Подбежали два санитара с носилками. Но не взяли Карнаухова. Они сказали, что надо поспеть к живым, а убитых будут убирать потом. Один из них вытащил из кармана гимнастерки Карнаухова черный медальон, и оба ушли.

Как-то сразу я почувствовала пронизывающий холод. День вообще был не теплый, ветреный, но раньше я не замечала этого. Я вспомнила, что шинель осталась на патронном пункте, и пошла туда. Отойдя несколько шагов, я остановилась, и, обернувшись, сказала:

— Прощайте, профессор.

Я шла очень, медленно, во весь рост. Кругом было тихо, не было ни одного выстрела.

Первое, что я увидела на пункте боепитания, была знакомая мне уже круглая ямка с опаленными краями — воронка от мины. Подносчик Ручкин лежал между ящиками. Андреев, торопясь использовать угасающий свет, заносил цифры в какую-то ведомость. Он поднял голову и прежде всего сказал мне:

— Мина попала в квадрат.

Я посмотрела на лежавшее тело, и он добавил:

— Наповал.

Да… Не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Ручкин сидел здесь в укрытии, почти вне огня, а я ходила по обстреливаемой местности, и вот я цела, а он убит…

— Приходил связной из штаба… Комбат тебя требует.

— Комбат меня требует? — повторила я удивленно. — Зачем?

— Его дело, не знаю.

Я взяла свою шинель и, вытряхивая из нее сухую глину, сказала:

— В пулемете вся вода выкипела. А там воды нет.

— Подвезут воду ночью вместе с продуктами.

Я попрощалась с Андреевым и ушла. Солнце скрылось. Ветер был сильный, он кружился и налетал сразу со всех сторон.

На наблюдательном пункте комбата я не нашла. Он ушел в свой штаб, и меня туда проводил связной. Это в лесу, в той самой землянке, где роскошный ангел поддерживает лампу. Людей было много, но прежде всего я увидела Филатова. Он сидел в стороне, дымя папиросой, и, когда я вошла, окинул меня уничтожающим взглядом. Я сразу поняла, в чем дело.

Груша сидел за столом из ящиков, окруженный командирами. Все говорили очень громко. На столе была расстелена большая карта. Стараясь перекричать шум, я обратилась к Груше:

— Товарищ интендант второго ранга, рядовой Рябинина прибыла по вашему приказанию.

Груша прервал свой бурный разговор с подчиненными, осмотрел меня с ног до головы и сказал:

— Разрешаю называть меня майором… Ввиду моей должности.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Как видно, он легко обращал и других и самого себя в подходящее звание.

— Командир роты доносит мне, что вы вошли в пулеметный расчет третьим номером.

Я не знала, что ответить. Я была третьим номером?.. Да, конечно, ведь нас было трое.

— Поведение в бою вполне удовлетворительное, — произнес какой-то командир с повязкой на лбу. Очевидно, это и был командир роты. Я его не видела раньше. Не знаю, откуда он узнал.

— Слышишь, Михаил Иваныч? — спросил Груша Филатова, — не отдам тебе Наташу.

Филатов вскочил и резким движением швырнул на пол свою папиросу.

— По какому праву?.. Она у тебя в списках не числится.

— Зачислим.

— Она в моих списках!

— Вымарай.

Филатов побагровел.

— Что за партизанщина?.. Я спрашиваю, по какому праву?

— Был приказ по дивизии: всех боеспособных из тыла на позиции.

— Это не относится к специалистам!

— Подумаешь… Машинистка… Другую найдешь.

— Где я тут другую найду? — вскричал Филатов. — Тут майоров нынче хоть пруд пруди… А машинисток нет.

Все рассмеялись, а Груша сказал:

— Идите куда-нибудь, договоритесь… Не мешай, Михаил Иваныч.

— Идем, — сказал Филатов, дернув меня за рукав. Мы вышли на поляну. Совсем уже стемнело. Филатов подвел меня к деревьям. Там стоял мотоцикл с коляской.

— Садись.

Я так была ошарашена появлением Филатова, что безропотно села в коляску. И только пробормотала:

— Ведь я теперь пулеметчица, честное слово.

Он расхохотался.

— Пулеметчица, правда?.. А что такое боевая личинка? Не знаешь?.. А где находится затыльник?.. Кожух?.. Нет?.. Тоже пулеметчица…

— Я честно исполняла свои обязанности. Неважно, где находится подзатыльник.

— Затыльник, а не подзатыльник! — рассвирепел Филатов. — И это очень важно.

Он пустил в ход мотоцикл. Мы быстро выбрались на дорогу. Навстречу нам попадались кухни, повозки, машины с припасами. Я все это видела сквозь дремоту, которая сразу мною овладела. Филатов, кажется, что-то говорил, но я не слышала. Вдруг, уже засыпая, я вспомнила, что не ела весь день. Это мне показалось смешным, и я рассмеялась.

— Что?.. Весело?.. — сердито сказал Филатов. — Погоди, приедем, я тебя развеселю… До чего смешливая!

Я вспомнила весь сегодняшний день, немецкие атаки, смерть товарищей и подумала, что в самом деле нехорошо смеяться… Но ведь каждый день — атаки, смерти… Может быть, война еще год, даже больше будет продолжаться… Неужели без улыбки, без радости жить?.. Нет, не в этом дело… Если смех от счастья борьбы, от уверенности, от чувства силы, то нет в нем ничего зазорного:

— На! — сказал Филатов, вынимая что-то из кармана и протягивая мне. Это был сухарь.

«Вот умный! — подумала я. — Догадался, чего мне нужно!» Не знаю, сколько времени этот сухарь пролежал в его кармане, где он постоянно держал махорку и зажигалку, но я стала грызть сухарь с наслаждением.

Мы проехали через деревню. Я смотрела по сторонам, улицы были пусты.

— Что это? — спросила я. — Где же обоз?

— Извините, что вас не подождали, — иронически сказал Филатов. — Обоз уже за двадцать километров отсюда.

Обоз ушел, значит, отступление продолжается… Почему же? Ведь мы устояли, не пустили немцев… Я тихо произнесла это слово «мы» и почувствовала в нем какой-то новый смысл. Что-то горячее и радостное охватило меня. Я была там близко, совсем близко… Бегала, старалась, помогала хоть и без знания дела… но это знание придет, я буду присматриваться, спрашивать, учиться, не уйдут от меня ни боевая личинка, ни затыльник…

Я опять задремала и опять в последнюю минуту, когда уже погружалась в сон, подумала, что отход обоза вовсе не означает отхода боевых частей. Только я открыла глаза, собираясь об этом спросить Филатова, как машина замедлила ход, и я увидела у самой дороги человека, стоявшего с поднятой рукой. Это было в лесу, среди темени, но я узнала Петю Роксанова. Мотоцикл остановился.

— Вы нашли ее? — спросил Петя.

— Вот она сидит, — ответил Филатов.

Петя подошел ближе, всматриваясь, а я, конечно, рассмеялась. До чего же смешно!

— Добрый вечер, Петя.

— Да-а… Здравствуйте, пожалуйста… Вы не ранены?

— Нет.

— Потерпите, — прервал нас Филатов. — Успеете наговориться. Приехал комдив?

— Здесь уже, — ответил Петя. — Но опять собирается куда-то.

— Я забегу на минуту, — сказал Филатов. — А ты, Петенька, покарауль беглянку, еще умчится на моем мотоцикле. Я ее сегодня же буду крепко воспитывать.

И он скрылся в лесу.

— Что здесь? Штаб?

— Да, — сказал Роксанов.

— И ваш склад?

— Да.

— Все теперь не по-прежнему расположено.

— Такие дела, — он наклонился, разглядывая меня.

— Пожалуйста, Петя, не всматривайтесь. Хорошо, что темно. Но почему вы на дороге?

— Я… здесь… — заикаясь, начал Роксанов. — Я ждал здесь.

— Кого?

— Но ведь майор Филатов уже был у нас, он всех расспрашивал, и мне было интересно, что с вами случилось.

Мы помолчали немного.

— Боевые части не отойдут?

— Отойдут ночью.

Я встрепенулась.

— Объясните, почему?.. Немцы ведь задержаны…

— Как видно, утром не удержим, — сказал он печально.

— Зачем же было так отчаянно драться?.. Если отходить, то, может быть, лучше без боя?

Он усмехнулся. Почему-то многие смеются, когда я задаю военные вопросы. Но я уже смущаться не буду: я решила учиться.

— Нельзя без боя, — ответил он. — Наша задача задерживать и изматывать противника.

— Не может ли случиться, что, изматывая противника, мы измотаемся сами?

— Нет, мы дома. С нами вся страна, за нами растут новые дивизии, день и ночь работают заводы, подвозится боевое имущество. Мы становимся сильнее с каждым днем.

— Кстати я хочу внести рационализаторское предложение, — сказала я.

— Да?.. Пожалуйста.

В этом «пожалуйста» было столько иронии, что я обиделась.

— Только не считайте меня дурочкой. Кажется, вы наперед уверены, что я скажу какую-нибудь глупость.

— Не сердитесь, Наташа, но, скорее всего, вы скажете глупость. Вообще-то вы умная, но в военном деле — наивная.

— Вы-то вояка… мы в одно время сюда пришли.

— Да, но я военную подготовку проходил.

— Вот мое рационализаторское предложение: зачем подносчику патронов бегать целый день взад и вперед с коробками?.. Не лучше ли заранее распределить все коробки, скажем, по десять, двенадцать, двадцать коробок на пулемет?.. И пусть себе спокойно стреляют…

Ну, конечно, он рассмеялся.

— Заранее распределить, — ответил он, — можно только горох и сало, и то с учетом потребности. Неизвестно, в какую точку направит противник основной удар. При вашей системе обязательно случится, что одни будут бездействовать, а другие быстро израсходуют запасы и окажутся бессильными перед наступающим врагом. Пункты боепитания для того и существуют, чтобы давать то, что надо и куда надо, и в те моменты, когда это необходимо.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь я стала умнее. Но если вы даете то, что надо, и только туда, куда надо, почему вы не дали стрелковому батальону снаряженных пулеметных лент?.. Сегодня я набивала патроны в ленты. Во время боя это лишняя загрузка, лишние люди…

— О-о! — протянул он. — Это уже не глупость. Стоит подумать. В этой суматохе разве все предусмотришь?

На этот раз я стала смеяться.

— Вы будто перед начальством оправдываетесь.

— Ну да. Перед строевым бойцом. Впрочем… — он помолчал и добавил тихо: — Может быть, лучше вам сидеть у Филатова и печатать на машинке?

Когда обида наносится человеком, мнение которого ценишь, то она становится двойной обидой. Хотя я была усталая и голодная, я все же выпрямилась на своем сиденье и, перегнувшись через борт, сказала с яростью:

— Если вы не хотите, чтобы я вас не взлюбила, не говорите мне о машинке. Я презираю машинку.

— Презирать ее не за что, — усмехнулся Роксанов. — Предмет полезный. Я, например, испытываю большое неудобство оттого, что у меня ее нет.

— Можно понять, почему Филатов выволок меня с переднего края — я его подчиненная… Я ему нужна. Но вы-то… почему вы думаете, что мне надо сидеть в тылу? Среди обозников второго разряда?

— Ого!.. Это вы меня имеете в виду?.. Ведь я все время в тылу.

— Ну… не вас… вообще… и, может быть, это грубо… Но, Петя, нельзя ставить в один ряд бойца, грудью встречающего навалившуюся на него смерть, и военнослужащего, который сидит в двадцати километрах и составляет ведомости или подсчитывает пулеметные ленты.

— Нельзя, конечно… Но очень неприятные слова — обозник второго разряда… Это неправда. Я вообще и думать не хочу, в каком я нахожусь эшелоне — в первом, втором или десятом… У меня есть обязанность. Она очень важна, и я буду ее выполнять в любом месте. А вам я советовал сидеть в тылу не потому, что мало уважаю…

— А почему?

— Ну, просто…

— Что просто?

— Просто мне хочется, чтобы вы были живой и невредимой.

Запрокинув голову, я посмотрела вверх. Небо было беззвездное: одни места совсем темные, другие чуть посветлее. Верхушки сосен едва выделялись в этом мраке.

— Даже мать, — сказала я, продолжая держать голову запрокинутой, — посылает своего сына и благословляет его на подвиг. И жена, и сестра, и невеста… А уж им-то как хочется, чтобы их близкие остались живы… Но страх за Родину больше страха за человека… Значит, это нехорошо, то, что вы сказали.

Он собирался ответить, но послышались быстрые шаги, это вернулся Филатов.

— Ну, Петенька, — сказал он, взбираясь на седло, — тебе опять обеспечивать арьергард.

— Уж это само собой…

— Не теряй времени. Спать иди.

— Авось, удастся, — мечтательно произнес Роксанов. И я поняла, как трудно ему приходилось в эти дня отступления и как мало у него было времени для отдыха… А он стоял тут на дороге и ждал, когда Филатов привезет меня на мотоцикле.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Спите без снов.

Мотоцикл рванулся вперед. Я не оглянулась.