Сидя на повозке, я заснула. Скорее, это была дремота. Иногда я открывала глаза, потревоженная сильным толчком на ухабе, и видела темные зубцы леса на горизонте, бугристые поля и очень низко над ними — тусклое, безрадостное небо. Картина эта долго еще держалась в памяти и после того, как я вновь закрывала глаза. По старой детской привычке я заставляла себя воображать, что повозка движется в обратную сторону. Это не сразу удавалось. Повозка металась то вперед, то назад, стояла на месте, вертя колесами, но, наконец, усилием моего воображения начинала ясно и решительно двигаться обратно. Теперь уже трудно было представить себе ее настоящее движение.

И в самом деле: как хорошо было бы итти туда, на запад… Почему мы отступаем?.. Я вспомнила, что приказ об отходе был дан только тылам, но разве это не значит, что вслед за нами отойдут и боевые части?.. Как это больно — уходить и оставлять врагу наши поля и леса, деревни, людей, ребятишек… Сквозь дремоту я почувствовала, как сжалось у меня горло… Но вот опять толчок… И я опять открываю глаза… И опять серое небо… Нет, оно не серое… Оно многоцветное… Густые облака медленно клубятся, и есть в них все переходы от самого темного до светлого… Но и темные и светлые — они все-таки серые… Я закрываю глаза, повозка подрагивает и скрипит, а я все глубже и глубже погружаюсь в забытье…

Но недолго это продолжалось. Старшина Медянкин, скакавший верхом вдоль обоза, грубо разбудил меня и приказал слезть с повозки. Поклажи много, лошадей надо беречь… Никому не разрешалось сидеть на повозках. Я спрыгнула на землю, а Медянкин поскакал дальше к хвосту обоза, громко крича:

— Эй, пассажиры! Вылетай!

Потом мы долго стояли, в то время, как передние повозки продолжали двигаться: это для того, чтобы установить интервал — пять метров между повозками. На одной высотке я посмотрела далеко вперед и назад. Вся дорога была занята обозом, не видно было ни конца, ни начала. Люди шли кучками по обочинам. Я тоже оказалась в такой кучке. Рядом шли наш делопроизводитель Безменов и санинструктор Клава. Клава шла задумавшись, отвечая невпопад, то и дело вытаскивая из конверта какое-то письмо и заглядывая в него. Я не выдержала и спросила, что это за послание такое интересное, что от него оторваться нельзя. Клава вздохнула и ответила, что письмо как раз неинтересное. Сестренка писала ей, что кто-то на ком-то женился, а это раздосадовало Клаву. О чем люди думают! Где-то кто-то женился, а тут — серые тучи, серая дорога, отступление… Что ни шаг — отдаешь кусок земли… Клава вздохнула и разорвала письмо на мелкие клочки.

— А ну! — крикнула она, обернувшись. — К чертям немецким! — и бросила бумажные клочки по ветру. Но ветер был в нашу сторону, и клочки, кружась в воздухе, долго падали впереди нас.

Показался очень странный самолет, я такого еще не видела. Он похож был на парящую раму, его тело состояло из двух палок, соединенных перекладиной. Кто-то сказал, что это немецкий разведчик и что ему не полагается бросать бомбы. Действительно, рама исчезла в облаках, не выказав враждебных намерений. Но вслед за нею пронеслись шесть самолетов, которые обстреляли нашу колонну. Они сделали это, не разворачиваясь и не снижаясь, а так, походя… Обоз остановился, мы бросились в ложбинки по краям дороги. Никто, кажется, не пострадал.

Потом проехали несколько деревень, казавшихся пустыми; никого не было на улицах. В одной деревне мы с Клавой решили купить молока. Но нам везде отвечали, что коров угнали и молока нет.

В другой деревне мы увидели человека, который стоял у дверей избы, где висела вывеска «Правление колхоза». Он как раз снимал эту вывеску. Мы подошли и попросили продать молока. Он молча вытаскивал клещами гвозди и даже не обернулся к нам.

— Эй, дядя! — сердито крикнула Клава. — Где тут председатель колхоза?

Он сунул клещи в карман и, быстро повернувшись, спросил:

— Ну?.. Что?.. Чего?.. Я председатель.

— Продай молока.

Председатель оглядел нас с головы до ног.

— Отступаете?

Мы молчали минуту, огорошенные. Клава сказала:

— По приказу отступаем.

— А нам куда теперь?.. Что делать будем?

— Отступайте с нами, — сказал подошедший Безменов.

Председатель, прищурившись, посмотрел на него.

— Мы можем только вместе с землей уйти! Или тут, на своей земле, помереть!

— Видать, как ты помирать собираешься, — язвительно проговорил Безменов. — Вывеску загодя снимаешь.

Председатель посмотрел на вывеску, висевшую на одном гвозде, потом повернул взгляд к дороге, где медленно двигался обоз, и произнес негромко:

— Сказывают, немец жгет дома, где правление… Мы сюда стариков Синицыных переведем, а контору — в ихнюю избенку… Этого дома жалко… Хороший дом.

Он прислонился к срубу, опустив голову.

— Идите с богом, — сказал он, махнув рукой.

Мы повернулись, но отошли лишь несколько шагов и опять остановились, оглядывая улицу. Я вспомнила, как встречали нас, когда мы двигались к фронту. Все калитки были открыты, на крылечках и у ворот наготове стояли ведра со свежей водой, молодицы и девушки предлагали молоко, ягоды, семечки… Старики и старухи провожали нас земными поклонами, а заборы сплошь были усеяны детишками. Теперь — ни живой души на улице, даже детей не видно, даже любопытных взглядов нет ни в одном окошке — будто вымерла деревня. Мы побрели дальше, но услышали, как нам кричат:

— Девчата! Девчата!

Мы оглянулись. Это была пожилая женщина с большим бидоном в руках.

— Председатель послал, — сказала она. — Подставляйте котелки.

Она наполнила наши котелки молоком. Тут подбежало еще несколько человек с посудой. Женщина опорожнила свой бидон и ушла, отказавшись от денег.

— Растерянный человек этот председатель, — подумала я вслух.

— А вы войдите в его положение, — сказал Безменов. — Он, должно быть, не первый день задачу решает.

— Нечего тут решать. Уходить надо.

— И я бы ушла, — сказала Клава.

— Ну да… Вы-то, конечно… Что вас, молодых, связывает?.. А он — лицо ответственное. Всего колхозного добра не увезешь, а сохранить надо, врагу не отдавать… Что спрятать, а что уничтожить. Самому уйти — это дело десятое…

Мы нагнали наши повозки. Ветер утих, стало теплее. По одну сторону дороги лежала низина, прорезанная речушками и озерками. Вода в них была неподвижной и тусклой, как остывший металл. Густая поросль покрывала всю эту низину, и, должно быть, летом она выглядела веселой и яркой. Теперь же на ней большими пятнами выделялись низкорослые чащи оголенных, лилового цвета прутьев, среди которых темнозеленые одиночки-ели казались неосторожно поднявшимися во весь рост.

По другую сторону дороги тянулся лес. Вдоль опушки стояли совсем молоденькие березки — оплошной частокол белых палок с метелками наверху, а за ними, уходя кружевными вершинами в туманное небо, возвышались величественные старые березы. Я заглядывала в просеки, спускавшиеся вниз, в лесную темь. Мне почему-то представлялось: что-то таинственное и опасное скрывается в этой темной глубине. Но ничего таинственного не было. Между деревьями виднелись телеги, груженные домашним скарбом. Женщины и дети разводили костры в ямах, опасливо поглядывая на небо.

— Посмотрите, — сказала я Безменову, указывая на телеги, — уходят все-таки.

— Да, — согласился он. — Но немало и остается, в надежде перебиться как-нибудь, пока вернутся наши. Не знают они еще гитлеровцев. И вот вам доказательство!

Он указал на колхозниц в красных платках, которые рыли длинный окоп, пересекавший местность справа от дороги. Какой-то военный стоял на насыпи. Видимо, здесь готовили противотанковый ров.

— Обратите внимание, — продолжал Безменов. — Я, кстати, не первый раз это наблюдаю. Тут местные девушки из ближних сел. До чего яркие платочки подобраны!

— Я тоже заметила, — вскрикнула Клава. — Надо им сказать: ведь это просто мишени для немецких самолетов.

— Зря будете говорить, они не хуже вас понимают, — сказал Безменов. — Нарочно так делают.

Мы обе с удивлением посмотрели на него.

— Они рассчитывают, что летчик, увидя яркие цвета, поймет, что это не войска, а мирное население, притом женщины, и не будет стрелять.

— Ой, какие наивные!

— Я и говорю: не знают они еще гитлеровцев.

— Так надо им разъяснить.

Безменов махнул рукой.

— Разъясняли. Наш человек так устроен, что никак не может поверить в бессмысленную жестокость. Вот когда пострадают, тогда поверят.

Не успел он это сказать, как опять появился немецкий самолет. Это был обыкновенный «мессершмитт». Но так как он был один, Безменов уверил нас, что он бомбы не сбросит и стрелять из пулеметов тоже не будет. По его мнению, одиночные самолеты этим не занимаются. Но самолет, пройдя над нашей колонной, вернулся обратно и сделал круг, все время снижаясь.

— Э-э… — недовольно произнес Безменов.

Повозки остановились, люди побежали в лес. Мы с Клавой бросились в придорожную канаву. Конечно, эта маленькая канавка не могла нас уберечь от огня, но нам некогда было рассуждать, мы поступали по первому побуждению. Вдруг раздался громкий голос. Кричал какой-то грузный человек с выпирающим животом. Раньше я этого человека не видела. Его суконную гимнастерку едва стягивал узкий ремень. Я заметила, что у него были знаки интенданта второго ранга. Он встал во весь рост на одной из повозок и приказал всем имеющим оружие расположиться неподалеку от него.

— По моей команде, — надрываясь, кричал интендант, — открыть огонь по самолету!

— Вот это уж зря, — услышали мы голос и оглянулись. Безменов тоже лежал в канавке, недалеко от нас. — Стрелять из винтовок нет смысла, — продолжал Безменов. — Еще не было случая, чтобы от пули самолеты падали.

— Кто он такой? — спросила я.

— Плановик, — ответил Безменов. — Он у нас всего неделю, но я его давно знаю. Когда-то он воевал в гражданскую, а после того двадцать лет — бухгалтер в кооперации. Когда бухгалтеры начинают командовать, ничего хорошего не получится…

Я не дослушала. Какая-то тень быстро надвинулась сверху, самолет очень низко пролетел над моей головой. Невольно зажмурив глаза, я прижалась к земле, уткнувшись носом в грязь канавы. Когда гул мотора затих, я подняла голову. У меня появилось чувство облегчения, но в то же время — беспомощности. С надеждой оглянулась я на интенданта.

Он продолжал кричать и готовить свою команду. Раздался стук пулемета. Стрелял немецкий самолет, несмотря на то, что ему это не полагалось по теории Безменова. Стрельба была где-то далеко впереди. Потом стало видно, что самолет опять повернул, направляясь в нашу сторону. Красные платочки исчезли. Как видно, девушки предпочли попрятаться в свой ров.

— Слушай… мою… команду!.. — гремел интендант. Потом, на привале, я узнала, что его фамилия Груша.

И когда самолет был близко, Груша крикнул:

— Огонь!

Вырвался нестройный и оглушительный залп. Самолет преспокойно пронесся над стреляющими и опять стал разворачиваться.

— Огонь! — кричал Груша. Вслед за тем раздавался залп. И так продолжалось несколько раз. Но вдруг самолет дернулся хвостом кверху и, накренившись крылом, стремительной дугой пустился вниз. Он упал в самую середину озерка, подняв громадный столб воды и дыма.

Трудно передать, какое поднялось у нас ликование. Все стали громко кричать. Это было не «ура», а какой-то всеобщий долгий, лишенный слов торжественный крик. Уныние, которое охватило с утра весь отступающий обоз, мгновенно сменилось безудержной радостью. Глаза у всех блестели, губы улыбались, все восторженно махали руками… Это было такое счастье, как будто мы уже победили, и война кончилась.

Несколько человек бросилось к озеру, но Медянкин на лошади перерезал им дорогу и отправил обратно. Нам некогда было заниматься упавшим самолетом. Обоз двинулся дальше.

— Теперь можно сказать, — обратилась я к Безменову, — что вы ошиблись три раза. Во-первых, одиночные самолеты также стреляют, во-вторых, они и от пули падают, в-третьих, даже бухгалтеры умеют командовать, если они не теряются.

Он долго молчал, идя рядом со мной, и вдруг рассмеялся.

— Я очень рад, что ошибся, — сказал он. — Когда все хорошо кончается, приятно сознаваться в ошибках. Конечно, я не прав.

Через час мы остановились в лесу. Это был привал. Все повозки стояли в ряд, сохраняя интервал. Запрещено было распрягать лошадей. Мы уже прошли пятнадцать километров и, как видно, собирались итти дальше. Можно ли так далеко отходить от своих частей?.. А может быть, и части отошли?.. Я спрашивала у всех, где Филатов. Одни отвечали — уехал с машинами, другие — остался на КП. А что ему там делать, на КП?..

Мы с Клавой сидели на поваленном дереве, недалеко от дороги, и ели хлеб с маслом, запивая водой из фляжек. Кухни ушли вперед, и обед ожидался только к вечеру. Мимо нас прошла девушка в шинели с одним кубиком на петлицах. Она вдруг остановилась, пристально посмотрела на Клаву и отчеканила:

— Товарищ санинструктор!

Клава поперхнулась, вскочила на ноги.

Я всматривалась в девушку с кубиком на петлицах, вспоминая, где же я ее видела. Конечно, это Зоя Молчанова. Я видела ее ночью в медсанбате.

— Как здоровье вашего раненого? — спросила Зоя.

Клава удивленно подняла брови, медленно дожевывая хлеб, и ответила:

— У меня раненых нет.

— Ка-ак нет?.. — повысив голос, сказала Зоя Молчанова. — Немецкий летчик ранил бойца продфуражного склада Гончарука. Вы не знаете?

— Мне ничего не говорили, — пробормотала Клава. — Не вызывали меня.

— А кто вам будет говорить?.. Кто вас тут найдет, если вы сами не интересуетесь?.. На привале вы обязаны прежде всего обойти подразделения и выяснить, нет ли больных… нет ли кого с потертыми ногами… или раненых, если до этого был обстрел… А вы тут сидите и пируете!

И она обвела нас негодующим взглядом. Хотя я, участница «пира», не была медицинским работником и не подчинялась Молчановой, как Клава, но и я почувствовала себя виноватой.

— Товарищ военфельдшер… я сейчас туда побегу… — шевеля побелевшими губами, произнесла Клава.

— Возьмите сумку и догоните меня, — приказала Зоя, повернулась и пошла дальше. Клава бросилась к повозке, схватила свою сумку и, пробегая мимо меня, быстро проговорила:

— Это Зоя. Свирепая ведьма.

Я невольно рассмеялась. Как можно называть ведьмой эту чудную девушку?.. Зое едва ли больше двадцати лет и вся она так хороша, что глаз нельзя отвести. Правда, что она очень строгий начальник.

Я почувствовала зависть к Клаве. Мне хотелось, чтобы на меня покричали, послали куда-нибудь, заставили действовать, бегать, требовать, чем-нибудь помогать… Нет, надо уйти из машинисток, это не профессия на войне, пусть какую-нибудь старушку возьмут на эту работу, а я, молодая и крепкая, должна делать какое-нибудь военное дело.

Через полчаса Зоя опять показалась. Она возвращалась к себе. Очевидно, повозки медсанбата были позади. Я в это время сидела под сосной. Зоя подошла прямо ко мне и спросила:

— Наташа Рябинина?

Я вскочила и вытянулась.

— Так точно, товарищ военфельдшер.

— Клава осталась возле раненого и будет на той повозке весь день. Она просила вас доставить ей ее личные вещи — какой-то зеленый чемодан.

— Слушаю. Сейчас исполню.

— Но можете не торопиться. Мы еще здесь постоим.

Она оглядела меня с ног до головы.

— Где вы держите ваши наряды?.. Наверно, особая повозка есть?

— Какие наряды?

— Ну, щегольские сапожки, новую шинель?

Я почувствовала, что покраснела.

— Нет… какая может быть особая повозка?.. Просто, это в узле… там… где машинка… Я не понимаю… Почему вас интересуют мои сапожки?

— Они бросились в глаза всей дивизии. И, может быть, есть девушки, которые вам завидуют… А я вам говорю со всей прямотой: нечему тут завидовать!

Она пошла дальше, величественная и непримиримая. Я только, одно мгновение стояла, как вкопанная. Потом вдруг застонала и бросилась вслед за Зоей. Хотя она была комсостав, я схватила ее за плечи и повернула к себе.

— Я не потерплю, чтобы меня оскорбляли, — задыхаясь, выкрикнула я.

— Вы несдержаны, — сказала Зоя.

— Может быть. Но как вы смеете?.. Что дурного в новых сапожках?.. В чем вы меня, советскую девушку, комсомолку подозреваете?

— Не притворяйтесь дурочкой, — сказала Зоя, — и немедленно снимите руку с моего плеча.

Я стояла против нее, глядя снизу вверх: она была гораздо выше меня. Мне хотелось ее разбранить, пристыдить, оскорбить… Но вместо этого я припала вдруг головой к березе и расплакалась.

Зоя обняла меня и сказала:

— Ну, я вижу, что ошиблась. Прошу прощенья.

Я забормотала, дрожа всем телом:

— Вы меня оскорбили, а теперь я вас…

А она, не отвечая, прижала меня к себе.

Потом мы сидели под березой и разговаривали.

— Здесь у нас нет ни одного врача, — говорила Зоя, — кроме Глафиры Семеновны, терапевта, пожилой женщины, которая не выносит хирургической практики. Все врачи остались там, на передовых пунктах, а комбат Чечиков срочно отозван в армию. Фактически я здесь и командую и раненых лечу… Ты читала газету? — вдруг спросила она, вынимая из кармана листок.

— Наша… Она и теперь выходит?

— Отчего же ей не выходить?.. Свеженькая, только что принесли… Здесь, между прочим, про отступление написано.

Сидя рядом, мы стали читать газету. В передовой было сказано, что Гитлер захватил в Европе огромное количество танков, авиации и другой военной техники и всю эту силу бросил на нас, и теперь нам нужно постепенно уничтожать и изматывать врага во время отступления.

— Нелегок путь к победе! — сказала я, невольно вздохнув.

— Он нелегкий, но единственный, — сказала Зоя. — Вот еще заметка: «Недалек час, когда наша авиация будет господствовать в воздухе!» Спасибо, что надежду подали. А то, право, злость берет. Стервятники летают и бросают бомбы куда хотят.

— А тебя не мучит, — спросила я, — что ты не на фронте?

— Как не на фронте? — удивилась Зоя. — Где же мы?

— Мы в тылу… Вот сидим, болтаем, ссоримся, миримся… А там дерутся… ночей не спят, словом некогда перекинуться… тяжелый труд и смерть перед глазами… А мы ждем, гадаем… Какая разница: быть в десяти километрах от переднего края или в тысяче? Никакой.

— Да, конечно, никакой, — ответила Зоя. — Разве что мы не дома, и есть кое-какая опасность… Фронт и тыл отличаются не километрами. Фронт воюет, а тыл обслуживает. Я медицинский работник, мне положено обслуживать. Даже ротный санинструктор, который находится в двадцати шагах от боевой линии и подвергается почти такой же опасности, как бойцы, он все-таки в тылу. Потому что он обслуживает. Мы всегда в тылу, будь то взвод или армия.

— А мне говорил один танкист, — сказала я, — что когда крупное танковое соединение передвигается по местности, занятой противником, то его тылы находятся в центре колонны, окруженные со всех сторон боевыми машинами.

— Да, они в центре, но они тылы… А тяжелая артиллерийская батарея, которая иногда стоит дальше, чем полковые тылы, находится на самом фронте, потому что она сражается.

— В таком случае, — сказала я, — лучше так спросить: тебя не мучит, что ты не сражаешься?

Зоя долго молчала, глядя в одну точку.

— Нет, — ответила она, — не мучит. Конечно, решают дело те, кто сражается. Но мы им очень нужны. Сознание, что я нужна, дает мне право чувствовать себя на своем месте. Я училась три года в фельдшерской школе. Для того, чтобы меня заменить, нужно кого-то учить три года.

— Но ведь я-то еще ничему не выучилась, — сказала я. — Мне только начинать. И я с самого начала хочу туда, к бойцам… Пусть меня пошлют!

Зоя рассмеялась и опять привлекла меня к себе.

— У тебя пылкая душа, — сказала она, — но этого мало… Надо, чтобы и руки, и ноги, и глаза, и все части тела были приученные, ловкие. Что толку, если тебя убьют, как только ты высунешься из окопа?.. Стыдно солдату умирать прежде, чем он убьет двух врагов. Как без этого победить?

Неизвестно, сколько бы времени мы просидели, если бы Зоя вдруг не вскочила, указывая вверх.

— Вот они, наконец… Появились!

Из-за деревьев вылетели три самолета. Они шли на запад. Это были наши штурмовики. Мы с Зоей вышли из-под ветвей на дорожку, чтобы лучше видеть. Здесь уже собрались люди, провожавшие взглядами летевшее звено. Потом появились новые самолеты, еще и еще… Это вызвало всеобщее одобрение. Один штурмовик вдруг стал покачиваться с крыла на крыло, и кто-то объяснил, что это сигнал: «Свои самолеты». Но мы и без того знали, что свои.

Собравшиеся долго смотрели вслед пролетевшим самолетам и горячо обсуждали, пикирующие они или непикирующие, на какой участок они полетели и какая у них бомбовая нагрузка. В тылу всегда находятся знатоки по всем вопросам, готовые с апломбом утверждать то, что невозможно проверить.

— Дай мне слово, — на прощанье сказала Зоя, — что при первом удобном случае ты придешь ко мне в санбат, и мы вместе подумаем, какому военному делу тебе поучиться, раз уж ты такая воинственная.

Я обещала притти. Мы попрощались, и она ушла.

Я тотчас же отнесла зеленый чемодан Клаве. Итти было далеко, продфуражное отделение располагалось в головных повозках. Клава спала, и ее раненый тоже спал. Проснувшись, она взяла чемодан и немедленно опять заснула. Я вернулась к себе. Какая я, в самом деле, глупая, вспыльчивая… Это нехорошо.

Послышались громкие голоса. Опять люди собрались на дороге, наблюдая за небом. Наши штурмовики летели обратно. Сначала показалась одна тройка, потом другая, и каждый раз собравшиеся бурно приветствовали их, а некоторые махали пилотками, как будто летчики могли это видеть. Но когда появилось последнее звено, все лица вытянулись, и голоса умолкли. Летели только два самолета. Один, видимо, погиб в борьбе, и все мы с грустью и в полном молчании следили за удаляющимися машинами.

Потом я долго сидела на повозке. Шел четвертый час, а мы все еще стояли. Желтые березовые листья тихо шуршали, падая на землю.