

— Так точно.

— Сдайте ему склад. Вопросов нет?

Какие тут могли быть вопросы?

— Нет, — сказал я.

— Ну, идите.

Я ушел от него, ошеломленный неожиданностью своего повышения по службе.

На обратном пути меня догнал Филатов на мотоцикле.

— Петя, подойди-ка! — крикнул он, застопорив машину: — Вот я тебе одну штучку дам. В запечатанном виде. Я Наташу в армии встретил. В общем жива-здорова. А у меня новые машинистки. Две. Бойко работают, профессионалы.

Он дал мне маленький конверт. Там была записка от Наташи.

«Петя, до свиданья. Я почти уверена, что мы еще свидимся. Филатов меня отпустил, он хороший. Я была в Москве, мой папа и две тетки уехали в Казань, я их провожала, квартира заперта и опечатана, а я буду в запасном полку, завтра еду, это близко. Привет дивизии. Пусть меня помнят — кто хочет. Наташа».

Я дважды перечитал эту наспех нацарапанную, нескладную записку.

— Прощается, да?.. — спросил Филатов. — Я сначала думал — девчонка сдуру мечется, а теперь вижу — это натура такая. Понимаешь, есть люди, которые не терпят вспомогательной службы, даже самой важной. В огонь — и никаких!.. Я не удивлюсь, если она вдруг окажется казачьим лейтенантом с большущей саблей на боку… Ну, садись на запятки!

Он подвез меня до моста. Дальше мне было не по пути, так как тылы Филатова уже по ту сторону реки.

— Еще вопрос… — сказал он прощаясь. Знаешь ты Белкина? Строевой лейтенант, прибыл из госпиталя, прихрамывает?

— Не знаю.

— Прислали его заведывать продснабжением, а у меня сомнения, годится ли?.. Ведь он строевик, а тут нужен хозяйственник.

— Да есть же у нас начпрод, — вспомнил я.

— Борисов?.. Тю-тю… Вчера уехал на курсы.

— Тоже?.. На какие курсы?

— Какие-то высшие курсы для интендантов.

Тут только я рассказал Филатову о своем назначении и о том, что Сухина вызвали в академию.

— Что это значит?.. Объясните мне, Михаил Иванович… В такое время… Мы под Москвой… А людей посылают на курсы…

Филатов задумчиво посмотрел вдаль.

— Не знаю, — сказал он. — Сам удивляюсь. Но в общем, это хороший признак.

— Хороший?

— Конечно. Вы там себе, — это я немцам говорю, — вы там себе атакуйте, угрожайте, стервенейте… А мы спокойно, по плану… кого в академию, кого на поправку, туда-сюда… Наше от нас не уйдет.

— Непостижимо, Михаил Иванович.

— Непостижимо. Однако так. Ледяное спокойствие и уверенность. Ну, будь здоров. Ты, пока был начсклада, в мою сферу входил… Теперь одной ногой в тылу, другой на фронте… Смотри, не зазнавайся. Прощай.

Капитану Сухину в тот же день не удалось уехать. Я задержал его отъезд: у него была несколько запущена отчетность, и нам пришлось разбираться в книгах. На следующий день, когда я уже полностью вступил в новую должность, в мой отдел, расположившийся при артскладе, прибыл подполковник Усвятцев.

— Ваш помощник по вооружению хорошо изучил инструкцию о трофейном оружии? — спросил он, выслушав мой рапорт.

— О… трофейном?

— Сегодня же пусть приступит… Инструкция касается осмотра, отбора, ремонта, распределения, движения трофеев.

Я удивленно смотрел на Усвятцева. Вот уж поистине неожиданность!

— Мы, товарищ подполковник, будем изучать… я лично об этом еще не думал…

— Неужели? Почему?

— Складское имущество мне хорошо известно. Там нет ни одного трофейного ремешка.

— Сегодня нет, но когда-нибудь будет.

— Надеюсь.

— Вы должны быть уверены, а не надеяться. А кто уверен, тот готовится…

— Слушаюсь, товарищ подполковник.

— Назовите мне части и батареи, из которых вы не получали обратных грузов — тару и гильз.

На этот раз я почувствовал, что пот выступил у меня на лбу.

— Но… в последние три недели вообще не было обратных грузов.

— Дайте список, я наложу взыскание.

— Товарищ подполковник! — недоумевая и даже раздражаясь, ответил я. — Какие могли быть обратные грузы?.. Нельзя же наложить взыскание на всю дивизию… И орудия-то в батареях едва вывозят. Кое-где взорвали боеприпасы. Нехватило транспорта.

— Это было.

— Ну да, это было и есть. Ведь отступление…

— Отступление?.. — изумленно крикнул он, как будто впервые об этом услышал. Я стоял перед ним и думал, что подполковник сошел с ума.

— На каком основании вы оправдываете такую беспечность? — возмутился он. — Вы обязаны требовать от частей, чтобы все стреляные гильзы, пакеты и пучки после стрельбы уменьшенными зарядами, укупорочный материал, а также все изношенное и подбитое возвращалось на склад. В дальнейшем строго следите за этим. И тем более строго, что после таких потерь страна особенно нуждается в каждом предмете!

В это время явился лейтенант Сверчков и попросил у подполковника разрешения обратиться ко мне.

— Командир дивизиона Романов, — доложил он, — требует, чтобы ему не присылали больше снарядов.

— Почему?

— Боится под суд попасть. Как бы не пришлось взрывать… И сейчас у него много снарядов, ему не поднять…

— Если все не поднимет, — вмешался Усвятцев, — пусть, продвигаясь вперед, оставит на земле с часовыми. Возьмет второй ходкой.

Сверчков вместо ответа только пожал плечами. Было ясно, что командир дивизиона имел в виду движение назад, а не вперед.

— Грозит, что отошлет обратно, — добавил Сверчков.

— Он так вам и говорил?

— Записку прислал.

— Дайте записку.

Усвятцев быстро пробежал глазами листок бумаги.

— Романов сегодня же будет привлечен к ответственности, — сказал он. — А вы продолжайте снабжение, как мною указано.

— Разрешите доложить… — пробормотал не ожидавший такого конца Сверчков… — Романов мой старый товарищ… это записка личная.

— Записка, может быть, личная, но защита Родины — это дело общее… У кого психоз отступления — под суд!.. Ступайте.

После этого мне влетело за то, что артмастерская оказалась в свернутом состоянии.

Не успел я вступить в должность, как на меня навалились с требованиями и претензиями со всех сторон. Из батарей шли запросы о старой и новой окраске снарядов. Стрелковые части требовали противотанковое оружие, минометы, инструмент… В штабе армии негодовали по поводу того, что имущество, подлежащее капитальному ремонту, отправляется в тыл некомплектно, и непрерывно запрашивали сведения о наличии оптических приборов по какой-то новой форме, которая еще не была получена…

К вечеру требования, запросы, протесты, заявления возросли во много раз. Нелегка эта должность — начальника артснабжения!

— Наблюдая за вашей службой со стороны, я этого не замечал, — сказал я сержанту Яхонтову, ведавшему делопроизводством. — Неужели у вас всегда так?

— Бывает, бывает, — ответил он. — Но сегодня особый какой-то день…

Этот же сержант Яхонтов, выйдя из деревенской избы, где я развернул свою канцелярию, вернулся через пять минут, совершенно смущенный.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Комиссар штаба дивизии приказал доложить, чтобы вы наложили на меня взыскание за появление на улице в небритом виде.

Посмотрев на него, я невольно провел ладонью по собственной щеке. Да ведь я сам третий день не брился!

— Ну, брат, — сказал я, — в последнее время мы распустились… Налагаю взыскание и на вас и на себя; сидеть тут безвыходно, пока не разберемся и не очистимся от всех этих запросов.

Но поздним вечером я вышел на улицу задолго до того, как мы «очистились». Мне стало невмоготу, надо было поразмять ноги и глотнуть свежего воздуха.

Шел снег. Он падал крупными белыми хлопьями из совершенно черного неба. Среди полной тишины изредка слышался короткий рев мотора или одинокий непонятный выстрел.

В стороне вспыхнула спичка. Какой-то человек сидел на скамье у забора и закуривал папиросу.

Я подошел ближе.

— Кто это здесь огонь разводит?

— Все спокойно, товарищ Роксанов. Садись.

— Кто это?

— Белкин.

Белкин?.. Я стал припоминать, где слышал эту фамилию.

— Новый начпрод, — добавил он.

— А!.. — вспомнил я разговор с Филатовым.

— Я вас давно знаю, — сказал Белкин. — Бывал у вас на складе, когда в строю состоял… Теперь сделали начпродом — хромаю… Ну и должность!..

— Плохая?

— Да нет… Чем она плохая?.. Но уж очень много народу наседает… Только приступил, а уже завертели…

Я рассмеялся.

— Со мною то же самое… Я ведь с сегодняшнего дня начальник боепитания.

— Такое впечатление, что только меня и ждали… — продолжал Белкин. — Мы три дня вместе со старым начпродом сидели, разбирались… Казалось, все и забыли, что существует продотдел, а теперь, когда я один остался, все решительно вспомнили и давай требовать, давай требовать… Начальство тоже придумывает… Вдруг ни с того ни с сего приказывают подготовить порядок освидетельствования и использования трофейных пищевых продуктов… А я их и в глаза не видал…

— Как?.. У вас тоже про трофеи заговорили?

— В том-то и дело. А где они, трофеи?.. Откуда они возьмутся?.. Зачем я должен о них думать в такой момент?..

В такой момент… Именно в этот момент мне стало ясно, что все «странности» подполковника Усвятцева вовсе не странности.

— Новым ветром подуло, — сказал я.

— Еще не подуло, — ответил Белкин. — Но уже начали раздувать меха, чтобы этот ветер создать.

Из-за поворота выскочил легковой автомобиль с тусклыми подфарниками и резко остановился.

— Зоркое у меня зрение, а?.. — раздался знакомый голос. — Узнал же я вас.

Опять подполковник Усвятцев!

Он вышел из машины, отвел меня в сторону и сказал, понизив голос:

— Новое немецкое наступление назначено на послезавтра с утра. Получите у Филатова машины, будьте готовы к подаче боеприпасов.

— Есть, товарищ подполковник!

Он сейчас же уехал, а я невольно повернулся к востоку, всматриваясь сквозь дрожащий снежный занавес в невидимую даль.

Там, в затемненной Москве, безустали работали на фронт советские люди. Тысячи городов и сел лежали в развалинах… усталая и поредевшая армия окапывалась у самой столицы… Новая вражья лавина собиралась обрушиться на нас всей своей грозной мощью… Но великая стальная воля уже властно указывала истории новую военную дорогу.