В то утро я заснул, сидя в кабине шофера. Вспоминая теперь об этом, я вижу, что напрасно изнурял себя: можно было зайти в любую землянку и растянуться на мягкой хвое, но тогда мне казалось, что вот-вот меня потребуют к деятельности какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства. Я проспал до четырнадцати часов, и никто меня не потревожил. Впрочем, я сам часто просыпался, прислушиваясь к далеким боевым раскатам и вновь смыкая глаза. Теперь же стояла тишина, лишь изредка нарушаемая отдельными глухими ударами. Я вылез из кабины. У землянки стоял один из телефонистов.

— Как связь, товарищ Карпенко? — спросил я.

— В полном порядке, товарищ старший лейтенант!

— Никаких распоряжений не поступало?

— Никаких. Утихло, будто.

— Да… Утихает… Может быть, на этом все и кончится.

Но к семнадцати часам бой вспыхнул с новой силой. Мы все невольно переглянулись, услышав явственные удары справа и слева от нас.

— Близко… — тихо проговорил Огородников. — И все больше наши стреляют, заметили?

— Да… Отбиваются.

В это время одна за другой пришли четыре повозки из правофлангового полка. Они прибыли за патронами и одновременно доставили ящики с латунными гильзами. Двое связных из двух отдельных батарей пришли пешком: транспорт весь был использован для эвакуации раненых. Прибывшие доставили срочные донесения о расходе боеприпасов. Я позвонил на КП, вызвал капитана Сухина и доложил ему, что от некоторых частей поступили сведения о наличии боеприпасов (эти донесения ежедневно поступали к восемнадцати часам в артснабжение). Я хотел передать цифры кодом, но Сухин ответил, что у него есть штабные сведения и в эти дни он обойдется без моих донесений. Капитан предложил мне сделать выводы из цифр и выдать частям боеприпасы. Затем он сказал, что связь на короткое время может прерваться, и пусть это меня не беспокоит: командный пункт меняет расположение. Мне оставаться на месте. Кроме того, он потребовал немедленно выслать боеприпасы сразу в пять пунктов.

Я отметил эти пункты на моей карте и удивился странному расположению полков и дивизионов. Они были значительно ближе ко мне, но вместе с тем разошлись по сторонам и как будто пересекли разграничительные линии с соседними дивизиями. Почему?.. Я только хотел задать этот вопрос, как связь прервалась. Отобрав нужные машины, я отправил их по назначению. Сразу ушло тринадцать грузовиков. Теперь в моем распоряжении осталось только шесть машин, и это вызвало у меня беспокойство. Почему так велик расход боеприпасов?

Связь возобновилась только к девятнадцати часам, когда начало уже темнеть. Пальба уменьшилась. Я вызвал капитана Сухина, но подошел его помощник лейтенант Стародуб. Он сказал, что Сухин ранен и отправлен в медсанбат. На вопрос, где они теперь находятся, Стародуб ответил, чтобы я выслал связного по той лесной дороге, которая вела к прежнему КП.

Я сейчас же послал старшину Огородникова. Он вернулся через час, и это удивило меня. Но оказалось, что он мог притти и через полчаса, если бы не сидел там, слушая рассказы бойцов охранения. КП находился всего в двух километрах от меня. Там не было никакого инженерного оборудования и ничто не доказывало, что штаб собирается закапываться в землю. Рассказы бойцов, переданные Огородниковым, были невеселые. Больше всего в них упоминались немецкие танки, которые, казалось, были вездесущими и неодолимыми. Я приказал старшине замолчать, а шоферов, окружавших его, отослал на места. Я обязан был так поступить как командир и коммунист, но, признаться, рассказы Огородникова подействовали и на меня: казалось, что вот-вот выскочит на дорогу немецкий танк и в одно мгновение перебьет всех нас.

Дежурный связист опять позвал меня. На этот раз говорил сам подполковник Усвятцев. Он приказал мне передвинуться на четыре километра к востоку и расположиться на опушке леса у дороги, к югу от деревни Сорокино. Усвятцев сказал, что КП перейдет на наше место, и приказал оставить связистов: они потом дотянут линию до моей новой стоянки.

Наши сборы продолжались две минуты. Посмотрев на карту, я пришел к выводу, что ночью лучше двигаться по большаку, чем по лесной дороге, и подал команду. Но по большаку нам не удалось проехать. Этот путь оказался занятым отступающими полковыми обозами, и я боялся, что мы застрянем среди бесчисленных повозок, загромождавших в ночной тьме всю дорогу. Пришлось пробираться лесом.

На новом месте, у опушки леса, уже не было землянок. Мы все сидели в кабинах, ожидая прибытия связистов. Они появились только в три часа ночи, и связь восстановилась.

На рассвете умолкнувшая ночью канонада опять разгорелась. Из стрелковых частей несколько раз прибывали повозки, забравшие почти весь мой запас гранат и бутылок с горючей жидкостью. Две повозки оставили обратный груз, то есть ящики и стреляные гильзы. Такой груз поступал не от всех частей, но он все-таки поступал, и это вселяло в меня уверенность, что дела не так уж плохи, если люди спокойно соблюдают привычный порядок и думают о мелочах.

Лейтенант Стародуб вызвал меня и приказал подбросить боеприпасы артполку. Пункты названы были на этот раз прежние.

Меня огорчило, что ни одна из машин, посланных мною в полки, не вернулась. Конечно, в частях их задержали и используют для своих надобностей. Но все ли они дошли по назначению? На этот раз я отправил четыре машины и с ними Огородникова. Он решил ехать по лесу, так как шоссе сильно обстреливалось. Оставшиеся со мной два шофера, проводив взглядами удалявшиеся машины, забрались на свои сиденья и тотчас заснули.

Я вышел на опушку. Откуда взял Огородников, что шоссе обстреливается?.. Не видно было ни одной воронки. Поехали лесом — это лишние полчаса. В таком положении полчаса — большое время. А с другой стороны — рисковать машинами и снарядами? Как трудно принимать точные решения!.. Какое из этих двух точнее?..

Серое небо нависло над посеревшей невеселой землей. Только на западе горизонт был оранжево-дымным от пожаров. Я вернулся на стоянку и опять влез в кабину, потревожив шофера.

— Удивительно, как ваш брат шофер любит спать! — сказал я недовольно.

— Служба такая, — ответил шофер. — Каждой минутой пользуешься.

Этого шофера звали Горлов. Он был пожилой человек, видавший виды, переменивший на своем веку немало профессий. Его усталые влажные глаза часто устремлялись в одну точку, будто он всматривался во что-то очень далекое.

— Давай, брат, позавтракаем, — предложил я.

Мы вытащили из мешков копченую колбасу, хлеб, воблу и принялись за еду, запивая водой из фляг.

— Как у нас, между прочим, с водой? — спросил я.

— Как распорядились, так и будет, — спокойно ответил Горлов.

— Я никак не распорядился… Где ее на той стоянке брали?

— Возили с КП дивизии, — ответил он. — Там речка протекает. Когда все ушли, запас оставался в котелках.

— Надо что-нибудь сообразить… — пробормотал я.

Деревня Сорокино была в полутора километрах, но послать туда было некого и возить не на чем. Не отправлять же загруженную снарядами машину по такой маловажной причине! Сколько я ни соображал, ничего не мог придумать. Пришлось завинтить покрепче пробку фляги и жевать колбасу, не запивая водой.

— Вернется порожняя машина, — пообещал я, — пойдет за водой.

— Машины не вернутся, — сказал Горлов безапелляционно. Вообще нетрудно было заметить, что он любил высказываться решительно, особенно по военным вопросам. Он был участником гражданской войны, и все события, происходившие перед его глазами, оценивал с точки зрения своего прежнего опыта. Ничто его не могло удивить, он все знал наперед.

— Почему не вернутся?

— Там не такое положение, чтобы разгружать. Каждую минуту могут откатиться.

На это я ничего не возразил.

Горлов, ухватив воблу за хвост, методично бил ею о порог кабины. Считалось, что битая вобла вкуснее.

— Прошу извинить, товарищ старший лейтенант. Но для чего вы послали в полк Огородникова?

Я не ответил. Не мог же я ему сказать, что отослал старшину для проверки шоферов. Мне казалось, что шоферы, предоставленные сами себе, испугаются огня, не доедут до места, свернут в сторону или вернутся назад. Но, видимо, Горлов и без моих объяснений догадался, в чем дело, и обиделся за своих товарищей по профессии. Все мои машины были из одного района. Их мобилизовали вместе с шоферами.

Стало ясно, что я оставил при себе мало людей, даже за водой некого послать. В довершение всего я остался и без помощника…

Наступили часы вынужденного бездействия. Шоферы спали или ели, по очереди спали и связисты. Я слонялся по лесу, выходил на опушку или сидел возле дежурного телефониста.

Неожиданно появилась полуторатонка с неизвестным мне младшим лейтенантом Гуреевым. Он потребовал гранат и бутылок с горючей жидкостью для какого-то полка с четырехзначным номером. Я ответил, что такого полка в дивизии нет.

— Есть или нет — давайте гранаты без разговоров!

Офицер казался очень разъяренным, белки его глаз сверкали на почерневшем лице, большая грязная пилотка была надвинута на лоб по самые брови.

Формального требования у него не было, вместо удостоверения личности он протянул мне бумажку с печатью, но без штампа, и заявил, что у них в полку других удостоверений не водится.

— Черт вас знает, кто вы такой… — сказал я. — Ничего вам не дам.

Тогда он вытащил из своей кабины немецкий автомат и заявил, что перестреляет нас всех, если через двадцать секунд ему не выдадут то, что ему нужно.

— Чего вы тут сидите, курортники?.. Враг наступает, бойцы из сил выбиваются, а вы печати и штампы требуете?

Я предложил ему успокоиться и обождать, пока мы свяжемся с командным пунктом. Вызвав оперативного дежурного, я спросил, знает ли он младшего лейтенанта Гуреева, и что это за полк с таким невероятным номером. Оказалось, что это ополченский полк. Он очутился на нашем участке и вошел в подчинение нашему командованию, поэтому его нужно снабжать.

Из двух оставшихся у меня машин одна была гружена исключительно гаубичными снарядами, другая огневыми средствами для стрелковых частей. Я выдал Гурееву два ящика ручных гранат, ящик с бутылками, и он уехал, обозвав меня напоследок «тыловым бюрократом».

Я был уверен, что поступил правильно, осмотрительно, и поэтому ярость Гуреева и брошенные им оскорбительные слова показались мне особенно обидными. Приходилось и раньше сталкиваться со строевиками, которые знают нашу работу только в самых общих чертах и не задумываются над ее особенностями. Все тыловики у них на одно лицо, а в тылу нет и двух человек, которые бы выполняли одинаковую работу. Взять ли продфуражников, вещевиков, медиков, даже строевиков, часто работающих в тылу, саперов, связистов и других — все они специалисты и у каждого, от рядового до начальника, свой круг обязанностей, своя выучка, своя должность.

Через час вернулась машина из артполка. Весь кузов был заполнен ранеными. Их было много, человек двенадцать, тесно прижавшихся один к другому. Среди них был и Огородников с забинтованной головой. Он перегнулся через борт, виновато улыбаясь.

— Прошу не гневаться, товарищ старший лейтенант… Ранило… В тыл посылают…

— Тяжело?

— Не так, чтобы… Ухо оторвало… Зубы чего-то болят… сказали, в санбате разберутся.

— А где санбат?

— Летучка его тут, в Сорокине… Мы сюда завернули, чтобы записку передать!.. Шоферу приказано.

Шофер, высунувшись из кабины, бесцеремонно дергал меня за рукав. Я взял у него записку. Она была подписана комиссаром стрелкового полка и содержала требование немедленно доставить своим транспортом максимальное количество гранат и бутылок.

— Ладно, поезжайте.

Я отобрал у Огородникова винтовку, и машина покатилась в деревню. Один из связистов, обвесив себя походными флягами и котелками, отпросился за водой и вскочил на подножку машины. Огородников махнул мне рукой. Теперь я убедился, что зря посылал его: пользы он там не принес, не воевал, а ранение получил.

Пришлось послать машину с боеприпасами в стрелковый полк. Она двинулась по лесной тропе.

Сейчас же после этого оставшийся телефонист крикнул мне, что связь прервана. Мы подождали некоторое время, встряхивая трубку и посылая позывные. Телефон молчал. Я приказал связисту пойти по линии и найти повреждение.

Теперь в моем распоряжении были одна машина и шофер Горлов. Я сидел на земле у телефона. Дежурство мое заключалось в непрерывных и безответных позывных.