Дом полковника-кавалергарда Михаила Ивановича Полетики был обставлен не только богато, но и с замечательным вкусом и изяществом. Здесь не много уделялось внимания новомодным золотым обоям и хрустальным люстрам, зато на стенах гостиной висели картины старых европейских мастеров, с которыми чередовались изящные статуэтки, в том числе и редкие японские нэцке, выполненные из слоновой кости и изображавшие по преимуществу зверей и рыб, а равно и японских и вообще буддийских богов, среди которых главным был улыбчивый пузатый Хотей. Человек, чуждый искусству, прошел бы равнодушно мимо сих восхитительных безделушек, но утонченные ценители, попадая в этот дом, всякий раз испытывали неподдельное восхищение.

Главная заслуга в обустройстве семейного гнездышка принадлежала не самому Михаилу Ивановичу, человеку простому, хотя и добрейшей души, но жене его, Идалии Григорьевне – женщине, во всех отношениях искушенной. Следует сказать, что статуэтки стояли даже в будуаре ее, но статуэтки эти были куда мрачнее, и уже не языческих богов изображали, а прямых чертей с рогами, когтями и хвостами. Тем, кому посчастливилось увидеть эти устрашающие фигуры, разъяснялось, что черти сии в самом деле некогда были злыми духами, однако давным уже давно индийский царевич Будда Шакьямуни обратил их на путь благочестия и сделал защитниками буддийской веры. Очень может быть, что именно так оно и было, – не будучи знакомым с индийскими царевичами, утверждать на сей счет что-то определенное трудно. И тем не менее в женской половине дома не было почему-то ни одной православной иконы – вероятно, их с успехом замещали бывшие черти.

В оценке внешности Идалии Григорьевны единства в обществе не наблюдалось. Одни считали ее интересной, другие, напротив, дурнушкой, третьи затруднялись определиться в ту или иную сторону. Но все почти признавали за ней особенное очарование, способное увлекать мужчин не менее, чем явная красота. Свойство такое, верно, не слишком-то радовало мужа ее, Михаила Ивановича Полетику, но не слишком и огорчало: большую часть времени проводил он в казармах Кавалергардского полка, находя некоторое утешение в военной службе.

Разумеется, в ожидании мужа Полетика, дама яркая и энергическая, не скучала без дела и вела разнообразную светскую жизнь. Она ездила на балы, наносила визиты и, в свою очередь, устраивала у себя утренние приемы, возродив таким образом угасшую моду времен Екатерины Великой.

На приемах этих обычно появлялось несколько светских кавалеров, своего рода чичисбеев[14], правда без непременных двусмысленных обязанностей последних. Полетика принимала их в постели, одетая в один только пеньюар, с томным видом положив поверх одеяла соблазнительную оголенную ручку, к которой кавалеры подходили приложиться и которую затем пожирали страстными взглядами. Гости сообщали ей последние новости, за что были награждаемы поощрительными улыбками, а временами, возможно, и чем-то большим. Впрочем, Полетика способна была и на некоторое постоянство: по слухам, в непременных любовниках у нее значился флигель-адъютант императорской свиты Петр Петрович Ланской, все еще ходивший в холостяках, хотя подбирался уже к сорока годам.

Сейчас в доме Полетики было почти пусто, если не считать самой хозяйки и жены Пушкина, Натальи Гончаровой. Обе дамы сидели в гостиной на небольшом уютном диване рука к руке. Жена Пушкина трепетала, Полетика смотрела на нее с сочувствием.

– Ну где же он? – наконец воскликнула Наталья Николаевна. – Почему не идет? Точно ли он обещал прийти, правильно ли понял время?

– Думаю, его задержали в полку, – отвечала Полетика спокойно. – Он явится, не беспокойся.

– А если нет? – Гончарова глядела на нее со страхом. – Если его не пустила Катрин? Ах, зачем только я сделала все тайно, надо было поделиться с ней. Все же мы сестры, она поняла бы меня…

– Если бы ты сказала Катрин, что хочешь отвадить от вашего дома ее мужа, ты нанесла бы ей смертельную обиду, – холодно проговорила Идалия Григорьевна. – Сама подумай, д’Антес пренебрегает ей ради тебя, а ты, в свою очередь, хочешь пренебречь д’Антесом. Это вдвойне обидно для бедной Екатерины Николаевны. Нет, мы все сделали правильно. Нынче же ты встретишься с ним и скажешь все, что хочешь.

– Боже мой, да если бы я знала, чего хочу!

Гончарова вскочила с дивана и заходила туда и сюда по комнате, заламывая свои прекрасные белые руки. Полетика глядела на нее с жалостью.

– Ты волнуешься, душа моя? Ты все еще любишь его?

Гончарова встала как вкопанная и посмотрела на подругу расширенными глазами.

– Нет, – пролепетала она, – не смей так говорить. Я люблю только одного мужчину – Пушкина!

– Ах, ма шери[15], твой Пушкин – дикарь, хоть и поэт, – вздохнула Идалия Григорьевна. – Un nègre sauvage[16], и более ничего.

– Как ты можешь?! Пушкин – мой муж, он отец моих детей!

– Нашла чем хвастаться! Если хочешь держать мужчину в руках, сделай так, чтобы он немного сомневался.

Гончарова обмерла.

– В чем сомневался?

– В том, что он отец твоих детей. – И хозяйка дома ослепительно улыбнулась.

Наталья Николаевна вспыхнула.

– Боже мой, что ты такое говоришь! И зачем только я тебе доверилась?!

– Не бойся, я не выдам тебя, – отвечала Полетика с усмешкой. – Что до меня, я бы предпочла, чтобы ты бросила Пушкина и вышла замуж за д’Антеса.

Растерянная Наталья Николаевна отвечала, что это совершенно невозможно. Она замужем за Пушкиным, д’Антес женат на Катрин…

– Ну и что? – пожала плечами Полетика. – Заявление в Святейший синод, небольшое разбирательство – и оба ваши брака расторгнуты. В конце концов, все это такая условность. Между прочим, дед Пушкина Осип Абрамович Аннибал исхитрился жениться на второй жене, представив фальшивое свидетельство о смерти первой. Правда, с Пушкиным такой номер не пройдет. Его трудно будет выдать за покойника – слишком он суетлив и всем мозолит глаза. Впрочем, это ничего, какой-нибудь способ все равно найдется.

– Но я не хочу замуж за д’Антеса! – воскликнула Гончарова.

Полетика тонко улыбнулась.

– Ты современная женщина и хочешь беззаконных развлечений? Прекрасно тебя понимаю…

Раздались тяжелые шаги, обе дамы насторожились. Спустя мгновение в гостиную вошел дворецкий. Выдержав короткую паузу, он торжественно возгласил:

– Его благородие барон Георг Карл де Геккерен!

Идалия Григорьевна лукаво посмотрела на подругу: так что же, дать ему от ворот поворот? Наталья Николаевна закусила губу, глядела умоляюще. Полетика улыбнулась и обратилась к дворецкому.

– Проси.

Дворецкий склонил голову и вышел вон. Спустя полминуты в гостиную зашел д’Антес. Это был высокий статный красавец в офицерском мундире, с лицом мужественным и одновременно чувственным. Он обвел гостиную выразительными голубыми глазами и остановил их на дамах.

– Bonjour, mesdames[17], – проговорил он. Потом подошел к дивану и склонился к руке хозяйки: – Bonjour, madame Poletika[18].

Повторил тот же несложный трюк и с Гончаровой.

– Bonjour, madame Pouchkine[19].

Он выпрямился и, не сводя глаз с Натальи Николаевны, сказал по-французски:

– Мне передали, что вы хотели меня видеть.

– Да, я хотела… – начала Наталья Николаевна, но тут решительность оставила ее, и вся краска бросилась ей в лицо.

Д’Антес стоял молча, не сводя с нее глаз.

Полетика, видя их замешательство, очаровательно улыбнулась и поднялась с дивана.

– Прошу простить меня, но я вынуждена вас оставить. Я обещала визит княгине Голицыной.

Гончарова затрепетала.

– Не уходи, – прошептала она чуть слышно, – не оставляй меня одну.

– Ма шери, не будь дурой, – негромко отвечала Полетика и, улыбнувшись напоследок кавалергарду, вышла из комнаты.

– Благодарю вас, мадам, – вслед ей по-французски сказал д’Антес.

Он снова взглянул на Гончарову, в глазах его стояла печаль. Наталья Николаевна не глядела на него и все никак не решалась начать разговор.

– Знаете, сударыня, о чем я жалею больше всего? – внезапно сказал д’Антес.

– О чем же? – спросила она чуть слышно.

– О том, что не могу говорить с вами по-русски.

Она взглянула на него с любопытством: в чем же разница?

– Разница огромная, – воскликнул он с небывалым одушевлением. – Мне кажется, если бы я говорил с вами на вашем родном языке, вы сразу ощутили бы всю силу моего чувства к вам. Это чувство огромно, как море, оно высоко, как небеса, оно объемлет все – но я не могу передать его вам, поскольку не знаю русского.

– Ах, Жорж, опять вы за свое, – сказала Гончарова с досадой, к которой странным образом примешивалось некоторое удовольствие.

Удовольствие это немедленно ощутил д’Антес и ловко опустился рядом с ней на диван, произнеся:

– Позвольте мне встать перед вами на колени. Только это положение приличествует мужчине рядом с такой красотой.

– Ваша любезность не обманет меня, – с напускной суровостью сказала Наталья Николаевна. – Я знаю, вы любите делать дамам комплименты.

Говоря так, она не глядела на офицера, и лишь теребила обручальное кольцо, словно это была соломинка, за которую она пыталась удержаться на краю пропасти, разверзшейся сейчас перед ней.

– Моя любезность – лишь отблеск того великого чувства, которое живет в моем сердце, – отвечал д’Антес, взяв Натали за руку и прижимая эту нежную и белую руку к своей груди.

Гончарова собрала все душевные силы и вырвала свою руку у д’Антеса. Ей даже хватило решимости подняться с дивана и отступить к окну. Молодой человек немедленно последовал за ней.

– Судьба жестоко посмеялась над нами, – жарко заговорил он, склоняясь с высоты своего роста к Гончаровой и обжигая ее своим дыханием, – судьба дала нам в супруги других людей. Но я знаю, что вы грезите о том же, о чем и я.

Она хотела что-то ответить, но не успела – за окном яростно залаяли собаки. Наталья Николаевна торопливо отвернулась и выглянула в окно.

– Что там происходит? – спросила она с внезапным любопытством, может быть притворным, лишь бы отвлечь д’Антеса от темы, соблазнительной для нее и одновременно пугающей.

– Просто лают псы, ничего особенного, – отвечал он, становясь за ее спиной так близко, что губами почти касался ее волос.

Но молодой кавалергард ошибся – собаки лаяли не просто так. За секунду до этого возле ограды возник надворный советник Аминин, как всегда, в белоснежной своей горностаевой шубе, но почему-то без воротника. Точнее, какой-то воротник на ней был, но не тот, что обычно, – в виде шкурки крупного горностая, – а что-то ординарное, приплюснутое.

Увидев надворного советника, два огромных черных пса, бегавших по двору, встали и зарычали, глядя на него. Аминин совершенно не смутился и даже взялся рукой за калитку, намереваясь ее открыть. Рычание усилилось, псы показали зубы.

Надворный советник укоризненно развел руками: помилуйте, господа, какой недружелюбный прием! Ему, видите ли, непременно надо попасть в дом к госпоже Полетике, а тут такая неприятность. И как назло, из дворни никто носа наружу не высунет, и некому окоротить свирепых зверюг.

– Что же мне с вами делать, друзья? – задумчиво проговорил Феликс Васильевич, разглядывая псов. – Не стрелять же, в самом деле, в вас из пистолета…

Словно поняв, что он говорит, псы зашлись в диком лае и подбежали совсем близко к калитке, готовые броситься на надворного советника.

– Нет, так не пойдет, – сказал Аминин решительно, – так вы того гляди мне панталоны разорвете. А ходить с голым задом по такому морозу – слуга покорный.

Он огляделся по сторонам, как будто ждал чьей-то помощи, взгляд его сделался нетерпеливым. Но, вопреки ожиданиям, рядом с ним никто не появился.

Впрочем, нет, не совсем так. Рядом не появилось ни одного человека, однако откуда ни возьмись возле ограды возник белый горностай. Зверек ловко проскочил между чугунными прутьями и устремился к дому. Псы, рыча, бросились на новую добычу, которая, недолго думая, взбежала на сосну, росшую прямо посреди двора, и теперь глядела на них оттуда с чувством великого превосходства. Собаки, зверея от беспомощности, поливали наглого горностая неистовым лаем, бегали вокруг дерева и подпрыгивали чрезвычайно высоко, надеясь стащить супостата на землю.

Воспользовавшись неразберихой, Аминин толкнул калитку и устремился к дому.

Псы тут же поняли свою оплошность, оставили горностая и ринулись на Аминина. Надворный советник замер. Бежать назад было поздно, вперед – бессмысленно. На него неслись два зубастых черных чудища. Еще две секунды, еще одна – и звери бросятся, собьют с ног, вцепятся в руки, начнут валять по снегу, встряхивая, чтобы ранить, сделать беспомощным, а там и вовсе разорвать, – и никакая шуба не спасет…

Лицо надворного советника стало каменным: похоже, он решил дорого продать свою жизнь. Но тут случилось непредвиденное. Второй пес, бежавший сзади, вдруг завизжал и стал крутиться на месте, передней лапой царапая загривок, на котором распласталось длинное белое пятно. При ближайшем рассмотрении пятно оказалось не пятном вовсе, а белым горностаем, который только что прыгал по сосне. Зверек впился зубами в холку неприятеля, очевидно причиняя тому нестерпимую боль, – пес кружился и жалобно скулил.

Второй зверь, однако, даже не оглянулся и продолжал набегать на Аминина. Но в двух шагах от него пес вдруг встал и оскалил зубы, молча глядя на надворного советника кровавыми от злобы глазами.

Из рукава амининской шубы выскользнул острый нож и удобно лег ему в руку.

– Ну, дружок, что ты скажешь на это?

Пес, видно, был умен: при виде ножа он попятился. Но лишь затем, чтобы с маху кинуться на грудь врагу. Аминин ловко подкатился под мохнатого противника и спустя миг стоял уже у него в тылу. Тот мгновенно развернулся и оскалил клыки.

– Э, брат, да ты не уймешься, – нахмурился Аминин – во время своего маневра он уронил в снег цилиндр и стоял теперь простоволосым. – Ты мне просто выбора не оставля…

Закончить он не успел: пес прыгнул и ударил надворного советника в грудь. Вздыбилась и тут же осела снежная пыль. Стало видно, что клинок амининский отлетел в сторону, а сам Феликс Васильевич лежит в снегу на спине. Черный пес, стоя над ним, рычал, кипящая пена капала с острых клыков.

В следующий миг зверь сделал мгновенный выпад, чтобы цапнуть врага за лицо. Аминин выбросил вперед правую руку и впился псу в горло. Тот свирепо замотал головой, захрипел, пытаясь вырваться, – и вырвался-таки.

Он снова навис над Амининым, но теперь вел себя умнее и целился не в лицо, а в живот. Феликс Васильевич поджал ноги и, распрямив, как пружину, ударил ими врага. Пес отлетел в сторону и упал набок, но тут же вскочил и, рыча, забежал с другой стороны.

Краем глаза надворный советник увидел, что второй пес ухватил-таки ловкого горностая за бок и свирепо треплет его, не давая вырваться и бежать.

Как нарочно, людей вокруг не было и помощи ждать было неоткуда. Надворный советник слепо шарил по снегу рукой, надеясь схватить палку, камень, острый кусок льда – хоть что-нибудь, пригодное для защиты, но все было тщетно. В последний миг он увидел, как в глазах у пса задымилась чернота – и тот, оскалив клыки, бросился на него.

«Вот дьявол, шубу жалко», – еще успел подумать Феликс Васильевич, выставляя перед собой руки…

Но ужасные зубы так и не сомкнулись на горле Аминина. Пес вдруг застыл как вкопанный, перестал рычать и даже заскулил. Потом лег на живот и так, лежа, стал отползать в сторону. Аминин с удивлением взглянул вверх. Над ним, ослепительно улыбаясь, стояла Идалия Григорьевна Полетика.

– Добрый день, господин надворный советник. – Голос ее звучал серебряным колокольчиком. – Какой приятный сюрприз. Признаться, я не ждала вас сегодня с визитом…