Пятый день отступления. Наши полки совсем близко. Как это ни печально, но они нас догнали. Мы остановились в деревне Любино. Жителей мало, дети сидят в наспех вырытых ямах на огородах. Полки отступают с боями, а командует начальник политотдела Свиридов, потому что и командир дивизии, и комиссар, и начштаба убиты. За околицей стоят орудия, наведенные прямо на дорогу. Вчера вечером приезжал командарм и с ним два генерала. Они были на дивизионном КП до утра. Кажется, немцы задержаны. Тылы, однако, отойдут. Мы опять собираемся в дорогу. Лошади все время в упряжи, но кормят их хорошо. На полях стоит нескошенный овес, и ездовые срезают метелки на корм лошадям. Фураж из тыла не идет, транспорт занят подвозом людей и боеприпасов. Бойцам выдаются сухие пайки, а нам, тыловикам, вчера совсем ничего не выдали: объявили, что разрешается использовать неприкосновенный запас. Это многих огорчило, в том числе и Клаву, которая съела весь свой энзе в первый же день, когда она его получила две недели назад. Мне пришлось с нею поделиться. Я сегодня только узнала, что в обозе есть повозка военторга, но теперь у них все распродано. Безменов принес мне два кубика сухого кофе с сахаром. Эти кубики полагается растворять в кипятке, но мы с Клавой съели их всухую.

Мне разрешили сидеть на повозке и даже спать во время передвижения, потому что на остановках я не сплю. Ночью и днем на больших и малых привалах, в каких бы условиях мы ни оказывались, меня усаживают за машинку. Это бывает и в избах, и в сараях, и на открытых местах под навесом из плащ-палаток, где с помощью форменных ящиков и сундучков мне устраивают рабочее место.

По содержанию бумаг никак нельзя определить, каково положение в боевых частях и скоро ли мы перестанем отступать. Хозяйственные распоряжения и донесения деловиты, сухи и спокойны, как будто ничего не произошло. Однако я подметила один признак, который безошибочно указывал на ухудшение обстановки. Если поступление бумаг вдруг резко сокращалось, я уже знала, что нужно упаковывать машинку: мы сейчас двинемся дальше в тыл.

В деревне Любино я работала всю ночь, не позволив себе прилечь ни на минуту. Это было утомительно, но меня радовало, что канцелярская машина пущена на полный ход, и, значит, дело поправляется. Однако с утра приток бумаг прекратился как по мановению чьей-то руки.

Я прилегла на скамью возле своей машинки и сейчас же вскочила, услышав знакомый стук мотоцикла: приехал Филатов.

Войдя в комнату, он снял пилотку и вытер пот со лба. Потом, не говоря ни слова, тяжело опустился на табурет и стал рыться в своей полевой сумке. Вид у него был утомленный — очевидно, давно не спал. Его стриженные аккуратным бобриком, отливавшие серебром волосы на этот раз потускнели, сделавшись такого же цвета, как и его пыльные сапоги.

Я сразу же села за машинку.

Филатов то исчезает на целый день, то внезапно появляется, и каждый раз с ворохом бумаг, которые нужно переписывать. На этот раз у него был только один короткий приказ. Всем начальникам тыловых служб предписывалось немедленно отобрать боеспособных людей, в первую очередь членов партии и комсомольцев, и направить их в распоряжение командира сводного батальона.

Этот приказ меня сильно встревожил. Филатов нетерпеливо стоял возле меня, ожидая конца работы. Я не задала ему ни одного вопроса: было ясно, что положение настолько ухудшилось, что приходится посылать в бой тыловиков. Я только спросила, кому отдать приказ, но Филатов, не ответив, сам взял у меня все копии и ушел.

Не знаю, почему я не сообразила раньше, но когда уже раздался стук мотора, меня вдруг осенило, что ведь приказ этот касается и меня. Если все комсомольцы идут в бой, значит, и я должна пойти. Я выбежала вслед за Филатовым и увидела стрекочущее облачко пыли, убегающее вдоль улицы.

Он забыл про меня!.. Впрочем, я и сама про себя забыла. Тяжелая картина прорыва фронта, немцами невольно представилась мне, когда я печатала приказ, и заслонила от меня все другое.

Что же теперь делать?.. Филатов может и до завтра не появиться. Я позвала ездового, мы свернули мое «хозяйство» и уложили ящики на повозку. Мне казалось, что, как только я это сделаю, все прояснится. Но ничего не прояснилось.

Прошел час, другой… По улице пробегали вооруженные люди. Очевидно, их уже направляли на передний край во исполнение приказа, который я переписывала, а я все еще сижу на повозке, как шемаханская царица. Проходящие приветливо машут мне руками, и никто не зовет меня с собой. А зачем мне ждать, пока позовут?.. Самой надо добиваться. Я вскочила, решившись отыскать штаб дивизии.

Он помещался в рощице за деревней. Здесь было несколько шалашей, из одного слышался стук машинки, и я заглянула туда.

За столом сидели два командира, углубившись в бумаги. За маленьким столиком какой-то пожилой красноармеец печатал на машинке. Я сразу сообразила, что у них нет машинистки и что стоит мне заикнуться о своей профессии, как меня немедленно усадят за эту работу. Я выскочила из шалаша и заглянула в другой. Здесь кто-то лежал на соломе и спал. Я пошла дальше и заглянула в третий. В нем не было никакой мебели, кроме табурета, который, видимо, служил письменным столом человеку, сидевшему перед ним на корточках. Он сидел ко мне спиной, но я узнала его.

— Товарищ Иванов!

Он вскочил, свертывая свои бумаги, и обернулся. Его белое безбородое лицо выражало удивление.

— А, Наташа!.. Здорово…

Я вошла, и он подставил мне свой единственный табурет. Но я, конечно, помнила, что он командир, а я рядовой, и не села.

— Я ищу батальонного комиссара Свиридова, — сказала я.

— Не там ищете, — ответил Иванов. — Свиридов на командном пункте, туда вам не дойти.

— Может быть, вы мне поможете? — спросила я.

— В чем?

Но тут я вспомнила, что у нас еще не кончен разговор о военюристе первого ранга Исматулине.

— Вы мне обещали рассказать, когда все будет кончено. Если только все кончено с Исматулиным.

— Кончено и довольно крепко, — сказал он. — Конечно, никакой он не Исматулин. Настоящий Исматулин приехал на фронт два месяца тому назад и сразу же выехал в один из полков для какого-то следствия. Он попал в окружение и, видимо, погиб. Его документы оказались в руках немцев, и они ими воспользовались. Дело в том, что их фальшивые документы мы всегда разгадываем, и они решили пустить в ход настоящие. Среди своры своих шпионов они отыскали румына, который мог сойти за татарина. Но так как они этому румыну не очень доверяли, то и приставили к нему начальника — немца, который выдавал себя за подследственного арестанта.

— А румын ранил немца? — спросила я.

— Нет, его ранил ездовой Михайлов, когда немец обстрелял его из кустов. Они, кстати, рядом лежали в одной палате. Диверсантам удалось обмануть врача Чечикова, а вообще у них было задание пробраться в глубокий тыл. Остальное вам неинтересно, но будьте спокойны, все кончилось хорошо.

— Какая борьба идет! — сказала я. — И с фронта, и с тыла, и сверху, и, кажется, из-под земли враги появляются. А я ничего не делаю. Товарищ Иванов, мне нужно какое-нибудь дело. Уж на что было досадно на машинке стучать, а теперь и этого нет. И начальник тыла забыл про меня.

— В таких случаях полагается проявить инициативу.

— Правда? — обрадовалась я.

— Что вы хотите делать?

— Стрелять, — сказала я храбро. Я боялась, что он улыбнется, но он посмотрел на меня серьезно и доверчиво. Вот какой хороший человек!

— Пойдите к товарищу Груше, — посоветовал он. — Слыхали вы о нем?

— Слыхала, — ответила я, вспомнив о сбитом самолете. — Но ведь он интендант.

— Ему поручено сколотить резервный батальон из бойцов других частей, оказавшихся на нашем участке, а также из тыловиков. Винтовку хорошо знаете?

Я призналась, что никогда не держала винтовку в руках. Иванов укоризненно посмотрел на меня.

— Вы бросились на фронт, но не позаботились приобрести какую-нибудь военную квалификацию… А связь?.. Автотранспорт?.. Санитарное дело?.. Нет?.. Ничего?.. Ну, там найдут какую-нибудь работу для вас.

— Где же еще найти военную квалификацию, как не на войне? — спросила я. — Только бы захотели учить, я быстро научусь.

Он сказал, что Грушу надо искать в штабе сводного батальона, а где этот штаб, неизвестно: он часто меняет расположение.

Я пошла искать Грушу. В это время немцы стали бить по деревне тяжелыми снарядами. На огородах замелькали фигуры жителей, спешивших к ямам. Некоторые тащили с собой узлы и сундучки. Наши обозники тоже попрятались куда попало. Но мне, конечно, нельзя было прятаться. Я шла, чтобы принять участие в боевой работе. Мне ли прятаться?.. Так подумала я и все-таки спряталась. Это произошло потому, что на дальнем конце улицы упал снаряд и один из домов на моих глазах, разлетелся на куски. Воздушная волна чуть не сбила меня с ног. Я свернула в огород и легла на твердую, покрытую сухой ботвой землю. «Храбрость, — оправдывала я себя, — заключается не в том, чтобы делать вид, будто не боишься снарядов. Храбрость должна иметь цель».

Но я вспомнила, что ведь у меня была цель. Я искала товарища Грушу, и, безусловно, его надо найти как можно скорее: вдруг обоз снимется с места… Остаться в деревне, не получив другой службы, я не могу, это будет вроде дезертирства… Значит, надо очень спешить.

Я вскочила и опять вышла на улицу. В конце концов неизвестно, куда будут ложиться снаряды: они так же могут упасть в огород, как и на улицу. В разных местах горели дома. Столбы угарного дыма, рассыпая искры и черные хлопья, медленно расползались в безветренном воздухе.

Удары следовали не часто, один в две-три минуты, и в промежутках между ними стояла мертвая тишина. Наши лошади и повозки были подведены к домам и заборам, чтобы их не обнаружили немецкие летчики. Под многими повозками лежали люди. Но, конечно, никто из обозников не знал, где искать штаб сводного батальона. Даже спросить некого было. Я опять вышла из деревни, но уже с другого конца. Передо мной лежала накатанная, вздыбленная горбом, пепельного цвета дорога, уходившая прямо на запад. Огромные дубы, какие я раньше видела только на старинных картинках, искривленные, дуплистые, с раскиданными во все стороны черными, почти оголенными сучьями, стояли, как многорукие сторожевые чудовища, по краям этой дороги. А кругом, куда ни кинь взгляд, простиралась голая, в серых комьях земля, над которой неподвижно висели рваные клочья дыма. Ни одной души не было на всем этом пространстве. Я остановилась. Куда итти?.. Чувство обиды стало подниматься во мне. Никто меня не зовет, никому я не нужна, ничего я не знаю… Впереди люди такие же, как и я, с такими же, как у меня, желаниями и чувствами, на такой же осенней, неспокойной земле сдерживают натиск злобных врагов… Дайте же и мне ударить по врагу, потому что мне нельзя не ударить, я здешняя, русская… я с детства знаю, кого любить и кого ненавидеть… за что любить… за что ненавидеть…

По дурацкой бабьей привычке я почувствовала приступ слез. А снаряды продолжали падать с оглушительным шумом, и каждый раз мои ноги вздрагивали вместе с землей, на которой я стояла.

Сзади кто-то позвал меня. Я обернулась. Из деревни выезжала кухня, на передке сидел Михайлов с трубочкой в зубах.

— Куда собралась, Наташа?

— Здравствуйте, — сказала я вместо ответа и сама спросила: — Вы уже поваром сделались?

— Могу и поваром… — он слегка придержал лошадей. — Я человек бывалый. Однако служба моя прежняя. Ездовой. Только нынче кухню развожу. Сейчас у меня чистая вода, там речки нет, пришлось в деревню ехать. Ведь я в батальоне.

— В каком?

— У товарища Груши.

— А я как раз его ищу. Подвезите, товарищ Михайлов.

— Садись.

Я вскочила и села рядом с ним.

— Далеко этот штаб?

— Который штаб?

— Ну… товарища Груши.

— Никаких я там штабов не примечал. Огневая позиция. Свой тыл, конечно, есть.

— Как это «огневая»?.. — удивилась я. — Огневая — это передний край.

— Он и есть.

— Уже?.. А говорили — только собирают этот батальон.

— Долго ли его собрать?.. Раз, два и — в огонь!.. Может, соскочишь?

— Зачем это соскакивать?

— Опасно. Тебе кто поручение дал?

— У меня поручений нет. Сама хочу.

— Немцев остановить хочешь?

— Да.

Михайлов посмотрел на меня искоса, затянулся из трубочки и выдохнул кверху такой столб дыма, какой впору было выпустить и самой кухне. Мы в это время проезжали мимо первых дубов, окаймлявших дорогу. Михайлов переложил вожжи из одной руки в другую и пощупал мои мускулы выше локтя.

— Не ахти… Пожалуй, не удержишь.

— Вы, товарищ Михайлов, не смейтесь… Душа неспокойна, вот что!.. Почему все над девушками смеются?

— Посмеешься над вами! Там в батальоне одна такая есть, все ее боятся. Ужас, какая строгая. Начальник санслужбы.

— Зоя, может быть?

— Она.

Я невольно рассмеялась.

— С нею шутки плохи. Как она там оказалась? Ушла из санбата?

— Временно. Врачей нехватает, добавочный батальон… Но она справляется…

— А далеко еще?.. Километров пятнадцать будет?

— У!.. Не больше трех.

— Что вы?.. Вот немножко проедем — и уже передний край?

— Ага.

И видя, что я смотрю на него с недоверием, спросил:

— Удивляешься?

— Удивляюсь.

— Прислушайся.

Тут я действительно услышала, хоть и не очень отчетливо, перестрелку и какие-то редкие рокочущие звуки: может быть, это мины рвались.

— Я все-таки удивляюсь. Во-первых, почему мы, сидя на высокой кухне, так открыто подъезжаем. Я всегда думала, что к переднему краю надо ползком, скрытно…

— Далеко еще… Да и местность… Дорога в гору идет, а там слева, откроется лесок, мы и спрячемся.

— И еще я удивляюсь, почему наши тылы так близко.

— А это уж ваше дело, — беспечно ответил Михайлов тоном заправского фронтовика. — Известно, тылам не положено близко стоять, но, должно быть, приказ…

Впереди, на гребне крутой дороги, показалась повозка, за нею другая и третья… Они спускались вниз навстречу нам.

— Раненые, — сказал Михайлов.

Действительно, когда мы поравнялись, я увидела, что в повозке тесно сидели раненые, а на последней лежали только двое — видно раненные тяжело. Вдруг раздался голос:

— Стой! Стой!..

Повозки остановились, с одной из них соскочила девушка и подбежала к нам. Это была Клава.

— Наташенька! — крикнула она. — Тебя тоже туда послали? Я теперь с Зоей работаю. Измаялась, смотри, лица на мне нет, не сплю, не ем… Только и вздохнешь, когда раненых отвозить. А мне до вечера еще один рейс.

— Что же ты остановила повозки?

— Я хочу поговорить.

— Не надо. Раненых задерживаешь.

— О!.. Еще одна Зоя появилась… Ну тебя! — она досадливо махнула рукой, крикнула: «Пошли!» и вскочила на свою повозку.

Мы продолжали медленно взбираться в гору. Дубов по краям дороги уже не было, их сменил редкий ельник, разбежавшийся в стороны. Слева на горизонте выступила темная стена леса. На дороге вдруг очутился боец с двумя котелками в руках. Он подождал, пока мы приблизились, и сказал Михайлову:

— Папаша, дозволь водицы набрать.

— Бери.

Боец стал на подножку, пытаясь открыть крышку котла.

— Э-э… — спохватился Михайлов. — Не черпай. Там кран есть.

— Скорее дело будет.

— Нет! — решительно сказал Михайлов, отстраняя бойца. — Зою знаешь?

— Ну, как же.

— Запретила черпать.

— Так бы и говорил.

— Так и говорю.

Боец открыл кран и подставил котелок.

— Что вы здесь делаете? — спросила я.

— Тю! — произнес боец. — А чего тут делать?.. Раков ловлю.

— Как?.. Где?.. — удивилась я.

Они оба расхохотались. И сейчас же новый взрыв смеха раздался в стороне. Я посмотрела туда и только теперь заметила, что из-за елок выглядывали молодые, смеющиеся лица бойцов.

— А… — произнесла я. — Здесь… — хотела сказать «засада», но во-время остановилась. Может быть, и нет теперь такого термина «засада», и я опять скажу невпопад.

— Видишь, орудие… — показал рукой Михайлов. И я увидела пушку, замаскированную хвойными ветками. Ее ствол был направлен прямо на дорогу.

— Наташа, — вдруг крикнул кто-то из ельника, — куда едешь?

И тут, оказывается, меня знают. Я крикнула, стараясь попасть в тон:

— К бабушке чай пить!

И кухня двинулась дальше, провожаемая веселыми возгласами бойцов.

— Зачем здесь орудие? — спросила я у Михайлова.

— Батальону придана батарея, — ответил он. — Эти два орудия с тыла обеспечивают: вдруг танки прорвутся.

— Где же второе?

Он указал вперед на другую сторону большака.

— Во-он… Только мы туда не доедем. Нам налево сворачивать.

И кухня, сильно громыхнув на спуске, выкатилась на песчаную почву ельника. Здесь вовсе не было никакой дороги, мы поворачивали то вправо, то влево, объезжая деревья, и, наконец, оказались в густом лесу на широкой кочковатой дорожке.

— Здорово, Наташа! — раздался откуда-то голос.

Батюшки! Где только меня не знают?.. Я стала оглядываться, но никого не увидела.

— Вверх гляди! — сказал Михайлов.

Как я ни вглядывалась в верхушки деревьев, я все-таки никого не увидела. На всякий случай я приветливо махнула рукой.

— Что он там делает?

— Наблюдатель. Тылы просматривает. Нынче война такая, не разберешь, где что… со всех сторон зайти могут…

Спустя несколько минут вдруг что-то рвануло, треснуло, и весь лес наполнился частым взрывным гулом.

— Ах ты, дрянь… — всердцах сказал Михайлов. — Опять немец мины кидает… И знает, черт, куда бить… В самую мы с тобой кашу попали. Слезай.

Мы соскочили с передка. Михайлов огляделся: нигде не было ни ложбинки.

— Хорошо, что лошади приученные, — сказал он. — Ложись на землю.

Мы бросились наземь. Михайлов даже залез под кухню. Так прошло несколько минут. Короткие, лопающиеся удары раздавались то сильно и близко, то далеко и глухо… Я легла неудобно, но почему-то мне казалось, что уже нельзя переменить положение, и я терпеливо лежала, испытывая стеснение в боку и слегка лишь отмахиваясь от падавших за воротник сосновых игл и сухих листьев.

«Зачем немцы сюда бьют? — подумала я. — Может быть, это и есть передний край?» Но нигде не было никаких признаков, с которыми у меня связывалось представление о переднем крае, — ни сплошной линии окопов, ни укреплений, ни бойцов… По-видимому, наши не отвечали, а может быть, здесь никого не было, кроме наблюдателя, и некому было отвечать. Почему же Михайлов сказал: «Знает куда бить?..»

Совсем-совсем близко ахнуло так сильно, что я на мгновение оглохла. Прижавшись к земле, инстинктивно закрыла глаза и не видела, что случилось, а только ощущала сыпавшийся на меня щебень. Что-то глухо стукнуло совсем рядом, возле моего локтя, и затем какая-то тяжесть навалилась мне на спину. Я лежала, не открывая глаз, чувствуя содрогание почвы, не слыша ничего вокруг. Но вскоре опять стала слышать. Еще раз ахнуло, но уже дальше. Потом удары стали еще тише… я открыла глаза.

Михайлов вылез из-под кухни.

— Живая, Наташа? — спросил он.

Я не ответила, только посмотрела на него… Вспоминая это теперь, я думаю, что взгляд мой был умоляющим и жалким. Я сама не знала, живая я или нет. Михайлов бросился ко мне и стал разбрасывать упавшие на меня щепки и сучья.

— Ой, дочка! — вдруг крикнул он и с усилием поднял обрубок дерева, лежавший одним концом на моей спине.

— Ушибло? — спросил он тревожно.

Я опять не ответила. Никакой боли я не испытывала, но страх еще не прошел, и, казалось, в самом деле со мною что-то случилось.

— Попробуй-ка встать…

Я сейчас же вскочила на ноги.

Михайлов беззастенчиво выпалил восторженную ругань и весело улыбнулся.

— Кажется, все в порядке, — сказала я, производя движения руками и ногами. — Но стреляют еще.

— На другое место огонь перенес… Едем дальше, а то опять начнет. Нам главное — до укрытия добраться.

Мы опять сели на передок, и Михайлов сильно хлестнул лошадей. Я спросила, зачем немцы сюда бьют и что именно они знают.

— Знают, да не все, — ответил Михайлов, — щупают по участкам, знают, что тылы в лесу…

— Здесь тылы? — удивилась я.

— А как же. Батальонные.

И здесь тылы! Из одного тыла я сбежала — в другой попала. Где же он, наконец, передний край?.. И воображаю, что там делается, если в тылу так страшно!

По правде сказать, я остро и нетерпеливо затосковала по крепкой с тройным накатом землянке, по своей повозке, оставшейся в деревне, всегда готовой унести меня от опасности. Я даже тряхнула головой, чтобы отвязаться от этого чувства. Но оно было, — мне незачем от самой себя прятаться.

Мы выехали на широкую просеку, начался мелкий и холодный дождь. Между соснами мелькали свежеотрытые ямы и недостроенные шалаши, но людей не было видно. В одном месте просека раздваивалась, и Михайлов остановил лошадей.

— Ну, я на своем посту… — сказал он. — Вон и каптерка… — Он указал на вход в землянку. — Отдохнешь тут или как?

— Мне отдыхать нечего. Где товарищ Груша?

— А кто его знает. Налево пойдешь, там землянки есть, спроси… скажи ребятам, вода приехала.

Я спрыгнула на землю.

— Спасибо, товарищ Михайлов. До свидания.

— До скорого! — и добавил, медленно сползая с передка: — Эх, доченьки вы наши сердечные…

Но я не стала слушать его причитаний и быстро пошла по левой просеке. Скоро показалось усеянное пнями открытое место, и на нем близко одна от другой три землянки. Я спустилась в ближайшую. Здесь ярко горела лампа. Нельзя было не обратить внимания на эту лампу. Она была роскошная: бронзовый ангел держал в поднятых кверху руках чашу-резервуар, а ламповое стекло было толстое, с синеватым отливом. Ангел стоял на сооружении из двух ящиков, поставленных один на другой. Тут же лежали бумаги, папки; карандаши… Рядом был еще один ящик, открытый и полный бумаг. У лампы сидел давно небритый, немолодой человек в очках. Склонившись над ящиком-столом, он писал рукой, одетой в перчатку. Когда я вошла, он посмотрел на меня, приподняв очки, и опять углубился в свое занятие.

— Разрешите обратиться, — сказала я, вытянув руки по швам.

— Сейчас кончу. Подождите, — ответил человек. На нем была солдатская шинель без знаков различия на петлицах.

«Только батальон сколотили, а уже какая канцелярия! — подумала я. — Интересно, где они такую лампу достали?»

Небритый человек поставил под бумагой размашистую подпись, снял очки и сказал:

— Она из дома отдыха.

— Кто? — спросила я недоумевая.

— Лампа!

— А… Вы угадали, что я о ней подумала?

— Каждый человек, который сюда входит, прежде всего думает о лампе. Она совершенно не гармонирует с обстановкой… Ну-с, в чем дело, барышня?

Я открыла уже рот, чтобы рассказать, но невольно рассмеялась.

— Вот «барышня» как раз гармонирует с этой лампой.

Он тоже засмеялся.

— Я иногда употребляю такие старинные слова… Так в чем же дело все-таки?.. Вас Зоя Молчанова прислала?

— Нет. Я… оттуда… Моя фамилия Рябинина.

— Откуда?

— Из ДОПа. Я сама пришла. Ищу товарища Грушу, чтобы получить назначение… Ну, просто, я хочу пользу принести… я…

— Довольно, — произнес он. — Все понятно.

— Разрешите узнать, с кем я говорю?

— Делопроизводитель штаба Карнаухов… Я из ополчения… А вообще научный работник.

Я стукнула каблуками и вытянулась. Этим я проявила уважение к его ученому званию, так как сказать мне было нечего.

— Кстати мне нужно на командный пункт… Пойдем вместе…

Карнаухов поднялся, сложил несколько бумажек и сунул их в карман.

— Но имейте в виду, — добавил он, подняв палец, — итти туда небезопасно. И вообще здесь место только для крепких людей. Что вы делали там, в вашем ДОПе?

— Машинистка.

— Неужели? — обрадовался он, сверкнув глазами. — Вы мне совершенно необходимы.

— Вот уж нет, — ответила я. — Хватит с меня. Я буду что-нибудь другое делать.

Он постоял с минуту, барабаня пальцами по ящику.

— Никогда бы вы не отвертелись, — наконец, сказал он, — если бы была машинка. Но беда — машинки нет… Идемте.

Карнаухов пошел впереди меня, взобрался по ступенькам наверх и раньше, чем выйти наружу, постоял у входа, выглядывая и прислушиваясь. Все еще падал мелкий, тихо шуршащий дождь.

— Никогда не следует забывать об опасности, — сказал он поучительно и быстро зашагал между деревьями. Я не видела никакой опасности и молча следовала за ним. Мы шли минут десять. Показалась опушка. Карнаухов замедлил шаг, а потом стал перебегать от дерева к дереву. Я повторяла все его движения.

— Видите воронку? — спросил он.

— Вижу.

Мы стояли в двух шагах от воронки, не видеть ее было невозможно.

— Сделайте, как я.

Подняв полы шинели, он завернул их за пояс. Я сделала то же самое, хотя и не понимала, для чего это.

— Э… — недовольно произнес он. — Юбка… чулки видны из сапог… В таких местах надо штаны носить.

Я пообещала, что заведу себе штаны.

— Вся штука в том… — медленно начал Карнаухов и умолк. Вообще, он не торопился и на каждом шагу рассуждал. То ли это было профессиональной привычкой, то ли результатом осмотрительности.

— Вся штука в том, — повторил он, — чтобы пробежать эти два шага и прыгнуть в воронку. Местность простреливается. Понимаете? От воронки идет ход сообщения. Прыгать будем не один за другим, а вместе, я справа, вы слева. Идет?

— Идет.

— И не спускайтесь, как на пляже. Прыгайте сломя голову. А?

— Есть.

— Пошли.

Мы рванулись с места и с разбегу прыгнули в воронку. Действительно, сейчас же послышалась пулеметная стрельба.

— Это по нас, — удовлетворенно сказал Карнаухов. — Мы с вами причинили все это беспокойство. Пригните голову. И слушайте. Вот ход сообщения. Он ведет на КП второй роты, где сейчас находится комбат. Я пойду вперед, повторяйте все мои движения: я хожу — вы ходите, я нагнулся — вы нагнулись, я ползу — вы ползете. Усвоили?

— Вполне.

Он вступил в темный и узкий проход. Сначала мы шли во весь рост, потом пришлось итти согнувшись. Отрытый лишь накануне ход был незакончен, и чем дальше мы шли, тем мельче он становился. Хуже всего было то, что земля оказалась жидкой, вязкой, хлюпающей под ногами. Дождь был небольшой и уже кончался — скорее всего, сама почва здесь была топкой. Я с трудом вытаскивала свои сапоги, уходившие в грунт при каждом шаге. Карнаухов впереди меня опустился на колени и стал ползти на четвереньках. Мне это было противно, и я двигалась вслед за ним на корточках, упираясь руками во влажные стенки окопа. Мне показалось это очень смешным, и я подумала: какое зрелище представило бы это передвижение для стороннего наблюдателя?.. Но, к счастью, не было наблюдателей и тем более сторонних. Выстрелы вдруг участились, и мне послышались короткие взвизгивания над моей головой. Не пули ли это?.. Карнаухов вдруг упал на живот и повернул ко мне голову.

— Ползите! — крикнул он. — Разве не понимаете?.. По вашей пилотке стреляют.

— Ладно.

Он пополз дальше, а я втянула голову, продолжая прежний способ передвижения. Как можно ползти, когда в окопе так грязно?.. К выстрелам присоединились близкие взрывы. Не знаю, что это было — мины или бомбы. Карнаухов вдруг дернул в мою сторону ногой, будто хотел ударить меня, и закричал:

— Ползи!

И обозвал меня таким оскорбительным словом, что у меня дух захватило. Вот тебе и научный работник! Это слово подействовало на меня больше, чем бомбы. Я бросилась плашмя в жидкую грязь и поползла. Выстрелы утихли. Мы уперлись в поперечный окоп. Здесь можно было стоять во весь рост, стены были укреплены жердями, на дне окопа лежал хворост. Я поднялась на ноги и оглядела себя. Полы шинели, давно уже выбившиеся из-под пояса, висели тяжелым грузом, облепленные глиной. Глина набилась в мои сапоги, в рукава, даже в волосы. Карнаухов стоял, прислонившись к стене, и молчал, тяжело дыша. Отдышавшись, он сказал, постучав себя пальцем в грудь:

— Сердце шалит. Одышка. Вот в чем штука-то.

Очень печально, что у него такая болезнь. Но я смотрела в сторону, не проявляя к нему никакого сочувствия. Никуда не годится, даже если у вас одышка, а кругом падают сто тысяч бомб, оскорблять людей. Я решила, что когда-нибудь я его отделаю так, что он всю жизнь помнить будет.

Мы пошли вдоль окопа. Слышались громкие голоса, стрельбы не было. Окон становился все мельче и, наконец, кончился. Мы оказались на местности, укрытой от противника невысокими холмами. Рядом был блиндаж, возле которого стояла девушка-санитарка и мыла фляги.

— Вон кто немцев дразнит. Вояки! — сказала она, неодобрительно посмотрев на нас.

— Начштаба здесь? — спросил Карнаухов.

— Все здесь, — ответила девушка.

В блиндаже было несколько командиров, у телефона дежурил связист. Комбат Груша стоял на чурбане, упершись животом в земляную стенку, и смотрел в бинокль через амбразуру. Два командира, усевшись на топчане, отмечали что-то на карте. Карнаухов подошел к ним, вынув из кармана свои бумаги. Я остановилась у входа, на меня никто не обратил внимания.

— Опять накапливаются на обратном скате, — сказал Груша, — можно не сомневаться, что атака возобновится.

Он спустился с чурбана. Бинокль, висевший на шейном ремне, упирался в огромный живот комбата и, казалось, стоял на нем.

Я решила не терять времени.

— Разрешите обратиться, товарищ комбат.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Наташа, — сказал он. — Я и не знал, что вы в моем батальоне.

— Я только что пришла.

— И в каком виде! Никто не пользуется этим неудачным ходом. Можно проще и безопаснее пройти, применяясь к местности. Не иначе, как Карнаухов привел вас. Он лезет в любую яму на дороге.

— Если позволите, — сказал Карнаухов, — я привык к ямам. В одной яме я просидел безвыходно шесть дней.

— Это когда же?

— На Вазузе. На моем участке ни один немец не переплыл через реку, пока действовал пулемет.

— Что-о?.. Вы пулеметчик?

— Прошел курс в ополчении, товарищ комбат.

— Гаврилов! — загремел Груша. — Почему мне это неизвестно?

Командир, сидевший на топчане, очевидно, начальник штаба, поднялся и сказал:

— Он ведь научный работник и немолодой человек.

— Почему мне неизвестно, что Карнаухов пулеметчик? — сердито повторил комбат.

— Потому что мне необходим делопроизводитель.

— И это вы говорите, когда нам некого поставить к новому пулемету?

— Нет, это я раньше говорил, когда не было еще добавочного пулемета. А сейчас я говорю то, что вы говорите, товарищ интендант второго ранга.

Груша покачал головой.

— Дипломатия не доведет вас до добра, — сказал он. — Немедленно направьте его в третью роту. Мало ли кем мы были до войны? Мы все сейчас в одном возрасте. А вы? — повернулся он ко мне. — По какому вопросу?

Но я не успела ответить. В блиндаж вошла Зоя Молчанова и громко заявила:

— Начальник санслужбы прибыл для доклада!

Комбат повернулся к ней. Зоя была в телогрейке и ватных брюках. Никаких следов глины не было на этом костюме, даже сапоги были чистые.

— Ну? — спросил Груша, чуть заметно улыбнувшись. — В чем дело?

Зоя взмахнула бумажкой, которую держала в руке, и ответила:

— У меня восемнадцать вопросов, товарищ интендант второго ранга.

— Отберите самые важные. Сейчас не время, немец готовится к атаке.

— Вопрос первый, — начала Зоя. — Утром доставлен боец Малышев, раненный в верхнюю часть спины. К одиннадцати часам появился раненый связист. Входное отверстие — верхняя часть спины. Наконец, только что…

— Понимаю, — прервал ее Груша. — Их ранило, когда они шли по ходу сообщения…

— …который, — докончила Зоя, — недостаточно глубок. Он на пятнадцать сантиметров мельче установленного инструкцией. Я только что измерила.

— Район?

— Второй роты.

Груша покосился на командира, сидевшего на топчане с картой в руках. Тот встал:

— Копали ночью, товарищ комбат. А утром я отбивал атаку, не успел проверить.

— Вот и потери, оттого что вы не успели… Теперь до вечера нельзя исправить, но предупредите людей…

— Это мною сделано, — сказала Зоя.

— Спасибо, товарищ врач.

— Военфельдшер, товарищ интендант второго ранга.

— Я произвожу вас во врачи.

Зоя громко рассмеялась.

— Слушаюсь. Разрешите закончить образование после войны.

— Обязательно. Дальше.

— Второй вопрос, — сказала Зоя, заглянув в свою шпаргалку. — Бойцы восьмые сутки не разувались. Никто не жалуется, но эта мелочь рано или поздно отразится на боеспособности, да так, что вы ахнете…

— Нет возможности, — возразил Груша. — Мы едва удерживаем противника, положение напряженное, в любой момент надо быть готовым к отходу. Ночью холодно, печей нет, костры недопустимы…

— Я разработала следующую меру, — продолжала Зоя. — Выделять во время затишья двух бойцов по очереди от каждого отделения. Разрешить разуться, просушить на ветру портянки, протереть ноги дезинфекционным раствором, который я буду доставлять в роты, посидеть полчаса разутыми… Этой малости довольно, чтобы задержать на месяц появление опрелостей, потертостей, нарывов…

— Два от отделения… двадцать процентов бойцов в разутом состоянии… М-да… Рискованно.

— Жду вашего приказания, товарищ комбат.

— Поговорите с начальником штаба, с командирами рот, разработайте более четко, доложите мне к двадцати двум часам. Следующий вопрос.

— Следующий… — Зоя заглянула в бумажку… В это время над блиндажом раздались сильные удары. Груша бросился к амбразуре, связист передал телефонную трубку начальнику штаба, и все в блиндаже пришло в движение. Зоя, очевидно, решила, что доклад прерван надолго, и вышла из помещения, даже не заметив меня. Я стояла, как прикованная, в своих отяжелевших сапогах, с одеревяневшими от засохшей глины полами шинели… Люди толкали меня, снуя вперед и назад, что-то кричали в телефон, входили и выходили… Положение мое было нелепое, мне стало ясно, что в такой момент нельзя отвлекать внимание комбата… Но надо же было что-то делать, когда враг напирает, а людей у нас нехватало… Я стала искать глазами Карнаухова, но его уже не было, должно быть, он пошел в свою третью роту.

К счастью, весь этот шум быстро утих, наверху опять наступила тишина. По веселым лицам вокруг я догадалась, что немецкая атака отбита. Но какое-то донесение вызвало беспокойство у Груши, и он сказал начальнику штаба:

— Иду к комиссару в третью роту. Тимченко, со мной!

В сопровождении лейтенанта комбат стал взбираться наверх. Конечно, он забыл про меня. Я побежала вслед за ним.

— Товарищ комбат, дайте мне назначение…

— А… Да… Разве вы не в санитарном взводе?.. В таком случае, ступайте в пункт боепитания третьей роты. Там просили помощника. Это, кстати, по дороге. Идемте.

Он говорил находу, сильно согнувшись, пробираясь вместе с лейтенантом через кустики. При его комплекции это нелегко, но мне было еще труднее. Глина, набившаяся в мои сапоги, затвердела, и ноги почти не сгибались. Я неуклюже подпрыгивала, стараясь пригнуться, чтобы опять не навлечь на себя огня противника. Мы подошли к высокому холму. За его скатом стояли ящики и сидел человек, что-то мастеривший.

— Андреев! Как у тебя дело идет? — крикнул Груша.

— Плохо идет, — ответил Андреев, вскакивая на ноги. Это был старшина средних лет. На его голове вместо пилотки почему-то был старый красноармейский шлем. — Готовых лент нехватило, сам набиваю… Один человек, товарищ комбат… Где это видно, чтобы…

— Получай помощника, — сказал Груша, подталкивая меня к старшине. — Вот и все пополнение, какое могу тебе дать.

Он сейчас же скрылся вместе с лейтенантом за бугром, а я осталась, вытянувшись перед старшиной Андреевым.

— С машинкой обращаться, конечно, не умеешь? — спросил он.

Я вся задрожала.

— С ка…какой машинкой? Батюшки, неужели и здесь на машинке печатают?

— Пулеметные ленты набивать.

Я облегченно вздохнула и ответила:

— Конечно, не умею. Но вы мне только покажите, я все сделаю. Позвольте мне еще две минуты… в порядок себя привести…

Я села на землю и стала разуваться.

— Ага, начинается, — сказал старшина. — Туалет. Тебе, может, зеркало дать?

— Товарищ старшина, не смейтесь… просто, несчастье со мной. Меня один боец такой дорогой повел, где никто не ходит.

Я пальцами выковыривала глину из сапог. Подошли два солдата, и старшина стал выдавать им патроны. Кое-как я переобулась и вскочила на ноги.

— Разрешите быть в вашем распоряжении, товарищ старшина!

Ничего сложного в новой машинке не было. Через несколько минут я набивала ленты, как будто занималась этим всю жизнь. С переднего края пришел подносчик. Мы быстро уложили в коробки набитые ленты, и подносчик ушел.

— Что-то он не очень торопится, — сказала я, глядя ему вслед.

— К чему зря торопиться?.. Тихо ведь… — объяснил Андреев. — Надо силу беречь. Но, ясное дело, немец опять начнет, он сегодня четыре раза начинал… Вот, квадрат начертил… Гляди!

Я посмотрела, куда он указывал. На земле, в нескольких шагах от того места, где мы сидели, была проведена черта, от нее шли две боковые линии.

— Если мина в квадрат попадет — плохо наше дело. Все прочие мины не страшны.

Мне это показалось нелепым.

— Когда мина взорвется, будет ли у нас время соображать, в квадрате она или нет?

— А это не для соображений, — ответил Андреев. — Так просто, мину запугать.

— Неужели вы верите, что можно запугать мину?

— Ясное дело, чепуха… А все-таки на душе спокойнее… Вот как я тебе объясню… В финляндскую войну я был стрелком — это одно дело. Скажем, разведчик, связист, сапер — это другое дело. В чем разница?.. Стрелки всегда вместе, бок о бок… А те воюют мелкими кучками, а часто и одиночкой… Я, например, на этой должности с одним помощником, а то и без никого… Бывает, часами сидишь, должность у тебя важная, а делать нечего. Снаряды, мины падают… Хоть и смеешься, а придумываешь какую-нибудь страховку. Вобьешь себе в голову и сидишь спокойно.

Я хотела решительно опровергнуть эту суеверную теорию, но стали приходить бойцы за боеприпасами, и Андреев занялся своим делом. Некоторые из подносчиков пытались задержаться и вступить со мною в беседу, но старшина бесцеремонно гнал их в подразделение.

Спустя час атака возобновилась. Немцы начали забрасывать наш район минами, и впереди нас вспыхивали фонтаны земли и дыма.

В это время ни один подносчик не показывался. Мы с Андреевым тоже спрятались в окопчик, шагов, в десяти от пункта боепитания. Как видно, Андреев не очень крепко полагался на свой «квадрат». Мы вылезли, когда минный обстрел затих. Зато теперь слышался сильный пулеметный треск вперемежку с отдельными разрывами. Вскоре опять начали показываться подносчики. Один приплелся хромая и, сбросив пустые коробки, со стоном опустился на ящик. Мы думали, что подносчик ранен, но оказалось, что он неловко подвернул ногу, и теперь у него сильно болела ступня. Как подносчик он уже не годился.

Андреев не стал вызывать из тыла роты другого подносчика: он распорядился проще. Усадил пострадавшего за машинку, а меня назначил вместо него. Мне понравился Андреев. Он долго не раздумывал, не кряхтел и не печалился о девичьей участи, как другие. Он меня послал, и я пошла, сбросив свою тяжелую шинель. Боец с вывихнутой ногой проковылял со мною несколько шагов, чтобы показать дорогу. Когда мы подошли к кустам, он сказал: «Ложись!» и сам лег на землю. Раздвинув ветки, он стал объяснять:

— Вот сразу открытое место, шагов двадцать. Самое опасное на твоем пути. Сюда достает тяжелый пулемет и здесь — только ползком. А там опять начинаются кусты, холмики, ямы, деревья — бежать согнувшись, в воронки не залезай, нет времени — тебя ждут… Даже в укрытых местах сильно пригибайся, пули все время свищут… От того дальнего березового пня сворачивай направо, покажется дорога и разбитая кузница, бери от нее левее шагов сто, там увидишь людей…

— А вдруг не к тому пулемету попаду?

— Да там только один и есть. Прощай, милая.

— Прощай, — почему-то шёпотом сказала я и двинулась вперед. Ползла я медленно, толкая впереди себя две тяжелые коробки, пока не добралась до кустов. А дальше я поступила, как мне советовал подносчик. Низко пригнувшись и стараясь не выходить из-за укрытий, я бежала, держа в каждой руке по коробке и все время следя за толстым березовым пнем между редкими низкорослыми кустиками. Я свернула, как мне было указано, и побежала, держа направление на кузницу. Шум боя доносился и опереди и слева от меня. Кроме дроби выстрелов и хлопающих ударов, слышны были и многоголосые крики. Несмотря на весь этот шум, я могла ясно различить негромкие стремительные взвизги, несколько раз пронесшиеся надо мной. Это очень страшно. Каждый раз, когда раздавался такой взвизг, я чувствовала содрогание во всем теле и невольно припадала к земле, хотя это и было глупо: ведь если я услышала, значит пуля пролетела мимо.

Вдруг я поняла, что потеряла направление: кузница исчезла. Куда я бегу?.. Впереди виднелся овражек, и я туда охотно юркнула. Здесь я увидела бойцов, лежавших и сидевших на земле.

— Ребята, где пулемет? — крикнула я.

Несколько голосов ответили мне: надо было выйти из овражка и опять бежать куда-то…

Появилась девушка с санитаркой сумкой и схватила меня за руку.

— Пойдем вместе, и мне туда.

Она выскочила из оврага и сейчас же поползла. Я тоже стала ползти, хотя это было неудобно и трудно с моими коробками, которые становились тяжелее с каждой минутой. Все-таки я не отставала от санитарки и ползла рядом с ней. Я никак не могла разобраться в обстановке.

— Что там за люди в овраге?.. Зачем они там сидят?.. — спросила я.

Девушка что-то проговорила, но грохот стоял такой, что я не услышала. Заметив это, девушка крикнула мне на ухо:

— Меня Таней зовут! Там гнездо раненых.

Вот оно что! А я даже не заметила, что то были раненые. Видно, их туда оттаскивали санитары, чтобы затем отправить дальше.

Подняв голову, я вдруг увидела впереди невысокий вал и перед ним темные фигуры людей. Одни припали к насыпи, другие перебегали с места на место. Санитарка указала мне направо, а сама уползла в другую сторону. Послышалась громкая пулеметная дробь, я двинулась на этот звук и сейчас же увидела пулеметную ячейку. К ней вел узкий и глубокий ход, и я шмыгнула туда. Окоп был просторный и полукруглый — дугой в сторону противника. У вздрагивающего всем корпусом пулемета стояли два бойца. Один из них оглянулся, увидел меня и, видимо, обрадовавшись, рванул из моих рук коробку.

Я присела на землю, прислонившись к задней стене окопа. Почему-то я начала дрожать. Казалось, дрожь пулемета передалась и мне. Должно быть, это было от усталости. Но отдохнуть мне не пришлось.

— Чего сидишь? — яростно крикнул мне боец и указал сначала в сторону противника, а потом на кучу лент. Я схватила две коробки, напихала туда пустых лент и бросилась вон из окопа. Как жаль, что я не успела посмотреть в амбразуру на то, что делается перед окопом!

Теперь я знала дорогу, коробки были пустые, и я бежала обратно изо всех сил. Добежав до пункта боепитания, я бросила коробки и почти упала на ящик. Цветные круги завертелись у меня перед глазами.

«Это все оттого, — подумала я, закрыв глаза и уплывая куда-то в этих цветных кругах, — что я нетренированная. Больше бы занималась физкультурой, вот и легче было бы теперь».

Но это, конечно, сейчас же прошло. Подносчик, которого я заменила, сунул мне две коробки, не задавая никаких вопросов. Не помню даже, видела ли я начальника пункта Андреева. Я опять пустилась в путь к своему пулемету. Добежав до березового пня, я почувствовала потребность отдышаться и полежала с полминуты. Это было моим спасением. Вот как бывает на войне! Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Впереди на моем пути громко треснула мина. Если бы я продолжала движение, она бы меня не миновала. Но все-таки нельзя лежать, когда тебя ждут. Я бросилась вперед и не без ужаса прошла мимо воронки — небольшой круглой ямки с черной копотью вокруг.

Подносчиком, конечно, не легко быть, но это ведь тоже тыловая работа, если смотреть на дело, как смотрит Зоя Молчанова. Обслуживание… Я понимала, что настоящий подносчик знает пулемет и в любую минуту может заменить наводчика, но я-то наводчика заменить не могла.

Только подойдя уже к пулеметному окопу, я заметила, что шум боя почти утих: слышались нечастые выстрелы и, кажется, только с нашей стороны.

Наводчик глядел в щель, пулемет стоял неподвижно, второй боец, держа зубами конец бинта, перевязывал себе ладонь.

— Быстро бегаешь, — сказал он мне. — А Ручкин где? Ранен?

Я догадалась, что Ручкин это прежний подносчик, и рассказала, что с ним произошло. Потом я спросила, кончилась ли атака, и боец ответил, что вечер еще неблизко, а немец упрям, и, несмотря на большие потери, опять полезет…

В это время наводчик обернулся.

— Ну, старая знакомая… спасибо за помощь.

Это был Карнаухов. Я раньше его не узнала. Он получил все-таки пулемет. Я прониклась уважением к этому человеку, который стойко дрался и отбил атаку. Конечно, печально, что он извергает оскорбительные слова, будучи ученым, может быть, даже профессором, но стоит ли об этом помнить?..

Я взяла пустые коробки и ушла в новый рейс. Потому ли что, видя затишье, я бежала медленно, потому ли, что я уже втянулась в бег, но теперь я не чувствовала никакого утомления. Так я еще два раза подносила ленты с патронами. Только я собралась в новый рейс, как опять бабахнули мины. Карнаухов приказал мне переждать в окопе это обычное для немецкой атаки начало. У них была большая ниша в стенке окопа, и мы все трое туда влезли. Пулемет опустили на дно и вкатили в другую, маленькую нишу. Когда обстрел утих, Карнаухов и его помощник опять установили пулемет, и сейчас же пошла стрельба. Прежде чем выйти из окопа, я прильнула глазом к одной из смотровых щелей в бруствере.

Я увидела только серую пелену, дым, черные пятна — и отскочила. Мне казалось, что в глаз, которым я смотрела, сразу попадет немецкая пуля. Но желание увидеть, что происходит впереди окопа, заставило меня опять прильнуть к щели. На этот раз я увидела изрытое ямами поле с полегшими, истоптанными колосьями и над ними тянувшиеся почти против нас косые и бледные лучи солнца. В десяти шагах от окопа дымился догоравший немецкий танк. То тут, то там среди ям и бугров внезапно появлялись, будто вырастали из земли, серые движущиеся тела и опять исчезали. Отрывистые, глухие стуки по бревнам, укреплявшим окоп, казалось, раздавались в голове, земля сыпалась на мои плечи…

Я ушла на пункт боепитания. Эта последняя за день немецкая атака продолжалась очень недолго. Когда я вернулась, на всем нашем участке фронта стояла тишина, только слышны были веселые голоса бойцов. Но, не дойдя до пулеметной ячейки, я увидела, как из хода сообщения с трудом выбирался Карнаухов, поддерживаемый напарником.

— Перевязку я сам сделал, — сказал боец. — Санитары подойдут, возьмут его.

Ухватившись за руку своего товарища, Карнаухов сел на землю.

— Позови… санитаров, — проговорил он, взглянув на меня горящими глазами. Его ранило в шею. Повязка, наложенная бойцом, была вся красная. В крови были и шинель и сапоги.

— Я сама поведу его… Тут близко гнездо раненых.

Я передала бойцу коробки, Карнаухов с трудом приподнялся, обнял меня за плечи, и мы двинулись. Боец остался у пулемета. До овражка, где скапливались раненые, было совсем близко, но, ох, как тяжел был Карнаухов!.. Я едва дотащила его до одинокой кривой сосенки, иссеченной осколками, и усадила, прислонив спиной к стволу.

— Сейчас позову санитаров, — сказала я и бросилась в овражек.

Но там никого не было. Я даже подумала, что попала не в тот овраг. Но разбросанные по земле обрывки бинтов и куски ваты показывали, что я не ошиблась. Значит, всех уже успели унести. Я опять выскочила наверх.

— Подождите, товарищ профессор, — крикнула я. — Сейчас я кого-нибудь отыщу.

Но он протянул руки, подзывая меня.

— Сейчас, сейчас… — забормотала я, опускаясь на землю перед ним и в то же время оглядываясь по сторонам. — Вы только немножко потерпите…

— Там нет воды, — прошептал он.

— Мы найдем воду. Я напою вас.

— Не меня… В пулемете… выкипела вода… скажи там…

— Хорошо. Я скажу.

Он взял мою руку и — не знаю, почему — припал к ней губами. Рука моя была черная, покрытая грязью, глиной, оружейной смазкой. Я невольно отдернула ее.

— Что вы… — испуганно сказала я. — И еще такую грязную!

— Это самая… чистая… рука на свете… — он дернулся всем телом и стукнулся головой о ствол сосны. Я стала тормошить и звать его, но он молчал, глядя на меня неживыми глазами.

Что же теперь делать?.. Я беспомощно оглянулась по сторонам. Дрожащее цветистое марево заслоняло дальние предметы, земля была рыжая, кусты черные… Над окопами противника стояло распухшее, дымно-красное солнце.