Спустя десять минут Феликс Васильевич и Полетика уже сидели в будуаре и пили душистый чай из белых фарфоровых чашек, которые на серебряном подносе принесла сама Идалия Григорьевна. Надворный советник заметил, что она в перчатках. Перехватив его взгляд, хозяйка дома очаровательно улыбнулась: она случайно обожгла руки и доктор велел беречь их.

– Впрочем, все это не важно, – сказала она. – Гораздо интереснее, что привело вас в мой дом?

Аминин улыбнулся не менее очаровательно и отвечал, что желал бы кое-что узнать у госпожи Полетики относительно убийства в доме австрийского посла.

– Но прежде скажите, откуда вы знаете, кто я такой?

Идалия Григорьевна засмеялась. Ах, Боже мой, это же секрет Полишинеля! Последние пару дней в свете только и разговоров, что о загадочном надворном советнике из Москвы. Говорят, им заинтересовалась даже государыня императрица.

– Что же во мне такого загадочного? – холодновато осведомился Аминин.

Ну, как же! О нем ведь ничего не известно, кроме звания и фамилии. Кто он, зачем приехал в Санкт-Петербург, почему занимается расследованием – только об этом и судачат столичные кумушки разных сословий. Слухов множество, распространяются они с нечеловеческой скоростью. Говорят даже, что надворный советник – это камуфляж, а на самом деле он европейский принц, путешествующий инкогнито. Может быть, это действительно так?

И Полетика, чуть склонив голову, посмотрела на него испытующим взором.

– Сударыня, вынужден вас разочаровать, – развел руками надворный советник. – Никакой я не принц, но лишь простой судейский чиновник, приехавший в столицу по казенным делам.

– Вот как, – усмехнулась Полетика, – это любопытно. Но если вы не из Петербурга, почему же взялись расследовать смерть несчастной Анны Тимофеевны?

Аминин вежливо улыбнулся: вопрос попал не в бровь, а в глаз. Он мог бы, конечно, не отвечать, но он ждет откровенности от Идалии Григорьевны, а значит, сам должен быть откровенным. Дело в том, что Измалкова – его дальняя родственница, так что в расследовании есть у него и личный интерес. Впрочем, это не так важно. Гораздо важнее уточнить некоторые его соображения по делу. Именно поэтому он и явился к госпоже Полетике в дом, где его встретили, надо признать, довольно сурово.

– Ах, не вините моих собачек, – усмехнулась Полетика. – Это добрейшей души волкодавы, но они не любят внезапных визитов. Нынче в доме почти никого нет: вся дворня ушла к обедне, и некому было следить за песиками. К тому же вы сами виноваты – зачем, видя собак, вы все-таки попытались войти в дом?

– А вы сами, выходит, к обедне не пошли? – Аминин выбрал лучший способ не отвечать на вопрос – задать свой собственный. Хоть это и почитается дурным тоном, но судейским, известно, законы не писаны, в том числе и законы хорошего тона. – Вы что же, из лютеран?

Прямолинейная манера его могла показаться оскорбительной, но Идалия Григорьевна не обиделась и даже засмеялась. Как уже, верно, понял господин надворный советник по антуражу в ее доме, она не относится к числу добрых христиан. Ее взгляды другие.

– Какие же?

Взгляды хозяйки дома вполне можно было назвать экзотическими. Когда-то в молодости Идалия Григорьевна ездила к бурятам и там познакомилась с местными ламами. Те показались ей существами поистине удивительными.

– Представьте, они способны днями и даже неделями сидеть в медитации, совершенно не двигаясь. Хотя медитацией у них называется не то, что у нас. У нас медитация – это размышление, у них – созерцание.

– Что же именно созерцают эти достойные люди?

– Ах, много чего, – с какой-то ребяческой увлеченностью отвечала Полетика. – Богов, духов, природные явления. Но дело не в этом. Дело в том, что учение бурятских лам позволяет человеку достигнуть бессмертия. Вы слышали о перерождениях души?

Вид у Аминина сделался скучающим. Разумеется, он слышал, у древних греков это называется метемпсихоз. Кажется, они заимствовали идею у индийских гимнософистов[20]. Но ведь это лишь слепая вера, и нет ей никаких научных подтверждений…

Идалия Григорьевна, однако, отвечала, что есть: она сама, своими глазами видела в бурятском дацане бессмертного старца.

– Что значит – бессмертного? – вдруг заинтересовался надворный советник. – Как прикажете понимать ваши слова?

– Буквально. Он много лет сидит на месте, как мертвый, но с виду совершенно живой.

Надворный советник кивнул. Верно, речь о нетленных мощах – дело известное даже в их родной православной церкви. Но хозяйка дома возразила: нет, это совсем не мощи, это именно живой мертвый человек, сохраняющий свое тело от тления благодаря бессмертному вечно живому духу.

– Пусть так, – согласился Аминин, – но в чем же смысл такого полумертвого существования? Человек не слышит, не видит, ничего не чувствует и даже, очевидно, мыслить не может. Чего ради тогда он существует?

Полетика посмотрела на него с сожалением, как на полоумного, не разбирающего очевидных вещей.

– Неужели вы не видите, что это доказательство?

– Доказательство чего? – все еще не понимал надворный советник.

– Доказательство бессмертия. Раз есть такие формы загробной жизни, то возможны и другие. В конце концов, неважно, живо ли мое тело или обратилось в прах. Ведь дух, а с ним и личность неуничтожимы, и после смерти старого тела можно вселиться в другое, новое. От этого можно получить большую пользу – нужно только знать, как управлять перерождениями.

Аминин холодновато улыбнулся. Он полагает, что госпожа Полетика и примкнувшие к ней бурятские ламы совершенно правы. Но ведь наука до сих пор не доказала эту теорию. Раз так, какой в ней прок? Вот если бы ламы научили саму Идалию Григорьевну, как стать бессмертной…

– А они научили, – внезапно сказала Полетика.

Феликс Васильевич внимательно поглядел на хозяйку дома. Черные зрачки ее были как-то странно расширены, но, кажется, она не лгала. Может быть, она просто не в своем уме? Все эти черти вместо икон, все эти японские божки…

– Научили, как стать бессмертной? – осторожно уточнил Аминин.

Она засмеялась: нет, кое-чему другому, но тоже чрезвычайно интересному. Очень, очень интересному.

– Чему же? – Казалось, надворный советник всерьез заинтригован.

Секунду Полетика смотрела на него с улыбкой, потом улыбка ее погасла.

– Может быть, я отвечу на ваш вопрос чуть позже.

Аминин слегка поклонился: как будет угодно уважаемой Идалии Григорьевне. Ламы – это, конечно, чрезвычайно интересно, но он здесь за другим. Ведь госпожа Полетика была на маскараде у Фикельмонов?

Та кивнула: да, была.

– Вы знаете покойную Измалкову и мужа ее?

Полетика снова кивнула – это семейство ей в самом деле знакомо.

– Более того, вы были в дружбе с Анной Тимофеевной.

Идалия Григорьевна вздрогнула и прищурясь поглядела на Аминина. Почему он так решил? Собеседник любезно улыбнулся в ответ, но серые глаза его были холодны.

– Это мое предположение, но проверить его будет легко: в свете нет тайн, которые не сделались бы известны. В конце концов, можно спросить об этом у Измалкова-младшего, уверяю вас, он запираться не станет.

Полетика усмехнулась: так почему же он не спросил?

– Во-первых, руки не дошли, во-вторых, хотел услышать это от вас. Понимаю ваше смятение: от всей этой истории с убийством вы хотите стоять подальше. И все же поверьте, никакой угрозы для вас тут нет, я лишь устанавливаю истину.

Несколько секунд Идалия Григорьевна молчала, устремив взгляд своих чудесных глаз куда-то в сторону, потом все же заговорила.

– Истину, – сказала она горько. – Ах, если бы это было так легко! Да, я знала Анну, и мы тесно сошлись с ней в последнее время. Уверяю вас, для меня ее смерть стала не меньшим ударом, чем для ее родных…

– А что послужило к вашему сближению? – неожиданно спросил Феликс Васильевич.

Полетика подняла брови: что за вопрос такой, к чему он?

– Вы относитесь к аристократии, – объяснил Аминин, – вращаетесь в высшем свете, а Измалкова принадлежала к роду захудалому и обедневшему. Что свело вас вместе, что дало начало вашей дружбе?

Идалия Григорьевна пожала плечами. Что может свести двух женщин? Общие интересы, любовь к ничего не значащей болтовне… Тут она умолкла и теперь глядела на надворного советника с простодушной улыбкой, как бы говоря, что у нее нет и не может быть никаких тайн от государственного чиновника.

– Любезная Идалия Григорьевна, – мягко заговорил Аминин, – вы утверждаете, что любили покойную, а сами морочите мне голову. Сознаете ли вы, что это вызывает подозрения? Вы, блестящая дама из высшего света, внезапно становитесь подругой женщины, которая стоит значительно ниже вас на сословной лестнице. Спустя несколько месяцев после начала вашей дружбы женщина эта умирает при трагических обстоятельствах, а вы при этом пытаетесь скрыть вашу с ней связь. Вы не видите здесь ничего странного? Я – вижу. И если вы не будете со мной откровенны, следствие может быть открыто и против вас тоже.

Полетика закусила губу, лицо ее стало жалобным и даже почти отчаянным.

– Вы правы, – губы ее дрожали, – я не хотела говорить. Не хотела, потому что тут скрыта стыдная тайна, в которой замешаны сразу несколько близких мне людей…

Она умолкла на миг, как будто ждала, что надворный советник станет ее уговаривать. Но тот молчал, не сводя с нее своих чарующих серых глаз. Идалия Григорьевна вздохнула и продолжила.

Все дело в том, что она близка семье поэта Пушкина, точнее сказать, жене поэта. Через графиню Загряжскую Полетика – родственница Наталье Гончаровой, что-то вроде троюродной сестры. Они с Гончаровой всегда были близки, как настоящие сестры. Но некоторое время назад вышла ужасная драма. Пушкин стал изменять жене, и, кажется, Гончарова это почувствовала. Разумеется, она об этом не говорила, но Идалии Григорьевне было необыкновенно жаль сестру. Она решила выяснить, с кем именно сошелся Александр Сергеевич. К счастью, сделать это было нетрудно: новой пассией Пушкина оказалась некая Анна Измалкова, его юношеская любовь.

– Не знаю, что он в ней нашел, – перебила Полетика сама себя, – но, впрочем, она довольно красива. Может быть, они случайно встретились где-то, проснулись давние воспоминания – и он увидел себя в ее объятиях.

Идалии Григорьевне нестерпимо было глядеть на то, как страдает Натали, и она решила познакомиться с Измалковой поближе, чтобы при случае расстроить ее связь с Пушкиным.

Ей легко удалось заманить в свои сети наивную провинциалку, которой по сути своей была Измалкова, и обворожить ее. Измалкова долго не признавалась в связи с Пушкиным, но однажды он явился в дом, когда Полетика сидела у нее в гостях. Александр Сергеевич смутился, стал говорить, что зашел к мужу Измалковой, Афанасию Ивановичу, чтобы составить партию в штос. Но, поскольку Измалкова в тот момент не было в доме, очень быстро откланялся. После этого Анна Тимофеевна все-таки призналась Полетике, что Пушкин приходил не к мужу, а именно к ней.

– Ах, как я была зла, – воскликнула Идалия Григорьевна, – и на несчастную Анну, и, конечно, на Пушкина! Но сильнее всего болело мое сердце за Натали: ведь она и вовсе тут ни при чем. Я так разозлилась, что у меня даже появился план развести Пушкина с женой.

– И для этого вы пригласили к себе господина Геккерена? – внезапно спросил Аминин.

Полетика сверкнула глазами, но тут же овладела собой и очаровательно улыбнулась.

– Я вижу, вы знаете гораздо больше, чем говорите. Нет, я не затем пригласила д’Антеса. Об этом меня попросила сама Натали. Она хотела поговорить с ним.

– О чем же?

Полетика лишь пожала плечами: откуда ей знать? Скорее всего, Натали поняла, что Пушкин – это ошибка, и решила, наконец, отдаться д’Антесу.

Несколько секунд Феликс Васильевич молча глядел на хозяйку дома, потом покачал головой.

– Простите, сударыня, я кое-что видел на своем веку, но ваше бесстыдство меня поражает…

Та улыбнулась еще более очаровательно. Ах, это вовсе не бесстыдство, просто она обогнала свое время. Пройдет сто или двести лет – и все женщины сделаются такими. Они перестанут быть игрушкой в руках мужчин, не будут больше покорно исполнять их прихоти. Женщины станут хозяйками жизни, они будут приходить и брать все, что им захочется, а мужчины будут пресмыкаться у их ног.

– Впрочем, нет, – лукаво улыбнулась она, – пресмыкаться у ног женщин – удел мужчин ничтожных, слабых. Но есть совсем другие, такие, как вы, – им женщины готовы отдать не только тело свое, но и душу…

Она поднялась с дивана, он тоже встал. Приблизившись к Аминину, Полетика положила руку ему на плечо. Ее пальчики скользнули ниже, остановились на его груди. Очаровательные глаза ее вспыхнули, губы чуть приоткрылись, она глядела на него, не отрываясь.

– Не только тело, но и душу? – Надворный советник слегка поднял брови. – Сударыня, я не коллекционирую человеческих душ, это занятие больше подходит дьяволу.

– А вы и есть дьявол. – Полетика лукаво улыбнулась. – Или вы думали, я вас не распознала за внешностью судейского?

Секунду она молчала, с восхищением глядя на него снизу вверх.

– Боже мой, какой же вы огромный! – проговорила она чуть слышно.

– Сударыня, вы, кажется, пытаетесь меня соблазнить… – начал было он, но закончить не успел.

Полетика приподнялась на цыпочках и жарко припала к его губам. Надворный советник поднял было руку, чтобы отстранить ее, но рука его так и застыла в воздухе. Это было, конечно, безумие. Женщина, целовавшая его, была подобна гремучей змее, но от нее исходило такое очарование, такой магнетизм, что сопротивляться он не мог. Может быть, ее действительно чему-то научили бессмертные ламы?

Их поцелуй, казалось, длился бесконечно, Аминин словно растворился в солнечном сиянии. Прошла одна вечность, другая, началась третья – и вдруг из глубин дома донесся отчаянный вопль.

– Нет! – кричал женский голос. – Нет, я вас умоляю!

Аминин вздрогнул, очнувшись, отступил на шаг, повернулся и огромными шагами бросился вон из комнаты – туда, откуда раздавался крик. Полетика устремилась за ним, восклицая с досадой:

– Постойте! Вы не понимаете… Судьба должна свершиться! Не надо мешать ей!

Но Аминин не слушал ее и несся вперед. Внезапно под сводами дома грохнул выстрел. Надворный советник и Идалия Григорьевна встали как вкопанные.

– О Господи! – Поклонница бурятских лам осенила себя крестным знамением. – Боже мой, что это?

Не отвечая, надворный советник ринулся дальше. За считаные мгновения он пробежал половину дома, ворвался в гостиную и замер на пороге.

Гончарова стояла в самом центре комнаты, ломая руки, нежное лицо ее было залито слезами, она повторяла срывающимся голосом:

– Не надо! Прошу вас, умоляю – не надо!

Надворный советник перевел взор – возле окна высилась фигура Жоржа д’Антеса, он держал в руке длинный пистолет, который, видно, успел уже перезарядить. Дуло пистолета глядело кавалергарду прямо в висок.

– Сударыня, – проговорил он по-французски, – если вы не любите меня, так, значит, мне и жить незачем. Прощайте, сударыня, попросите прощения за меня у моего отца, барона Геккерена…

Лицо его исказилось, стало ясно, что сейчас грянет выстрел. Наталья Николаевна пронзительно закричала. Заглушая этот крик, под сводами дома загремел звучный голос Аминина:

– Барон, остановитесь!

Д’Антес моргнул и перевел взгляд на Аминина. Взгляд этот был безумен и горяч, как жерло вулкана. Надворный советник, однако, не смутился.

– Барон, – продолжал он по-французски, – вы не можете убить себя. Во-первых, это будет негостеприимно по отношению к хозяйке, госпоже Полетике. Во-вторых, это будет жестоко по отношению к мадам Пушкиной…

Заговаривая зубы д’Антесу, он делал чуть заметные движения рукой, обращенные к Идалии Григорьевне. Та хоть и не сразу, но все-таки поняла его. Лицо ее озарилось догадкой, она сделала шаг к Гончаровой.

Д’Антес, однако, уловил этот шаг, вздрогнул и перевел пистолет на Полетику.

– Стойте, – сказал он, – не приближайтесь к ней!

Полетика замерла рядом с Натали, которая застыла в центре гостиной, словно памятник отчаянию.

– Я стою. – Голос у Полетики дрожал, но она старалась держать себя в руках. – Я стою, барон…

– Никто не приблизится к ней, – ровным голосом продолжал кавалергард, держа ее на мушке. – Я убью вас. Я убью всякого, кто покусится на Натали.

Идалия Григорьевна в ужасе скосила глаза на Аминина.

«Он сошел с ума! – кричал ее взгляд. – Помогите! Сделайте хоть что-нибудь!»

Уголок рта у надворного советника дрогнул.

«Спокойно, – говорили его глаза. – Я с вами. Ничего не бойтесь».

Он перевел взгляд с Полетики обратно на д’Антеса.

– Барон, – проговорил он медленно. – Вы, конечно, вольны убить себя во имя вашего чувства. Но это будет бесчестно по отношению к женщине, которую вы так любите.

– Я не собираюсь убивать себя. – Губы офицера искривились в какой-то дикой усмешке. – Я убью эту ведьму. Это она разлучила нас с Натали. Это она отдала ее этому подлому Пушкину. Она заслуживает смерти.

Из центра гостиной, где камнем замерла Полетика, донесся странный звук, как будто заскулила собака. Лицо хозяйки исказилось от ужаса, она пыталась держать себя в руках, но страх перед смертью одолел все – и воспитание, и гордость.

– Замолчите вы, грязная тварь, – велел д’Антес. – Я знаю все ваши интриги, знаю о вас всё. Вы не разжалобите меня, сейчас вы отправитесь в ад, к своим бурятским демонам!

– Нет. – Надворный советник сделал шаг вперед и встал между пистолетом и бледной как полотно Полетикой. – Вы не убьете ее.

Теперь пистолет глядел прямо ему в грудь. Д’Антес поморщился.

– Я не знаю вас, сударь, и ничего против вас не имею, – проговорил он. – Не становитесь у меня на дороге, я не хочу вас убивать.

– Ценю ваше расположение. – Аминин не терял присутствия духа. – Но прежде чем вы убьете госпожу Полетику, вам придется застрелить меня.

Д’Антес нахмурился. На миг он опустил глаза, казалось, в голову ему пришла какая-то новая мысль. Воспользовавшись этим, Полетика схватила за руку Гончарову, и они обе, зашелестев платьями, словно две бабочки вылетели вон.

Д’Антес поднял глаза и проводил их безразличным взглядом. Потом снова посмотрел на Аминина.

– Что ж, – сказал он как-то отстраненно, – вы сами выбрали свой жребий. Вы разлучили меня с моей любовью – вы умрете.

– Барон, в вас говорит безумие… – начал было надворный советник, но д’Антес, не слушая уже, молча и страшно навел пистолет ему в лоб.

Не дожидаясь выстрела, Аминин прыгнул в ноги д’Антесу, кувыркнувшись в воздухе, чтобы ногой выбить у него оружие. Однако тот неожиданно ловко увернулся. Оказавшись за спиной сидящего на полу Аминина, он взял его левой рукой за горло и приставил пистолет к его затылку.

– Все напрасно, – сказал д’Антес пустым голосом, – все зря. Смерть, вот твое жало. Ад, вот твоя победа.

Аминин закусил губу в ожидании выстрела. Можно было рвануться, перекинуть д’Антеса через спину. Но когда в затылок тебе уперт пистолет, любое резкое движение означает неизбежную смерть. Может быть, барон еще передумает, возможно, в последний миг безумие оставит его…

Прошло мгновение, другое, третье. Секунды тикали одна за другой, а выстрела все не было. Внезапно за спиной надворного советника раздались странные звуки. Он ощутил, что дуло пистолета уже не давит ему в затылок, а горло его не сжимает рука противника.

Очень медленно и осторожно он обернулся. Д’Антес сидел на полу, бессильно уронив руки и свесив голову. Рядом лежал пистолет. И только тут Феликс Васильевич понял, что за звуки раздавались у него за спиной, и не поверил своим глазам. Барон Георг Карл де Геккерен, светский лев, покоритель сердец, поручик Кавалергардского полка, плакал, как ребенок.

– Барон, – Аминин поднялся и осторожно взял в руку пистолет, – барон, что с вами?

– Господи, я так несчастен, – прошептал д’Антес, и рот его покривился детской обидой. – Я люблю ее больше жизни, а она любит этого мерзкого Пушкина.

Надворный советник стоял над плачущим кавалергардом, глядя на него сверху вниз. В руке у него был заряженный, но так и не выстреливший пистолет барона. Прошло несколько томительных секунд. Д’Антес перестал всхлипывать, поднял голову и посмотрел на Аминина снизу вверх. Тот поднял револьвер и направил его на д’Антеса.

– Вы ведь убьете меня? – спросил тот безнадежно.

Аминин молчал, не сводя с него пистолета.

– Да, вы убьете, – кивнул д’Антес. – В этом не может быть сомнений. Что ж, мне все равно нечего терять…

– Вот черт, – внезапно проговорил надворный советник. – Черт меня побери совсем!

Аминин с усилием провел левой рукой по лицу, которое уже не казалось таким красивым, а как-то поплыло и потеряло свои ясные очертания.

– Я не хочу, – голос его дрогнул, – клянусь честью. Но я должен, барон. Я должен, иначе случится страшная беда.

Д’Антес слабо улыбнулся.

– Я верю вам, – сказал он, – вы благородный человек. Но у меня к вам будет одна просьба. Я не хочу продырявленного черепа и разлетевшихся по комнате мозгов. Я хочу, чтобы все было красиво. Прошу вас, стреляйте мне прямо в сердце.

Аминин молча кусал губы. Секунды тянулись чудовищно медленно.

– Это будет смертельно больно, – сказал наконец надворный советник. – Если я выстрелю в сердце, пуля не убьет вас сразу. Вы будете умирать некоторое время, и все это время будете испытывать чудовищную боль.

Д’Антес горько улыбнулся. Ничего, он потерпит. Он мужчина и офицер, он умеет терпеть. А к боли барона давно приучила его несчастная любовь – Натали Гончарова. Так что пусть господин Аминин стреляет прямо в сердце.

– Хорошо, – сказал Феликс Васильевич. – Я сделаю все как вы сказали.

Он опустился на одно колено и приставил пистолет к груди кавалергарда. На глазах у того блеснула слеза.

– Спасибо вам, – сказал он по-русски. – Спасибо, мой друг…