Чтобы не пропустить секунданта от Пушкина, остаток дня они провели в своем нумере. Ближе к ночи Терентий сходил в трактир и принес ужин.

– Не перепутал ли ты нас с Гаргантюа и Пантагрюэлем[12]? – усмехнулся надворный советник, озирая стол, заставленный закусками.

– Человек умственного труда должен хорошо есть, – с важностью отвечал помощник, закладывая за ворот салфетку.

Когда они утолили первый голод, Терентий осведомился, откуда взялся этот д’Антес-Геккерен, о котором говорят все – от императора до самого Аминина. Надворный советник с некоторым раздражением пожал плечами.

– Французский мальчишка, – сказал он хмуро. – Сначала, разумеется, не был он никаким Геккереном, был просто Жорж Шарль д’Антес. Начинал службу в Пруссии, там добился всего только звания унтера. Перебрался в Россию, поскольку отчизна наша – мать родная для любого иностранца, здесь им выслужиться гораздо легче. Говоря короче, д’Антес попал в случай[13], понравился императрице, был зачислен в Кавалергардский полк. Спустя два года сделался поручиком. Смазлив, любезен, умеет нравиться дамам, умеет интриговать…

– Мало ли в России поручиков, – перебил Терентий, – как он оказался в высшем свете?

Феликс Васильевич отвечал, что тут-то и начинается самое странное. Молодого офицера приметил голландский посланник Луи Теодор ван Геккерен и решил усыновить, сделав бароном Геккереном.

– К чему же усыновлять д’Антеса – или он был сирота? – удивился помощник.

– Сирота казанская – вот как это зовется у добрых людей, – припечатал надворный советник. – Все эти разговоры про сиротство – крокодиловы слезы и ничего более. Не знаю, кто из них больший крокодил – старший Геккерен или младший, но, кажется, оба стоят друг друга. Пытаясь объяснить этот странный союз, в свете пустили слух, что д’Антес – незаконнорожденный сын короля Нидерландов, а Геккерен таким образом покрывает грешки его величества.

– А что на самом деле?

– Бог его знает, что на самом деле, – пожал плечами Аминин, – разные слухи ходят. Так или иначе, благодаря посланнику молодой человек был принят в свете. Но дело не в этом. Дело в том, что пару лет назад Жоржу нашему д’Антесу вдруг приглянулась жена Пушкина, Наталья Николаевна Гончарова. И господин поручик стал ухлестывать за ней, причем публично, у всех на глазах. Это, разумеется, заметил Пушкин и пришел в ярость.

– А в зубы? – полюбопытствовал помощник.

– Ты о Пушкине?

– Конечно! Почему бы не дать д’Антесу в зубы?

Аминин пожал плечами: во-первых, это не принято в обществе.

– А волочиться за чужими женами принято?

– К сожалению – да. Слишком большое влияние на нас оказали французы. Легкий, ни к чему не обязывающий флирт даже считается чем-то пикантным.

– Но где кончается флирт и начинается измена?

Надворный советник невесело улыбнулся.

– Вопрос любопытный, и разные люди дают на него разные ответы. Есть такие, которые и измену за измену не считают. Вот, например, небезызвестный господин Борх. Его жена, урожденная Голынская, открыто наставляет ему рога, а тому хоть бы хны.

– Но ведь Пушкин не такой?

– Разумеется, нет. И коли уж речь о зубах, он вполне бы мог ударить д’Антеса в зубы. В молодости, случалось, он своих противников и сапогом по физиономии бивал. Но сейчас это невозможно.

– Почему? – удивился помощник.

– Хотя бы потому, что и жена его, и сам Пушкин, и д’Антес приняты при дворе. Представляешь себе драку между Пушкиным и д’Антесом в присутствии их императорских величеств?

– Очень даже представляю. – Терентий даже облизнулся при этой мысли.

Надворный советник только головой покачал: вот и видно, что Терентий не бывал в высшем свете. К слову, даже и формального повода для драки у Пушкина нет. Нравы в свете вольные. И даже когда жена на глазах у мужа целуется в губы с другим, ничего в этом такого не видят, подобный поцелуй почему-то называется материнским.

– Может, и хорошо, что я в свете не бывал, – задумчиво проговорил помощник. – Не по душе мне это ваше высшее общество, совсем не по душе.

Аминин ничего не ответил на это нахальное заявление и продолжал свой рассказ. Итак, д’Антес волочился, Пушкин бесился, а Гончарова потупляла глазки. Мужа своего, судя по всему, она любит, но и внимание блестящего кавалергарда ей льстит. Так могло продолжаться невесть сколько, но в прошлом ноябре Пушкину пришло анонимное письмо, в котором содержался диплом на звание рогоносца.

– Диплом?!

– Не перебивай. Итак, Пушкину пришел самодельный диплом, в котором было сказано…

Надворный советник откинулся в кресле, прикрыл глаза, вспоминая, и начал по памяти воспроизводить написанное в дипломе.

– «Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, в великом капитуле под председательством почтенного великого магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Феликс Васильевич открыл глаза и устремил загадочный взгляд на Терентия.

– Что за чушь? – пробормотал тот ошеломленно.

Аминин покачал головой: это далеко не чушь. Это, разумеется, пасквиль, но он исполнен совершенно ясного смысла. Жена Борха, о котором надворный советник уже говорил, была распутницей и наставляла рога Борху с кем только можно. А вот жена Нарышкина Мария Антоновна была ни много ни мало любовницей императора Александра Первого. В дипломе рогоносца анонимные негодяи назначили Пушкина коадъютором, то есть заместителем, Нарышкина. Это был явный намек на то, что жена изменяет ему с Николаем Первым.

– Но как такое возможно? – изумился помощник.

– На примере других мы видим, что очень даже возможно, – сурово отвечал надворный советник. – Хотя лично я полагаю, что Наталья Николаевна чиста перед мужем…

Он задумался ненадолго, потом продолжал с легким огорчением:

– Так или иначе, нет дыма без огня. Все знают, что Николай заигрывает с женой Пушкина. Пушкин сам говорил, что царь, как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Но чего бы ни хотел царь, определять Пушкина в рогоносцы пока рано. И все же, как известно, злые языки страшнее пистолета. Слухи ранят Пушкина, тем более что тут же за его женой увивается д’Антес.

Поначалу к диплому рогоносца Пушкин отнесся спокойно и даже сказал графу Соллогубу: «Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое». Но вскоре настроение его переменилось. Копии дипломов, где Пушкин значится рогоносцем, получили еще несколько его знакомых. Содержание письма стало известно в свете, и Пушкин зажегся яростью такой бешеной, что послал вызов д’Антесу.

– Почему д’Антесу? – удивился Терентий. – Разве автором письма был д’Антес?

– Пушкин подозревал его и барона Геккерена. Вообще, это на него похоже. Старый барон известен своим распутством. Он окружает себя молодыми людьми наглого разврата и охотниками до любовных сплетен. Однако барон – старик и дипломат, поэтому вызов был послан его приемному сыну, который своим ухаживанием за Гончаровой доводил Пушкина до умоисступления.

– И что же д’Антес?

– Д’Антес вызов принял, но его названый отец Геккерен выпросил у Пушкина две недели отсрочки.

– Он трус, я так и знал, – торжествующе заявил Терентий и опрокинул в себя целую кружку пива.

Надворный советник посмотрел на него внимательно и сказал, что если он будет так пить, то очень скоро превратится в бочку. Что же касается Жоржа Шарля д’Антеса, то он, конечно, не трус. Но Геккерен-старший понимал, что, если д’Антес примет вызов и дуэль состоится, ничем хорошим это не кончится. Пушкин – поэт, любимец муз и русской аристократии. Да, он умеет портить отношения с людьми, и многие его на дух не переносят, но многие искренне любят. Ему покровительствует сам император. Если д’Антес убьет Пушкина, французу не поздоровится, на него обрушится державный гнев Николая Первого. Да и приемный отец его, Геккерен, тоже пострадает – по меньшей мере потеряет должность. Если же Пушкин убьет д’Антеса – что ж, тут и подавно говорить не о чем. Именно поэтому Геккерен попросил отсрочку. За это время он надеялся придумать нечто такое, что отменит дуэль.

– И он придумал?

– Придумал. Надо признать, идея была в своем роде блестящая, хоть и безнравственная. Чтобы вывести себя из-под удара, д’Антес сделал предложение родной сестре Натальи Николаевны, Катрин Гончаровой.

– Не понимаю, – признался Терентий, одним глазом поглядывая на кувшин с пивом, который он еще не успел осушить до конца.

– Да, ты не понимаешь, – согласился надворный советник. – А все потому, что говоришь прежде, чем думаешь. Идея Геккеренов была очень проста. Главная причина ярости Пушкина – беспрестанные ухаживания д’Антеса за его женой. Но если д’Антес делает предложение ее сестре, тогда все выглядит совсем иначе. Получается, что он добивался внимания вовсе не Натальи Николаевны, а сестры ее, Екатерины Николаевны. И в таком случае никто уже не будет глядеть на Пушкина косо и никто не станет подозревать его в том, что он милостью д’Антеса сделался рогоносцем.

– Хитро, – кивнул помощник и неожиданно почесал себя за ухом.

К делу примирения привлекли друзей поэта и даже самого императора. В конце концов Пушкин немного успокоился, и вызов на дуэль решено было считать яко небывшим. Д’Антес очень скоро женился на Катрин…

– И воцарилась тишь, гладь да Божья благодать? – полуутвердительно заметил помощник.

Аминин покачал головой: ничего похожего. Горбатого, как известно, могила исправит. В роли горбатого выступил на сей раз д’Антес в союзе с папашей Геккереном. Жениться на Катрин он женился, но ухаживать за Пушкиной не перестал. Самое горькое во всей истории, что многие в свете проявили симпатию не к Пушкину, а к молодому кавалергарду. Его жалеют, называют рыцарем, который пожертвовал собой, чтобы отвести удар от Натальи Николаевны, которую он безумно любит и готов ради нее на все.

– Так, может быть, д’Антес действительно рыцарь и охвачен любовью? – спросил Терентий, выкусывая изрядный кусок из печеной утки.

– Этот рыцарь охвачен не любовью, а сифилисом. – Надворный советник смотрел на помощника сурово. – Так, во всяком случае, считает Пушкин.

– Откуда вы знаете?

– Он говорил об этом в письмах.

Терентий поглядел на господина с упреком.

– Вы читали письма Пушкина? Это противу закона.

– Напоминаю тебе, что я судейский, а нам законы не писаны, – усмехнулся Аминин.

Некоторое время они молчали. Терентий потихоньку подъедал утку, собирая подливу кусочком хлеба…

В этот вечер секундант от Пушкина так и не явился. Не явился он и на следующее утро. С каждым часом надворный советник становился все мрачнее. Он поминутно вытаскивал из кармана часы, глядел на них, снова прятал, снова вытаскивал. Наконец часовая стрелка дошла до двенадцати часов пополудни.

– Плохо дело, – мрачно сказал Аминин, – похоже, Пушкин передумал со мной драться. Очевидно, у него возникли иные планы.

– И что это значит? – осведомился помощник.

Господин поглядел на него иронически.

– Это значит, что его убью не я, а кто-то другой.

Терентий на миг задумался, потом посмотрел на надворного советника.

– Но ведь мы ревнивы и не можем этого допустить.

Аминин кивнул. Да, они не могут, но вовсе не потому, что ревнивы.

– А почему? – спросил Терентий.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Поговорка не убедила Терентия. Он считал, что тут причина перепутана со следствием: люди старятся не оттого, что много знают. Если бы так, то чиновники были бы вечно молодыми, поскольку не знают ни черта, кроме как воровать. Это во-первых.

– А во-вторых?

Во-вторых, отвечал помощник, несправедливо, что он не знает подлинной цели их миссии. Господин знает, а он вынужден тыкаться носом в пустоту, как слепой котенок.

– И в чем, по-твоему, может состоять наша миссия? – рассеянно спросил Аминин, поглядывая в окно.

Терентий приосанился. Их миссия как служителей закона должна состоять в торжестве справедливости…

– Справедливость никогда не торжествует, запомни это, – перебил его надворный советник. – Если что-то восторжествовало – это уже не справедливость. Справедливость не торжествует, она пребывает. Если кому-то удалось убить подлеца, никакая это не справедливость – на его место придет семь еще худших, как бесы в Евангелии.

– Так чем же мы заняты в таком случае?

Ответа на свой вопрос Терентий так и не услышал. Глядя в окно, господин поднял ладонь, призывая помощника ко вниманию.

– Судя по тому, что вижу я из нашего окна, госпожа Пушкина собирается нанести кому-то визит, – проговорил он негромко. – Скорее всего, она хочет увидеться с господином д’Антесом.

– Зачем ей это?

– Затем, что она обещала его величеству отказать д’Антесу так, чтобы тот больше к ней не приближался. Впрочем, сердце женщины податливо, и я от этого разговора не жду ничего хорошего.

– Что же делать?

– Следовать за ней, – коротко отвечал Аминин, быстро надевая перчатки, шубу и цилиндр.

И вышел из нумера, совершенно не заботясь, поспеет ли за ним Терентий. Помощник вздохнул, огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли в нумере кого посторонних, после чего немедленно растворился в воздухе.