Есть дни, памятные на всю жизнь. Таким осталось для меня 8 октября 1941 года. Накануне вечером мы напились чаю благодаря связисту Нечеткину, принесшему воду из деревни. Другой связист, Карпенко, тоже вернулся после того, как поправил повреждение провода, причиненное, видимо, снарядом, в трех километрах от нашего пункта.

Я приказал Горлову находиться в кабине, а сам, чувствуя сильное утомление, решил на этот раз растянуться на ящиках в кузове машины и выспаться всласть.

В 3 часа меня разбудил Карпенко и доложил, что связь опять прервана. Я подумал, что ночью в лесу одному человеку трудно найти повреждение, и послал на линию обоих связистов, а сам сел перед аппаратом. Прошло много времени, связисты не возвращались. Я то прижимал к уху безмолвную трубку, стараясь уловить шорох от соединения концов, то опускал занемевшую руку и ловил себя на том, что склоняюсь головой на грудь, поддаваясь усталости.

В конце концов я, кажется, заснул и проснулся от того, что меня тормошили. Возле меня стоял Горлов.

— Товарищ старший лейтенант, проснитесь!

Я схватил трубку и прижал ее к уху. Ни звука.

— Нет… — нетерпеливо махнул рукой Горлов. — Там!.. — и он указал пальцем в пространство.

Я поднялся на ноги, поправляя съехавшую портупею, посмотрел в сторону дороги и прислушался. С большака доносился равномерный лязгающий стук.

— Машины идут, — спокойно сказал я.

— Танки, — уточнил Горлов.

— Да… скорее всего, танки… Вот они, наконец, наши танки!

— Если только они наши, — тревожно прошептал шофер.

Его тревога сейчас же передалась мне. Что-то холодное и цепкое схватило меня за грудь. Но я сейчас же отбросил страшную мысль.

— Что вы говорите, товарищ Горлов?.. Немцы?.. Но каким образом… Впереди наши части, командование… Сначала наши должны отступить…

— Всяко бывает, — возразил Горлов. — Могли по сторонам пойти… Или вовсе разбиты…

Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали четверть седьмого. Связисты ушли три часа тому назад и до сих пор не вернулись. Телефон молчал.

— Сейчас выясню, — сказал я и быстро зашагал к опушке.

Заря только занималась, земля и деревья все еще были неразличимо темными, только наверху стоял слабо мерцающий беловато-зеленый туман. Я вышел на опушку и стал вглядываться в дорогу. Здесь металлический лязг был явственнее, но все же я ничего не мог рассмотреть: густая темная пелена стояла над местностью. Вдруг меня схватили за руку. Я вздрогнул. Оказалось, это Горлов вышел на опушку леса следом за мной.

— Тсс… — предупреждающе процедил он, хотя я и без того молчал.

Вдалеке, на дороге, раздался чей-то командный выкрик.

— Немцы!

— Вы понимаете по-немецки? — спросил Горлов.

— Кое-как.

— Товарищ старший лейтенант, надо уходить лесом.

— Приказа нет.

— Откуда?.. Кто даст приказ?..

— Начальник боепитания.

— До нас ли теперь?..

— Но я обеспечиваю части дивизии.

— Никаких частей мы не найдем… Поверьте моему опыту… И у вас осталась только одна машина… А немцы — вот они!.. Как только рассветет, они вышлют боковое охранение по лесам. Время идет, товарищ старший лейтенант.

Конечно, он был прав. Надо уходить. Если еще удастся уйти. Я медленно вернулся к машине, раздумывая, какое принять решение. Горлов опять сказал: «Тсс», и замер на месте. У него был тонкий слух. Сначала я ничего не услышал, но потом разобрал хруст и шаги. Кто-то приближался к нам по лесной дороге. Горлов бросился к кабине и вытащил оттуда свой карабин. Я стоял неподвижно, сжимая пистолет и досадуя, что не догадался подложить тол под боеприпасы. Теперь уже у меня на это не было времени. Вся надежда была на то, что в темноте не заметят ни нас, ни машину, так как мы расположились в стороне от тропы на небольшой полянке.

Через минуту в зеленоватом утреннем сумраке показались две знакомые фигуры. Это были мои связисты Карпенко и Нечеткин. Их рассказ не оставил никакого сомнения в том, что случилась беда. Оказывается, они дошли до самого командного пункта, расположившегося на нашей старой стоянке. Пораженные тишиной, окружавшей КП, связисты минут десять сидели в кустах, выжидая и высматривая. В этом месте стоял раньше ДОП, и десятки землянок были рассеяны по лесу… Где разместился КП?.. Связисты стали осторожно продвигаться вперед, продолжая следовать по проводу. Слегка натянув его, они почувствовали, что провод отрезан. Невдалеке виднелось четыре землянки, принадлежавшие раньше политотделу. Стояла все такая же мертвая тишина. Связисты осторожно подошли к одной землянке. Вход в нее был завален землей и обломками бревен. В других землянках все внутри было разворочено взрывом гранат… И нигде ни одного живого человека…

— Как же это произошло? — спросил я.

— Еще будет время подумать, — сказал Горлов. — Сейчас надо уходить.

Он и связисты нетерпеливо ожидали моего решения. Но решить было вовсе не так просто, как им казалось. Что, в самом деле, произошло на командном пункте?.. Если противник разгромил наши части и стремительным рывком достиг КП, то, конечно, мне здесь делать нечего. А если это был налет с тыла крупной разведывательной партии противника? КП разбит и, может быть, погибло командование, но боевые части стоят на своих рубежах. В таком случае, если у меня остался хоть один единственный снаряд, я тоже обязан стоять на своем месте, чтобы подать этот снаряд, когда он потребуется.

Но связи не было, а дорога захвачена немецкими танками. Значит, я обязан уйти в глубь леса от взоров противника и оттуда искать связь с частями дивизии.

Я приказал отрезать провод и погрузить телефонное имущество. Это продолжалось полминуты. Горлов сел на свое место у руля, но я согнал его оттуда.

— Подождите!..

Приподняв сиденье, я вытащил коробку с толом и перенес ее в кузов.

— Эта штука приготовлена, чтобы взорвать боеприпасы в случае необходимости, — объяснил я своим подчиненным.

Мы втолкнули коробку в щель между ящиками в середине кузова и укрепили капсюль, от которого шел короткий шнур.

После этого связисты растянулись на ящиках, мы с Горловым влезли в кабину, и машина, сильно заворчав и несколько раз дернувшись, тронулась с места. Тотчас же начиналась развилка дорог, и Горлов, не спросясь, свернул на узенькую дорожку. Я схватил его за руку.

— Что вы делаете? Этой дорожки на карте нет, а у нас перетруженная трехтонка. Если дорога сузится, мы не проедем.

— Всякая дорога куда-нибудь ведет, — хладнокровно ответил он, продолжая забирать в сторону. — В данном случае она ведет подальше от немцев. Вы, товарищ старший лейтенант, человек молодой, необстрелянный… А я в гражданскую воевал и летами старше. Знаю, что делать.

Но я все же приказал двигаться по более широкой дороге, и Горлов со вздохом повиновался. Конечно, следовало держаться подальше от противника, но, углубляясь с трехтонкой в чащу леса, мы могли там застрять. Машина шла быстро, Горлов напряженно всматривался вперед. Светало. Лес пошел смешанный, деревья стояли оголенные ранним осенним холодом, и сквозь переплетение сучьев была видна открытая равнина. Я постучал в заднее окошко и приказал связистам встать во весь рост и посмотреть, что делается впереди.

— Танки стоят на большаке, — сказал Карпенко. — Один за другим с большими интервалами.

— Отчего же стоят?

— А кто их знает…

В это время послышался нарастающий рев, и над нами пронесся немецкий самолет. Спустя минуту очень низко пролетел другой самолет, а вслед за тем послышались затихающие вдали короткие пулеметные очереди.

— Лес обшаривают, — сказал Горлов. — Как видно, наших тут немало.

Но мы никого не встречали. Если и были здесь одиночные бойцы или даже подразделения, то без тяжелых машин, и они далеко углубились в лес. Я приказал связистам наломать веток и получше замаскировать кузов. Когда мы вновь двинулись, я стал рассчитывать длину бикфордова шнура для подрыва боеприпасов. Надо было успеть отбежать от машины метров на двести. Двести шагов — примерно две, допустим, три минуты. Значит, отрезок шнура должен быть такой длины, чтобы при средней скорости его горения взрыв произошел через три минуты.

Я решил заранее отрезать шнур, открыл полевую сумку и достал ножницы. Но тут я сообразил, что мои расчеты никуда не годятся. Отбежать можно лишь на такое расстояние, на каком будут немцы. Если они окажутся ближе, то успеют вырвать горящий шнур. И, конечно, они перестреляют нас прежде, чем достанешь спички из кармана. Как же быть?.. Придется подорвать боеприпасы электричеством. Присоединить к капсюлю два провода длиною метров по сто… Не наматывать провода на палочки — не будет времени раскручивать… Держать на ящиках, сложив большими кругами и прижав чем-нибудь легким… Один конец заранее присоединить к одному из электродов батарейки. При появлении опасности схватить батарейку, свободный конец другого провода и бежать… Прижать конец ко второму электроду даже на бегу, даже после ранения, если… Я тяжко вздохнул. Сложная штука!.. И кроме того, при этом способе машина может взлететь на воздух при малейшей неосторожности и без всякой надобности…

Я поделился своими мыслями с Горловым. Он, не колеблясь, как всегда, сказал, что оба эти способа не годятся.

— Самое лучшее — облить ящики бензином из бака и поджечь.

— Но… сколько времени на это!

— Минут пять.

— Спасибо вам за такой способ… Пять минут!

Вдруг он резко застопорил. Слышны были близкие орудийные разрывы.

— В чем дело? — спросил я.

Горлов молча указал рукою направо. Лес в этом месте был редкий. Видно было открытое место, спускавшееся вниз, дорога и река. На дороге, выстроившись длинной прерывистой нитью, стояли казавшиеся очень маленькими немецкие танки. На обоих берегах реки шла какая-то возня.

— Ага! Переправа разрушена, и они ее налаживают.

В это время снаряд грохнулся вблизи работавших людей, подняв столб земли и щебня.

— А им кстати мешают наладить, — ухмыляясь, сказал Горлов.

— Наши близко.

— Наши-то близко, но дорога, ясное дело, сейчас свернет к этой самой переправе… Ехать некуда.

— Придется подождать.

— Эти пройдут — другие появятся. Пехота для нас хуже, чем танки.

— Назад повернем.

— Ничего не выйдет. Здесь не повернешь.

Вот он, кажется, и наступил… этот момент… И так близко от наших!..

Я приказал Нечеткину пройти по дороге и посмотреть, куда она ведет. Он быстро прибежал обратно и, задыхаясь от радости, доложил, что за поворотом есть боковая стежка, уходящая в глубь леса. Мы сейчас же двинулись дальше. Эта боковая дорожка оказалась очень узкой… Но выбора у нас не было и, подминая кусты, обламывая сучья, мы стали протискиваться по этой дороге. Связисты шли впереди со своими топориками и подрубали все, что мешало нашему движению. Так продвигались мы около двух часов и едва ли проехали больше трех километров. К счастью, мы выбрались на поляну, от которой тянулась дорожка пошире. Куда она вела, мы не знали, и двигались наугад. Направление было северо-восток. Вдруг Горлов опять застопорил машину. Мы все насторожились. Заревел какой-то мотор и смолк. Опять заревел и опять смолк. Донеслись крикливые нерусские голоса.

Я вылез из кабины и осторожно пошел вперед, на разведку. Мотор еще раз проревел и совсем смолк. Сначала я пробирался, низко согнувшись между зарослями молодого ельника, потом, чувствуя, что подошел очень близко, но, ничего не видя, лег на землю и пополз дальше. Один голос был громкий, командирский, другие потише. Я дополз до самого края дороги и выглянул, слегка раздвинув густую придорожную поросль. Это была широкая проселочная дорога, на которую мы могли бы выехать, если бы на самом стыке с лесной тропой не стояли два немецких танка. Один, видимо, был неисправный. Возле него копошились три немца, четвертый, сидевший на месте водителя, выглядывал из своего люка. Из башни другого танка, стоявшего позади, высунулся немец и сильно кричал, может быть, из-за того, что загородили дорогу. Наконец, второй танк дал задний ход, развернулся и пошел в обход, направляясь прямо на те кусты, в которых я залег. Я заработал локтями и коленками, пятясь назад, но уперся в какое-то препятствие и отскочил, сделав сильный прыжок во весь рост! Но сидевшие в танке были так поглощены перебранкой, что не заметили меня.

Выйдя из кустов, танк не спеша стал спускаться к реке. Хотя я был теперь дальше от дороги, но примятый кустарник позволял видеть все, что происходило. Я догадался, что эти два танка отошли в сторону от большака в поисках брода. И, повидимому, действительно в этом месте был брод. Войдя в воду, танк легко пересек реку, глубина которой была здесь не больше полуметра. На другом берегу он остановился. Я думал, что немецкие танкисты повернут обратно, чтобы известить всю группу, стоявшую у переправы, но танк, постояв с минуту, двинулся дальше. Может быть, у них была радиосвязь. Во всяком случае, это был весьма решительный экипаж, в одиночестве помчавшийся вперед.

Я лежал и думал: что же будет дальше?.. Не только позади, но и сбоку и впереди — немцы. Неизвестно было, каково положение с северной стороны, но скорее всего наступление шло широким фронтом, и там тоже немцы. Значит, мы в полном окружении. Можно, конечно, пробраться к своим лесными тропинками, но что делать с трехтонкой, которая не может ни выйти на дорогу, ни двигаться в лесной чаще?..

Я решил взорвать боеприпасы. Медленно отползая, вернулся к своим и рассказал им обо всем, что видел.

— Дело табак, — сказал Горлов, устремляя глаза в какую-то далекую точку.

— Зажигайте ваш фитиль, товарищ старший лейтенант, и айда в лес! — сказал связист Нечеткин.

Я отдал приказание взять продукты, патроны, гранаты.

Мы быстро собрались. Но вдруг меня взяло сомнение. Решительность — достоинство военных людей. Но она хороша только при правильном решении. Она становится глупым упрямством, если вызвана ложными соображениями.

Взорвать ценные боеприпасы, о которых противник еще не знает, только для того, чтобы спасти свою шкуру?.. А я начальник артсклада! Советский народ доверил мне это боевое имущество, и я должен сделать все возможное, чтобы спасти его.

— Вот что, товарищи, — сказал я. — Не считаю себя вправе требовать, чтобы вы разделили мою участь. Тем более, что вы приданы мне из других подразделений. Приказываю итти в лес на соединение со своими. Я остаюсь.

Шофер и двое связистов переглянулись.

— Что вы один сделаете? — спросил Нечеткин.

— Если дорога освободится, управлюсь с машиной. Если меня откроют… Ну, вы понимаете… в последний момент я взорву боеприпасы… Товарищ Горлов, вы старше годами… Назначаю вас командиром группы. Рекомендую направление — северо-восток. Идите.

Вместо ответа Горлов влез в кабину и сел за руль.

— Вы слышали команду?

Повернув ко мне голову, но не глядя на меня, он произнес медленным усталым голосом, как будто мы давно вели наскучивший разговор и как будто у нас было сколько угодно времени:

— Прошу извинения, товарищ старший лейтенант, но я думал, вы будете взрывать, а вы не взрываете… Командир автороты посадил меня на эту машину, и я не оставлю ее.

Я не настаивал. Может быть, я даже обрадовался, что он остается. Повернувшись к связистам, сказал:

— А вы, я вижу, взяли свой аппарат. Исполняйте приказание. Счастливого пути!

Но связисты, переминувшись с ноги на ногу, продолжали стоять.

— Марш! — рассердился я. — Вас тут ничто не держит.

— Товарищ старший лейтенант, — твердо сказал Нечеткин, — не подумайте, что мы… Но если вы не вырветесь, что о нас подумают?.. Потом, как же это — оставить вас… тут… одних…

Вот оно что!

Я вырвал листок из полевой книжки и написал:

«Приказание. Связистам Нечеткину и Карпенко оставить меня и итти на соединение с Красной Армией. Я остаюсь с шофером Горловым, мы взорвем машину с боеприпасами в случае необходимости. Старший техник-лейтенант Роксанов».

Я прочел это вслух и передал им бумагу. Связисты отковыряли и, оглядываясь, углубились в лес.

Прошло несколько минут в полном молчании. Горлов сидел за рулем, я стоял, прислонившись плечом к борту машины. Немецкие выкрики и отрывистое фырканье мотора слышались попрежнему.

— Что же вы будете делать? — спросил, наконец, Горлов.

— У меня в руках батарейка, видите?.. С двумя проволочками… Это в момент произойдет, если покажутся немцы…

— И мы взлетим вместе с машиной?

— Да.

Горлов долго молчал, потом вылез из кабины и зачем-то уселся на ступеньку грузовика.

Я прислушивался к звукам, которые доносились со стороны дороги, и вдруг у меня мелькнула новая мысль. Как странно, что она раньше не пришла мне в голову!

— Товарищ Горлов, есть еще один план.

— Какой?

— Напасть на танк.

— Напасть на танк?

Видно было, что это предложение было для него совершенно неожиданным. Горлов был старый тыловик, и психология у него была тыловая, он привык к мысли, что впереди воюют, а он обслуживает… Но быстро оценив положение, Горлов поднялся с места и прошептал:

— Вы сказали, что они вышли из машины… немецкий танкист, который вылез из танка, гроша не стоит… Как жаль, что вы отдали все бутылки с горючей жидкостью!

— Нет… как жаль, что я отпустил связистов!.. Но не время вздыхать… Могут подойти другие танки… Скорее!!

Я приладил бикфордов шнур и, вынув из кармана спички, зажег его.

— Зачем? — спросил Горлов, вытаращив глаза.

— По строгим вычислениям, — ответил я, — эта штука будет гореть полчаса. А наше сражение продлится несколько минут. Выйдем победителями — успеем вернуться и вытащить шнур. А если нас убьют, то и машина взлетит.

Горлов промолчал, но, посмотрев на винтовку, которую я взял из кузова, спросил:

— Эта винтовка Огородникова?

— Да.

Я проверил затвор, спуск, обойму… А он вскинул свой карабин на плечо и ждал, бросая время от времени косой взгляд на горящий шнур.

— Пошли.

Мы двинулись в кусты.

Выйдя из ельника, я подал Горлову знак, опустился на землю и пополз, потом остановился на том месте, на котором лежал раньше. Рядом со мной прерывисто дышал Горлов.

На дороге была все та же картина: три танкиста возились с мотором, четвертый виден был в открытом люке водителя, сейчас он дремал, свесив голову на грудь.

Впереди меня был расщепленный пенек. Я положил на него ствол винтовки и прошептал на ухо Горлову:

— Стреляю первым.

Он схватил меня крепко за руку:

— Подождите.

— Почему?

— Посмотрите на башню. Видите, она повернулась, и пулемет шевелится. Они предусмотрели засаду. Там сидит пятый танкист и наблюдает за местностью. Мы его не достанем… Как только обнаружим себя, он скосит нас первой же очередью.

Вот так штука! Весь наш план полетел вверх тормашками.

Я прошептал:

— А гранаты?

— Черт их знает… Годятся ли для такого случая?.. Ведь не пробьют?

Мы лежали молча. Мысли так и скакали в голове, сменяя одна другую. То я порывался, невзирая ни на что, открыть огонь по танку, то думал броситься обратно, чтобы вытащить горящий шнур, то хотел лежать без движения, пока взрыв машины не принудит к какому-нибудь действию.

Что же дальше?.. Какое решение принять?.. Да… Это нелегкая штука — решение… И подумать только, что чем выше по командной линии, тем решение сложнее и ответственнее… Каким же гением надо обладать, чтобы спокойно и уверенно решать все шаги Армии и все начинания Советской страны?!.

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы не раздался быстро приближавшийся рев: три немецких самолета пролетели над нами. Их черные кресты были ясно видны на сверкающих крыльях. Вдруг один из самолетов повернул обратно и сделал круг над нами. То ли он увидел нашу трехтонку, то ли одинокий танк показался ему подозрительным, но он вдруг выпустил пулеметную очередь и быстро скрылся за деревьями. Среди немцев поднялась суматоха, а Горлов сильно толкнул меня в бок:

— Смотрите!

Один из немцев, чинивших мотор, оказался раненным немецкой пулей. Возмущению танкистов не было предела. Они грозили, показывая кулаками в небо, и непрерывно галдели. Водитель проснулся и, привстав, высунулся в люк. Но самое главное: крышка люка башни откинулась, и из машины показался такой же взволнованный и возмущенный пятый танкист.

— Момент! — почти громко сказал я, бросив взгляд на Горлова. И еще успел ему прошептать:

— Мне водитель, вам башенный.

Я прицелился. Вообще я плохо стреляю. Однако на расстоянии в десять шагов, с упора, да еще в такую мишень, как красная рожа фашистского солдата, у меня были все шансы попасть.

И я попал. Горлов для верности выпустил в башенного три пули. Я думал, что остальные немцы в панике полезут в танк, и мы их легко перестреляем. Но за броню танка беспомощно цеплялся только один раненый с самолета. Два других, оба с автоматами, сейчас же открыли стрельбу, причем один из них успел забежать за танк и стрелял из-за укрытия. Они стреляли наугад, не разобрав, откуда шли наши выстрелы. Мы быстро покончили с двумя танкистами, а пятого за укрытием достала граната, брошенная Горловым.

— Неужели все?.. — спросил я, не веря обоим глазам. — Как это оказалось просто!.. Теперь займемся танком.

— Слушаю, — ответил Горлов, но оглянулся назад и тревожно спросил: — А может, раньше побежать к машине и потушить фитиль?

— Ох!

Я совсем забыл о фитиле.

Бросившись к машине, я на ходу вынул ножницы из полевой сумки. Шнур еще может пригодиться, я отрежу горящий кусок, — вот и все. Но, подойдя ближе, я увидел, что фитиля нет. Куда он девался?.. Неужели его кто-то вытащил?.. Я невольно оглянулся кругом, встревоженный этим исчезновением. Затем я взобрался на машину, чтобы осмотреть коробку с толом, втиснутую между ящиками. У меня разом онемели ноги, и что-то внутри сжалось в холодный комок. Шнур горел. Чуть светящийся огонек был виден вровень с краями коробки. У меня не было ни секунды для раздумывания и даже, может быть, для бегства. Я стремительно протянул руку к горящей точке. Хватать пришлось несколько раз, потому что вырывались только отдельные волоски, и искры сыпались прямо на открытый тол. Наконец, я выковырнул последний обрывок вместе с капсюлем и бросил его за борт машины. Потом склонился на ящики и закрыл глаза. Я был весь в поту и дышал так часто, будто долго нес непосильную тяжесть. Может быть, я даже потерял на какое-то мгновение чувство реальности, ощущение самого себя… Но очнулся, вздрогнув всем телом, когда услышал громкий треск. Это взорвался брошенный на землю капсюль.

Я соскочил вниз и сейчас же сел за руль, чтобы отвести машину к танку. Мне пришлось вертеть баранку одной рукой, потому что пальцы и ладонь правой руки горели от нестерпимой боли.

Выводя машину на дорогу, я увидел, что Горлов, набрав горючее в немецкую каску, обливает им танк.

Пока он этим занимался, я собрал все полевые сумки немцев, а также их личное оружие и документы.

Горлов намотал носовой платок на обломок сухой ветви, вымочил в солярке и, отойдя на несколько шагов, зажег его и бросил в танк. Пламя быстро охватило всю машину.

— Теперь он будет в хорошем состоянии, — сказал Горлов, подходя к грузовику и вытирая лоб.

Мы спустились к реке. Переезжая брод, Горлов зачерпнул двумя котелками воду и поставил их у меня между ног.

— Используем при первой возможности, — сказал он. — В радиаторе вода на исходе.

Впереди был лес, но около двух километров нам предстояло двигаться по открытой местности.

— Имейте в виду, — сказал я, — что сюда пошел немецкий танк.

— Нам бы до леса добраться, — ответил Горлов. — Может быть, он куда-нибудь свернул, и мы проедем.

Бросая по сторонам настороженные взгляды, я в то же время смотрел на карту. Лес помечен был небольшой, смешанный, тянувшийся прямо на восток.

— Вот и хорошо, — вдруг сказал Горлов, замедлив ход. — Танк пошел в сторону… Видите, следы?.. — Не любят они лесов.

Зато мы въехали в лес с чувством облегчения. Дорога шла извилистая, но вполне проходимая.

— Дайте бинт, — сказал я. — У меня не осталось.

— Зачем?

Я показал ему свою обожженную ладонь. Он присвистнул, вынимая бинт из кармана.

— Фитиль оказался короткий, а?.. Что же ваши расчеты?

— То ли не досчитал второпях, то ли времени много прошло.

Горлов покачал головой.

— Уж эти расчеты!.. Лучше проверить на опыте.

— Вот я и проверил.

Мы продвигались медленно, так как не знали, что ждет нас впереди, и у каждого поворота опасались неожиданных встреч. Но случилось это как раз на прямой и ровной дороге. Из-за деревьев вышел человек в гражданском пальто и кепке, стал против машины и поднял руку. Горлов застопорил. С обеих сторон появилось еще несколько человек, среди них — женщина. У нее было какое-то длинное, кажется, охотничье ружье. Остальные были без оружия. Впрочем, у одного я заметил в руке гранату.

— Откуда, товарищи?

Это спросил человек, остановивший машину. Он близко подошел, к нам. У него было молодое свежевыбритое лицо, из-под кашне виднелся белый воротничок и галстук.

— А вы кто такие? — спросил я вместо ответа, держа наготове немецкий автомат.

Он оглядел внимательно меня и Горлова и сказал, обращаясь к людям, окружившим машину:

— Будьте спокойны, ребята. Это самая настоящая Красная Армия.

И, подойдя еще ближе, спросил:

— От немцев уходите?

— Ну да.

— Много еще позади наших?

— Вы не ответили, кто вы такой.

— Я секретарь райкома партии. Тут люди верные, не сомневайтесь.

— Значит, здесь немцев еще нет?

— Нету. Но в любой день могут появиться.

— Они в любую минуту могут появиться, — ответил я. — Танки переходят реку.

Люди все заметно взволновались.

— Так близко?

— Что вы здесь в лесу делаете?

Секретарь переглянулся с другими. Женщина сказала:

— Говори прямо.

Он придвинулся ко мне, и все они тоже столпились у окна кабины.

— Мы в партизаны идем, — тихо сказал секретарь.

— И мы все время ждем такую машину, — добавила женщина. — Я инструктор райкома партии. У вас ящики. Мы понимаем, что это за ящики. Дайте нам малость оружия.

— Да, дайте, — повторил секретарь.

— Документы есть? — спросил я.

Они сейчас же протянули мне свои партийные и комсомольские билеты. Я посмотрел на их открытые, спокойные лица и повернулся к Горлову. Он молча кивнул головой.

— Имущество у меня табельное и заприходованное, к тому же для вас неподходящее, — сказал, я. — Но даю трофейное. Вот два автомата и четыре запасных магазина.

Трудно описать восторг, охвативший этих людей. Автоматы казались им оружием, против которого никто не устоит.

— А чего-нибудь взрывного не найдется? — спросила женщина, глядя на меня загоревшимися глазами.

Я взобрался на машину и вытащил коробку с толом.

— Вот, — сказал я. — Это тол. Обращение с ним надо изучить.

— Главное, — крикнул из кабины Горлов, — проверяйте фитили, которые будете закладывать!

Они сейчас же унесли все полученное в лес, а секретарь попрощался с нами и сказал:

— Наш районный центр в стороне — одиннадцать километров. Вам туда ехать невыгодно: это вдоль фронта. Поезжайте прямо. Кажется, в селе Дубиничи есть еще наши части.

Мы двинулись дальше. Лес скоро кончился. Перед нами открылась холмистая равнина и уходящая вдаль голая дорога, окаймленная только телеграфными столбами. По пути мы обгоняли бойцов, шедших на восток небольшими группами.

Я всматривался в близкие и дальние фигуры, надеясь узнать среди них связистов Нечеткина и Карпенко. Исполняя приказание, они оставили меня, когда положение было почти безвыходным, а теперь я оказался в безопасности, и меня сильно тревожила их судьба. Мне не терпелось убедиться, что и они сумели выбраться…

Еще одна речка пересекла нам путь. Деревянный мост был цел, но на берегу сидела группа саперов. Вдали виднелась деревня. По обочинам дороги расставлены были прикрытые срезанными ветками противотанковые орудия. Мы остановились возле одного из них.

— В деревне какая дивизия, товарищи?

— Какая хошь. Все тут есть.

— А армия какая?

Боец назвал армию.

Вот куда заехали! Оказывается, мы сильно отклонились на север.

Было ясно, что мы наткнулись на остатки отступавших частей. Должно быть, их на-ходу переформировывают. Как только мы покажемся у околицы, нас непременно задержат. Машину заберут, а меня и Горлова направят в какую-нибудь часть на первые попавшиеся должности. Эта перспектива не на шутку меня встревожила. К своим мы вернулись бы после выполнения приказа, с боевым имуществом… А здесь мы просто два человека, потерявшие свою часть.

— Повернем куда-нибудь, — сказал я Горлову. — Наши должны быть южнее.

Мы повернули направо, но не проехали и пяти километров, как должны были остановиться, предварительно свернув на огород и сломав при этом низкую изгородь, чтобы пропустить двигавшуюся навстречу танковую часть. Это было небольшое подразделение, должно быть, рота, вслед за которой прошло до десяти грузовиков с автоматчиками.

— Молодцы, не растерялись, — сказал Горлов, потирая руки.

— Свежая часть, — сказал я, глядя на чистенькие шинели бойцов.

— С хода в бой попадут. И должно быть, их немало идет сюда.

Признаться, наше отступление лежало гнетущим камнем на душе. Эта еще необстрелянная, спокойно двигавшаяся вперед колонна обрадовала нас, как будто она сразу могла изменить положение.

Проезжая мимо нас, бойцы в грузовиках смеялись и весело кивали на нашу машину, груженную ящиками сверх всякой меры.

— Эй! — крякнул один. — Базар близко? Почем ящики?

— Ладно, ладно, — проворчал Горлов. — Езжай себе. Мы еще посмотрим, как ты будешь воевать.

Дорога скоро отошла от берега на юго-восток. На пути опять показался лес. Солнце позади нас шло к закату и освещало косыми лучами верхушки сосен.

Едва мы въехали в лес, как сразу увидели в глубине между деревьями справа и слева от дороги груженые повозки.

Здесь расположился какой-то обоз. Большая группа людей, образовав кружок, сидела в стороне от повозок — очевидно, шло собрание. Вдруг от этой группы отделилась девушка. Это была Наташа.

Я крикнул: «Стоп!». Но Горлов и без того остановил машину. Наташа подбежала к нам. Она прыгнула на подножку, просунула голову в окно кабины и протянула руку.

— Петя Роксанов! — крикнула она. — Живой!..

— Живой, — ответил я, невольно улыбаясь. — Тут наш обоз?

— Да. Конный. А грузовики в Уклеевке — это пятнадцать километров. Там и Филатов.

— Значит, и нам туда. Садитесь, Наташа, подвезем.

— Что вы?.. Мне здесь указано, и машинка моя здесь…

— А что там, собрание? — спросил я, указывая на людей, сидевших кружком.

— Это инструктор политотдела проводит занятие.

— Сколько народу собрал! — сказал я с озабоченностью. — Сидят как ни в чем не бывало. А тут немецкие танки близко.

Наташа нахмурилась.

— Как раз инструктор говорил сейчас о танкобоязни. Уже два интенданта под суд отданы за это. Ходили да говорили: туда нельзя — немецкие танки, сюда нельзя — тоже танки, кругом — танки… Хорошо, что он ваших слов не слышал. Он бы вам задал!

— У нас с товарищем Горловым танкобоязни нет, — сказал я, переглянувшись с шофером.

Мне ужасно хотелось тут же рассказать, как мы разделались с танком, но я сдержался.

— Право, садитесь, Наташа, — сказал я. — А то выйдет, что вы ближе к фронту, чем мы с Горловым. Филатов на вас не рассердится. Он к вам по-отечески относится.

— А я не желаю этим пользоваться. Где приказано, там и буду. И почему, скажите на милость, я должна быть дальше от фронта, чем вы?.. Мы с вами одинаковые тыловики.

Машина тронулась. Наташа махнула рукой. Высунувшись из окна кабины, я долго смотрел на одинокую фигуру, стоявшую на дороге.