Вернувшись с рекогносцировки, Терентий застал господина в ближайшем трактире. Сидя за столом, накрытым красной скатертью, тот с аппетитом закусывал. Увидев помощника, кивнул ему на стул рядом. Терентий уселся, не сводя глаз со стоящего на столе бараньего бока, пирогов и квашеных огурцов.

– Угощайся, – сказал надворный советник.

Дважды повторять ему не пришлось. Расторопный половой[9] в белой рубахе навыпуск принес приборы для помощника, и Терентий вгрызся в бараний бок. Несколько минут он утолял голод, потом отпил квасу из большой деревянной кружки, утер рот салфеткой и откинулся на стуле.

– Итак, – сказал Аминин, откладывая вилку, – что ты видел и что слышал?

– Камер-юнкеру Пушкину конец, – кратко отвечал Терентий.

Надворный советник нахмурился и велел изъясняться подробнее.

– А подробнее вот что. – Лицо у помощника сделалось серьезным. – В Зимнем дворце госпожа Пушкина имела беседу с императором. Его величество выразил недовольство слухами об отношениях Натальи Николаевны с неким Геккереном.

– Это поручик д’Антес, – прервал его господин, – приемный сын голландского посланника Геккерена.

– Именно, – кивнул Терентий и взял с блюда пирожок. Откусил преизрядный кусок, поморщился: кисло.

Надворный советник пожал плечами – пирожок с капустой, он и должен быть кислым.

– Впрочем, Бог с ним, с пирожком, – сказал он, – будь любезен, продолжай.

– Его величество велел госпоже Пушкиной по-умерить кокетство, отогнать от себя д’Антеса и больше думать о семье. Напоследок сказал, что придумает, как обезопасить Пушкина от сплетен и новых дуэлей.

– Что ж, прекрасная новость, – кивнул надворный советник.

– Дослушайте сперва.

И Терентий рассказал о появлении графа Бенкендорфа, а потом и боярина из Валахии Влада Цепеша. При этом имени Аминин поднял брови.

– Как ты сказал?

– Влад Десятый Цепеш, потомок Влада Третьего Цепеша Дракулы.

Надворный советник кивнул: ну разумеется потомок, ничего более.

– Жуткая фигура этот потомок, – пожаловался помощник. – При взгляде на него даже меня в дрожь бросило, притом что я – ба…

– Я знаю, кто ты, – прервал его Феликс Васильевич. – Рассказывай дальше.

А дальше Влад Цепеш поведал императору, что Пушкин входит в тайное общество, которое готовит революции по всему миру, в том числе и в России. Американская революция 1775–1783 годов, французская революция 1789 года, чукисакская революция 1809 года, испанская и португальская 1820-го, греческая революция, а также восстание в Валахии 1821 года, бельгийская и французская революции 1830 года, итальянская 1831-го – вот лишь неполный список того, что натворило это общество. Нынче же ближайшей его целью стала Россия и русский император.

– И его величество поверил Цепешу?

Помощник кивнул: поверил – боярин был очень убедителен.

– Чем же закончился разговор?

– Царь долго молчал, потом сказал: «Делайте, что должно, чтобы спасти Россию, веру и государя». Из чего я заключил, что он лишает Пушкина своего покровительства и защиты.

Аминин помолчал, потом проговорил задумчиво:

– Это ничего не значит. Лишить покровительства – еще не значит убить. А с Пушкиным можно покончить только убийством.

– И как бы вы его убили?

Аминин невесело усмехнулся. Как бы он убил? Да, вероятно, самым простым и безобидным способом – вызвал на дуэль.

Некоторое время они молчали, Аминин думал о чем-то. Потом поморщился и заметил, что вся история крайне неприятная и влечет за собой новые заботы.

– А тут к тому же еще эти голые черти, – проговорил он с огорчением.

– Какие черти? – не понял Терентий.

Надворный советник молча положил перед ним нумер «Северной пчелы» с заметкой Делягина. Помощник быстро пробежал заметку глазами, покачал головой: да уж, только голых чертей им недоставало для полного счастья.

– Не было печали, голые черти накачали, – заключил он сардонически.

Они снова умолкли и молчали так минуту или две. Наконец Терентий встрепенулся и спросил, а как он сам? Был ли Феликс Васильевич в доме у Пушкина, говорил ли с ним?

– В доме был, говорить не говорил, – коротко отвечал надворный советник. – Его свояченица Александрин сказала мне, что Пушкин отправился гулять к Царскому Селу. Это, должно быть, правда: Александр Сергеевич любит длинные прогулки.

– Даже зимой? – не поверил Терентий.

Надворный советник посмотрел на него внимательно.

– Ты прав. Одно дело – прогулка, пусть и дальняя, летом или даже осенью, и совсем другое – в мороз. Но нынче он гуляет несмотря на погоду – разве что в пургу не выходит.

– И что, по-вашему, это значит?

– Возможно, из-за д’Антеса Пушкин находится в постоянном раздражении, и так он охлаждает внутренний огонь. Но возможно и другое объяснение…

– Он прикрывается прогулками, – ухмыльнулся Терентий. – Он куда-то ходит и не хочет, чтобы об этом узнали близкие.

Аминин не отвечал и лишь молча смотрел куда-то в темную глубь трактира. Прошла минута, другая. Терентий поерзал и, не выдержав, спросил:

– И что же мы сделаем? Будем ждать, пока он вернется?

Надворный советник покачал головой.

– Если ждать возвращения, мы так и не узнаем, ходил ли он просто гулять или в какое-то иное, тайное место. Поэтому мы отправимся за ним. И если не встретим Пушкина ни на дороге, ни в Царском Селе, значит, он что-то скрывает.

– А если он как раз будет в Царском, когда мы туда приедем, как мы поймем, что он там?

– Очень просто – спросим у людей. Уверяю тебя, Пушкина в Царском Селе знают все. Он не затеряется там, как иголка в стоге сена.

Спустя пару минут они вышли из трактира. Как назло, извозчиков поблизости не было. Они уже решили идти на площадь искать экипаж, как вдруг на горизонте образовался все-таки один, весьма причудливых очертаний.

– Ты погляди, какая странная кибитка, – заметил Феликс Васильевич. – То ли тарантас, то ли целая карета.

– Выбирать не приходится, – деловито отвечал помощник. – Пойду узнаю цену.

Однако кибитка сама подъехала к ним. На козлах восседал кучер, не менее удивительный, чем сам экипаж. Это был бородатый карла в полчеловека ростом, с черной бородой, сморщенным личиком, но веселым, располагающим к себе взором. На нем была светлая шуба, подпоясанная желтым шерстяным кушаком, а также шапка с желтым верхом и с опушкой из черной овчины.

– Господа! – прокричал он. – Куда желаете ехать? Домчу хоть на другой конец света, хоть куда, хоть в Америку – и по самой притом дешевой цене!

– В Америку не домчишь – это через океан, – буркнул Терентий, которому маленький возница почему-то сразу не понравился.

– Домчу везде, кроме Америки! – не унимался карла и щелкал поводьями. – Эх, тройка, птица-тройка, и кто тебя выдумал?!

Карла разливался соловьем про птицу-тройку, и его совершенно не смущало, что правит он не тройкой, а всего только парой. Коренной в яблоках и каурая пристяжная, впряженные в повозку, бодро переступали ногами по заснеженной мостовой, цокали копытами, и чудилось, что и впрямь они домчат куда угодно, притом за самую низкую цену.

Аминин улыбнулся, глядя на маленького лихача.

– Скажи-ка, любезный, откуда ты взял эту присказку про птицу-тройку? – полюбопытствовал он.

– Папаша мой, царствие ему небесное, всегда так говорил, а до этого и дед его, и прадед, – отвечал карла. – Мы потомственные ямщики, нам без коней никак.

– Врет, собака, – убежденно сказал Терентий надворному советнику. – Как такими ручонками с лошадьми управляться? Кони дернут – он и вывалится.

Аминин отвечал, что как-то же до них он доехал – и не вывалился. Потом снова обратился к карле:

– А много ли у тебя седоков бывает?

– Не так чтобы много, но и не мало, – отвечал карла с достоинством, оглаживая черную свою бороду. – За хорошую цену вожу – самые чистые господа довольны. Вам куда ехать?

– Нам далеко, аж до Царского Села.

Карла на миг задумался: и впрямь далековато, тридцать верст без малого.

– А в Америку не далековато было? – ехидно спросил Терентий.

Извозчик заулыбался во все зубы: и в Америку далековато, и в Царское Село – не ближний свет. Но тут же и махнул рукой – пропадай, головушка, а для такого хорошего барина хоть куда, хоть до самой Москвы.

– И сколько же возьмешь? – поинтересовался Аминин.

– До Москвы или куда?

– До Царского Села.

Карлик стал морщить лоб и загибать пальцы, потом, все сосчитав, заявил, что возьмет всего ничего – два рубля.

– Это за что же два рубля? – заспорил Терентий. – Тут красная цена – рубль.

Карла солидно отвечал, что рубль – это только в одну сторону, а ведь еще обратно ехать. Да и там, поди, сколько-нито ждать придется. Не затем же они в Царское едут, чтобы доехать да и повернуть оглобли назад. Верно, дело какое-нибудь, а дело-то – оно что? Дело, оно времени требует.

Несмотря на карликовы резоны, Терентий не хотел сдаваться слишком легко – извозчик все-таки был ему не по душе.

– Может, мы еще и не поедем назад, – говорил он. – Может, мы там останемся.

– Вы, может, и останетесь, – разумно отвечал карла, – а мне-то как назад порожним тащиться? Это, выходит, в убыток себе работать?

– Ну, не хочешь, так мы другого найдем, – сказал Терентий, делая вид, что хочет идти искать другой экипаж.

Карла, видя, что клиенты готовы ускользнуть, всполошился.

– Стойте, барин, стойте, – закричал он вслед Терентию. – Бог уж с вами, согласен. Извольте полтора рублика заплатить, а уж меньше никак нельзя. Меньше – это будет государственное преступление!

Помощник посмотрел на Аминина: что делать будем? Тот улыбнулся: дадим, что просит, нехорошо человека в убыток вводить. Да и государственное преступление совершать не хочется.

– Но ведь дорого! – не унимался помощник.

– Да ведь другие еще больше захотят, – резонно отвечал надворный советник.

Но помощник не сдавался.

– Так ведь это наши последние деньги! – Он заворчал, как пес, так ему было жалко этих денег.

Господин только плечами пожал: как сказано в Писании, птицы не сеют, не жнут, а Отец наш небесный их питает. Одним словом, будет день – будут деньги.

Терентий, все еще ворча, подчинился господину, и они залезли в кибитку, внутри оказавшуюся достаточно удобной, с потертыми, но мягкими сиденьями.

Кибитка тронулась и покатила по городу. Терентий, однако, никак не мог успокоиться, все выглядывал из окна и глядел недружелюбно в спину карлику, словно раздумывая, не свернуть ли ему шею, чтобы сэкономить полтора рубля.

– Странный какой извозчик, – бурчал он, – чего он зимой в кибитке ездит, чего не в санях?

– Потому что в санях седоку холодно, – отвечал ему Аминин.

– А медвежья полость на что? Укрылся – да и грейся сколько влезет. А еще проще – возок. В нем тепло да просторно, даже лечь можно.

– Возок тяжел, велик, неповоротлив, ему на городских улицах разворачиваться неудобно, – отвечал надворный советник. – И вообще, друг любезный, уймись, наконец, – мне надо поразмыслить…

Терентий замолк и ничего уж больше не говорил. Чтобы не выглядывать поминутно из кибитки в ожидании Пушкина, они описали наружность поэта карле и велели, едва только увидит он идущего по дороге господина с похожей внешностью, тут же остановиться и сказать им.

– Пожалуйте гривенник, – немедленно отозвался возница.

– Это еще почему? – раздувая от гнева ноздри, осведомился Терентий.

– А за беспокойство, – находчиво отвечал карла.

– Какое тебе беспокойство, все равно же едешь да вперед смотришь?!

Но извозчик все стоял на своем: гривенник да гривенник.

– Ладно, – кивнул надворный советник, – будет тебе гривенник, только езжай живее.

Теперь они ехали молча, только посвистывал за окном холодный ветер, да неслись мимо дома. Вскоре дома сменились соснами – они выехали за город. Навстречу вместо городских экипажей все чаще стали попадаться сани и возки. С саней глядели на них крепостные; некоторые, видя благородных господ, кланялись и даже крестились почему-то, верно путая их с ангелами или другими высокими небесными чинами.

Не находя за окном особенных развлечений, кроме снега, сосен да полосатых верстовых столбов, Терентий задремал. Снилась ему Япония – женщины в длинных кимоно нежной расцветки, розовой и голубой, свирепые самураи с пучком на голове, торжественный выезд императора микадо…

Проснулся он от того, что неожиданно и резко клюнул носом. Открыв глаза, Терентий увидел перед собой озабоченную физиономию господина.

– Что-то странное творится, – сказал тот. – Очевидно, лошади понесли…

Словно в подтверждение его слов, кибитка вильнула влево, потом вправо, потом закачалась на ходу, как бы готовясь перевернуться. В последний миг экипаж все же выровнялся и помчался дальше с устрашающей скоростью, а пассажиры тряслись и подпрыгивали внутри, словно грибы в туеске.

– Куда, черт возьми, смотрит этот бездельник? – разозлился Терентий и высунулся в окно, чтобы всыпать извозчику-карле по первое число.

Однако там ему открылось ужасающее зрелище. Никакого карлы не было и в помине, козлы были пусты. Лошади с отпущенными поводьями мчались, как безумные, кибитка тряслась и подскакивала на укатанной дороге, мимо неслись засыпанные снегом сосны.

– Где этот негодяй?! – прорычал Терентий.

– Похоже, уснул и свалился в снег, – на удивление спокойно отвечал надворный советник.

Помощник взбесился: вот олух царя небесного! Что же, прикажете погибать из-за этого дурака?

– Надо добраться до вожжей. – Господин сохранял всегдашнее свое хладнокровие.

– Попробую вылезти, перебраться на козлы и взять вожжи, – решил помощник. – Иначе того и гляди перевернемся и свалимся в канаву.

Надворный советник возражать не стал, только попросил быть осторожным. Он распахнул дверцу, Терентий, держась за стенку кибитки, примерился прыгнуть на козлы. Секунда, другая, третья. Кибитка на короткий миг выровнялась, пошла мягче… Пора!

Но тут лошади вдруг рванули, пол ушел из-под ног Терентия, и он провалился в белую пропасть – туда, где мелькала и бесилась под ветром слепая снежная крупа. В последний миг Аминин успел схватить помощника за руку, и тот повис, ударяясь о стенку кибитки и волоча ноги по снегу. Он сморщился от боли, закричал Аминину:

– Бросайте, руку оторвет!

– А брошу – голову, – невозмутимо отвечал надворный советник.

И стал втягивать помощника обратно в экипаж. Сделать это оказалось непросто: кибитку неимоверно трясло – чудилось, что она вот-вот перевернется и похоронит под собою обоих пассажиров.

Наконец Аминин все-таки вытянул помощника назад, в кибитку, и тот, отдуваясь, упал на сиденье. Лицо его было залеплено снегом, брови и ресницы сделались белыми, по раскрасневшимся щекам текла вода. Впрочем, долго отдыхать не приходилось – кибитка неслась прямо навстречу гибели.

– Попробую еще раз, – сказал Терентий, пытаясь подняться с сиденья.

– Нет уж, – решительно отвечал надворный советник, – теперь пробовать буду я.

Помощник замотал головой. Никак невозможно – а если его высокоблагородие сорвется и упадет?

– Ты будешь стеречь меня и подхватишь, как я тебя подхватил, – отвечал Феликс Васильевич.

Помощник снова замотал головой. Если что случится с господином, все пойдет прахом. Этого допустить нельзя.

– В таком случае остается только ждать, пока мы перевернемся и погибнем оба, – пожал плечами надворный советник.

Терентий нахмурился и закусил губу. Не ожидая больше ответа, господин поднялся с места и распахнул дверцу. Кибитка слепо неслась вперед, ее трясло и качало – рука надворного советника, которой держался он за стенку, побелела от усилия. Аминин упруго присел, готовясь к головокружительному прыжку. Еще мгновение – и ноги его оторвутся от пола, а там уже как судьба приговорит…

– Стойте! – вдруг крикнул помощник.

Аминин покачнулся от неожиданности и едва не вылетел из кареты, но все-таки сумел удержаться.

– Что такое?!

Помощник, улыбнувшись в усишки, поднял палец.

– Мы останавливаемся!

И действительно, экипаж явственно замедлял ход. Терентий выглянул в левое окошко. Какой-то человек в бобровой шубе повис на поводьях у коренника, и тот волей-неволей стал укорачивать шаг, пока наконец кибитка не встала как вкопанная.

Аминин с помощником, не сговариваясь, выпрыгнули на дорогу так резво, будто боялись, что лошади опять пустятся вскачь. Основания для страха у них имелись: коренник, стоя на месте, бурно всхрапывал, топтался и вскидывал морду, словно пытаясь избавиться от удил. Кожа на спине у жеребца нервически вздрагивала. Пристяжная при этом стояла смирно и лишь тяжело дышала. Лицо у надворного советника стало озабоченным. Исчезновение ямщика, лошади, несущие своих ездоков прямо на смерть, – дело выглядело крайне странным.

Аминин окинул лошадей быстрым взглядом, шагнул к кореннику и зачем-то задрал ему хвост. Стало видно, что под хвостом у жеребца воткнут рукотворный репей – клубок из острых железных нитей. Именно он язвил коренника и не давал ему успокоиться.

Надворный советник решительно выдернул клубок. Конь фыркнул и так мотнул головой, что повисший на поводьях человек в бобровой шубе отлетел на пару шагов, сумев, однако, устоять на ногах. Тут наконец стало видно его лицо, и Терентий ахнул – на него смотрели знакомые всему Петербургу бакенбарды, вострый нос, негритянские губы и веселые глаза.

Оказалось, кибитку их на полном ходу остановил не кто иной, как сам Александр Сергеевич Пушкин. Даже всегда спокойный Аминин был несколько обескуражен.

– На ловца и зверь бежит, – шепнул ему Терентий.

– Позвольте заметить, господа, что вы большие оригиналы, – проговорил Пушкин, отряхивая от снега шубу. Голос у него был необыкновенно выразительный, словно самой природой созданный для чтения стихов вслух. – Где же ваш возница?

Надворный советник развел руками и продекламировал:

– «Хоть убей, следа не видно; сбились мы. Что делать нам? В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам».

Пушкин засмеялся: кажется, его узнали и ему нет нужды представляться?

– Кто же не знает камер-юнкера Пушкина! – влез Терентий.

Какое-то облачко пробежало по лицу поэта при этих словах. Надворный советник незаметно, но сильно наступил на ногу помощнику, веля ему молчать.

– Вам, разумеется, нет нужды представляться, – продолжал Аминин, – но мы, с вашего позволения, хотели бы назвать себя. Я – надворный советник Феликс Васильевич Аминин, это – мой помощник Терентий Хвостов.

Пушкин глянул с интересом: Хвостов? Не родственник ли он знаменитому стихотворцу сардинскому графу Хвостову?

– Не имею удовольствия, – несколько напыщенно отвечал Терентий, – поскольку происхожу из мещанского сословия, а помянутый вами Хвостов, как уже ясно из одного его звания графа, очевидный аристократ.

– Очевидный и безоговорочный, – усмехнулся Пушкин, потом снова взглянул на Феликса Васильевича и наморщил лоб, вспоминая. – Кажется мне, я вас где-то видел, но не упомню где…

– Вы видели меня в маскараде у Фикельмонов, где была убита несчастная Анна Тимофеевна Измалкова. – Лицо у Аминина, обычно приветливое, сделалось холодным, серые глаза казались кусочками льда.

Услышав его слова, Пушкин вздрогнул и отступил на шаг. По лицу его пробежала судорога, но в следующий миг он овладел собой.

– В маскараде? Отчего же вы думаете, что я там был?

Надворный советник открыл было рот, но Пушкин не дал ему докончить.

– Понимаю, понимаю, – сказал он, язвительно улыбаясь. – Ведь это маскарад, там, верно, кто-то вырядился арапом. И вы, конечно, решили, что изобразить арапа мог только природный арап, то есть ваш покорный слуга. Вынужден вас разочаровать – меня в маскараде не было.

Аминин секунду смотрел на него, не меняя выражения лица, потом сказал:

– Поистине, нарядиться арапом – блестящая идея. Кто бы догадался, что под негритянской маской скрывается физиономия самого Пушкина? Ведь это все равно, что тигра одеть в полосатый халат, а на обезьяну напялить личину мартышки.

– Милостивый государь! – Пушкин наклонил голову, губы его задрожали, глаза налились кровью. – Вы, кажется, изволите сомневаться в моих словах?

– Я не сомневаюсь. – Аминин даже бровью не повел. – Более того, я уверен, что все вами сказанное – ложь от первого до последнего слова.

На лице Пушкина выступила краска ярости, оно из желтоватого стало темным. Казалось, сейчас поэт ударит надворного советника, но в последний миг он все же сумел себя обуздать.

– Вы, милостивый государь, пожалеете о ваших словах, – проговорил Пушкин негромко.

Легкая улыбка скользнула по губам Феликса Васильевича.

– Может быть, – сказал он, – и все же дослушайте. Вы действительно нашли очень удачную маскировку. К несчастью, во время бала вы имели неосторожность снять перчатку. И я узнал вас по руке.

– Что? – удивился Пушкин. – По руке?

– Именно так. Во-первых, ваши руки отличаются смуглостью и желтизной – дает себя знать эфиопская кровь вашего прадедушки Ганнибала.

Пушкин пожал плечами: Боже мой, смуглостью, желтизной! Да у половины танцующих с рук еще не сошел осенний загар, а офицеры приехали в маскарад прямо с Кавказа, где яркое солнце и загорать можно круглый год.

– Можно, – согласился Аминин. – Но в нашем случае был еще один признак, которого не было и быть не могло ни у кого больше. Этот признак…

Он умолк и глядел теперь Пушкину прямо в лицо. Тот молчал и не отводил глаз.

– Этот признак… – медленно повторил надворный советник и вдруг словно нож воткнул, – ваши ногти!

Пушкин быстро спрятал руки за спину, словно боялся, что его заставят снять перчатки. Он сжал зубы и сделался почти серым. Негритянские губы его дрожали, редкие снежинки ложились на лицо и медленно таяли, превращаясь в капли: казалось, по щекам его текут слезы.

– Вы не спорите, и правильно делаете, – холодно продолжал Аминин. – Ни у кого в Петербурге нет больше таких длинных ногтей. Странно говорить такое о поэте, но ваши ногти – это вызов свету. Это ведь вы писали: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Такова ваша декларация, ваше обращение урби эт орби[10].

– Что вам угодно? – спросил Пушкин глухо.

– Мне угодно услышать правду. – Взгляд у Аминина стал безжалостным. – Я расследую это дело и хочу знать все, что знаете о нем вы.

Несколько мгновений Пушкин стоял, опустив взгляд в снег, потом поднял голову. Он совершенно овладел собою, был спокоен и холоден.

– Спрашивайте, – сказал он.

Секунду надворный советник глядел на него, потом проговорил неожиданно мягко:

– Может быть, нам лучше вернуться в город? Или, по крайности, сесть в нашу кибитку, там не так ветрено.

– Спрашивайте, – повторил Пушкин, на лице его возникло злое и упрямое выражение.

Аминин кивнул. Итак, с кем пришел в маскарад Александр Сергеевич?

– Я пришел один.

Второй вопрос: ради кого он пришел в маскарад?

– В маскарад я пришел ради маскарада, – отвечал Пушкин, пожимая плечами, – мне хотелось развеяться, отвлечься от текущих дел.

Надворный советник кивнул: да, дел у господина стихотворца хватает, чего стоит одна только история с молодым Геккереном и его женой!

– Милостивый государь, – певуче и страшно выговорил Александр Сергеевич, – если вам угодно задавать вопросы, задавайте, но прошу вас обойтись без комментариев. В противном случае…

Он умолк, но глаза его сверкнули так, что едва ли под зимними небесами Санкт-Петербурга нашелся бы человек, рискнувший узнать, что будет в противном случае.

Аминин кивнул: пусть так. Он хотел бы знать, с кем Пушкин танцевал в маскараде?

Пушкин посмотрел на него с недоумением: он танцевал с масками, откуда же ему знать, кто они?

– И вы не угадали ни одной из них?

Пушкин заколебался.

– Возможно, – проговорил он, – возможно…

– Вы танцевали с Измалковой, – решительно закончил Аминин. – И вы танцевали с ней, как раз когда был нанесен роковой удар.

Пушкин вздрогнул, но ничего не сказал; он глядел куда-то в сторону.

– Вы были знакомы с Измалковой?

Пушкин молчал.

– Я повторяю свой вопрос: вы были знакомы с Анной Тимофеевной?

Пушкин поморщился и кивнул.

– Вы были с ней близки?

Пушкин вспыхнул.

– Какого черта, милостивый государь?! Мои отношения с ней никого не касаются.

Надворный советник нахмурился.

– Александр Сергеевич, я представляю тут официальное расследование судебной палаты и хочу слышать правду… Вы были близки с Анной Тимофеевной?

– Бог знает, что такое, – сказал Пушкин с раздражением, – на какие вопросы еще мне придется отвечать?

И он с вызовом поглядел на Аминина.

– Речь идет об убийстве, – надворный советник оставался совершенно бесстрастным, – и, боюсь, вам придется ответить на все мои вопросы.

Пушкин в задумчивости покусывал свои негритянские губы.

– Ну, хорошо, – выговорил он наконец. – Мы были близки с Анной. Но это было давно, еще в юности, и с тех пор между нами ничего не было.

– Так-таки ничего? – прищурился Аминин.

– Ничего, – твердо повторил Пушкин.

Надворный советник несколько секунд смотрел на него прищурив глаза, потом заговорил медленно и раздельно.

– А я полагаю иначе…

Легкая улыбка тронула губы поэта: любопытно было бы узнать. Похоже, он все еще не доверял проницательности надворного советника.

– «Так ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума», – задумчиво проговорил Аминин. – Мне, милостивый государь, понятен ваш скепсис. Однако поверьте, что мной руководит не интуиция и не ложная мудрость, а лишь знание и логические умозаключения.

– У нас лучшие во всем свете умозаключения, – не вытерпел Терентий, – уж если его высокоблагородие что сказал, так, значит, оно и есть на самом деле.

– И что же диктуют вам ваши умозаключения? – Пушкин успокоился и глядел теперь на собеседника с любопытством.

– Вы действительно знали Анну Тимофеевну в юности, – начал надворный советник, – вернее всего, познакомились в Москве. Потом судьба развела вас. И вот примерно полгода назад семейство Измалковых переехало в Петербург. Здесь судьба свела вас опять, прежнее чувство вспыхнуло с новой силой.

Пушкин насмешливо поднял брови. Аминин, внимательно следивший за ним, поправился.

– Точнее будет сказать, что чувство вспыхнуло в Измалковой. Вы лишь не противились ему. Вы сошлись. Некоторое время эта связь развлекала вас, но потом стала тяготить. Анна Тимофеевна все еще оставалась красивой женщиной, хотя и не могла, разумеется, соперничать с вашей законной женой. Вы полагали, что вам легко будет порвать с Измалковой, как только вы захотите. Однако поздняя страсть захватила бедную женщину с головой. Она не желала расставаться с вами, начала вас преследовать. Это ставило вас в двойственное положение. С одной стороны, за вашей женой ухаживал молодой Геккерен, с другой – вы сами наставляли ей рога. Попытки поговорить с Измалковой с глазу на глаз ни к чему не привели: влюбленная женщина внемлет только своему сердцу, но уж никак не голосу разума.

– Да уж, – самодовольно кивнул Терентий, – о разуме тут и речи нет. Всякий, кто знал влюбленную женщину, может сказать…

Аминин не дал ему договорить.

– Не зная, как поступить, вы решили поставить в известность о вашей связи мужа Измалковой, – продолжал он. – Но к тому времени стало понятно, что она способна публично порвать с мужем. Требовалось кардинальное средство. И вы разработали хитроумный план. Вы вызвали Измалкову на маскарад у Фикельмонов, а мужу ее отправили анонимное письмо, где сообщили, что жена ему изменяет и нынче встречается у Фикельмонов со своим любовником.

– Вы с ума сошли!

– Дослушайте. – Аминин глядел на поэта с каким-то даже сочувствием. – Получив письмо, обезумевший от ревности муж отправился к Фикельмонам. Не сразу он нашел свою жену среди множества масок, но, когда нашел, тут же бросился к ней.

– Это просто сказка тысячи и одной ночи, – усмехнулся Пушкин. – Я бы даже поаплодировал вашей фантазии, когда бы не смерть несчастной Анны.

Аминин отвечал, что аплодировать надо не ему, а Пушкину, который разработал столь хитрый план. Одного только он не учел.

– Чего же? – спросил Пушкин, не сводя с него глаз.

– Что муж захочет убить не жену, а ее любовника. Вы поняли это слишком поздно, оказавшись на волосок от гибели. Однако вы как раз танцевали вальс – танец быстрый, полный перемещений. Вы использовали свое мастерство танцора и в последний миг развернули Измалкову навстречу бьющему ножу. Вы спросите, из чего это следует? Это следует из того, что удар пришелся не в спину ей, а в живот…

Пушкин не дал ему договорить. Оскалив зубы, словно тигр, он бросился на Аминина и вцепился рукой ему в горло. Однако надворный советник был начеку. Он перехватил запястье поэта и так сжал его, что захрустели суставы. Пушкин попытался ударить его в лицо левой рукой, но ее, в свою очередь, перехватил Терентий. Поэт оказался беспомощным против двух противников, не уступавших ему в силе и ловкости.

– Я знаю, вы ходите с тяжелой тростью, чтобы тренировать крепость руки, – сказал надворный советник, глядя в налитые кровью глаза камер-юнкера. – Но, как видите, моя рука не слабее вашей.

– Отпустите, – негромко сказал Пушкин и скрежетнул зубами. – Отпустите, или я перегрызу вам горло.

На чело надворного советника легла озабоченная складка. Он быстро переглянулся с помощником, тот отрицательно покачал головой.

– Вы обещаете не делать глупостей? – спросил Аминин.

– Отпустите, – повторил Пушкин.

Еще секунду надворный советник смотрел на него, потом кивнул Терентию – отпусти.

– Но… – начал было помощник.

– Отпусти!

Тот пожал плечами и выпустил левую руку поэта. Вслед за тем Аминин отпустил и его правую руку. Пушкин, морщась, стал растирать запястье, потом взглянул в лицо надворному советнику.

– Все, что вы тут наговорили, – ложь от первого до последнего слова, – сказал он с ненавистью. – Все, кроме того, что я действительно танцевал на балу с Измалковой.

Надворный советник пожал плечами. Если так, почему же господин Пушкин убежал с маскарада сразу после убийства несчастной Анны Тимофеевны? И почему он не захотел показать себя, когда давеча пришел к сыну Измалковой? Может быть, потому, что они с Измалковым-младшим в сговоре?

Секунду Пушкин смотрел на него без всякого выражения, потом сказал:

– Вы, милостивый государь, не говорите, а извергаете помои. Все это ложь и клевета, причем клевета злонамеренная. Думаю, господин Аминин, вы ждете от меня картеля[11]. И вы его дождетесь.

Мимолетная улыбка вспыхнула на губах надворного советника и тут же погасла. Пушкин глядел на него с удивлением.

– Не понимаю, чему вы радуетесь… Клянусь Богом, я убью вас! Я опытный стрелок, так что приведите дела в порядок и позаботьтесь о завещании.

Тут он осекся. Какая-то мысль пришла ему в голову и омрачила высокое чело. Он с сомнением взглянул на Аминина.

– Надеюсь, вы дворянин? – сказал он. – Или ваша наглость вызвана тем, что я не могу требовать удовлетворения у человека подлого сословия?

– Я надворный советник, а следовательно, дворянин, – сухо отвечал Аминин. – Это вы могли бы понять без моих слов.

Пушкин поморщился. Он говорит не о выслуженном дворянстве, а о подлинном, потомственном, старом – таком, как у него самого.

Аминин неожиданно улыбнулся.

– Я знаю, что по отцовской линии у вас в роду даже бояре имелись, – отвечал он. – Но поверьте, я не уступаю вам в родовитости.

Пушкин задумался ненадолго, потом сказал, что не помнит дворянского рода Амининых, но лишь Аминовых, которые, как и Пушкины, происходят от полулегендарного Радши.

– Аминины как раз идут от младшей ветви рода Аминовых, – отвечал надворный советник.

Пушкин заметил, что, насколько ему известно, род Аминовых пресекся еще в прошлом веке.

– Это ветвь российских Аминовых, – сказал Феликс Васильевич. – А мы – от шведских Аминовых. В дворянстве моем вы можете не сомневаться, от своего отца я унаследовал титул барона.

– В таком случае все в порядке, – с некоторым облегчением объявил Пушкин. – Я пришлю вам секунданта. Скажите только, где вас искать?

Аминин назвал ему адрес, по которому они с Терентием жили в Петербурге, – это оказалось напротив дома, который Пушкин снимал на Мойке. Пушкин, кажется, удивился такому близкому соседству, однако лишь кивнул в ответ и собрался идти своей дорогой. Аминин поднял глаза: небо над ними заволокло тяжелыми снеговыми тучами.

– Однако погода портится, – заметил надворный советник. – Того и гляди начнется метель. Могу ли я предложить вам нашу кибитку, чтобы добраться до города?

Пушкин слегка улыбнулся и покачал головой.

– Благодарю, – отвечал он, – я привык во всем полагаться только на себя.

Они раскланялись, и Пушкин пошел своей дорогой, а Аминин с помощником направились к кибитке.

– Прекрасно мы отплатили господину камер-юнкеру, – хмуро заметил Терентий. – Он нам жизнь спас, а мы теперь убьем его на дуэли.

Аминин отвечал, что это еще бабушка надвое сказала – кто кого убьет.

– Еще того не лучше, – не унимался помощник. – Выходит, сначала он жизнь нам спас, а теперь своими же руками прикончит.

Надворный советник поморщился: довольно уже ныть, прикончить его не так-то просто. Терентий поднял бровь – неужто Феликс Васильевич способен пули заговаривать? Тот отвечал, что пули заговаривать ему ни к чему, он стреляться не собирается.

– Что же это вы – осрамиться решили? – не поверил помощник. – Вызова не примете? Какой же вы после этого барон? Вы после такого не барон будете, а небылица.

Надворный советник отвечал, что если и есть тут небылица, так это он сам, Терентий Хвостов. Прежде чем делать далекие выводы, следовало бы мозгами пораскинуть. А то некоторым, похоже, только затем голова дадена, чтобы есть в нее, и низачем больше.

– Вызов мне отправляет Александр Сергеевич, следственно выбор оружия за мной, – продолжал Аминин. – Или ты думаешь, что я способен взять и подставить лоб под пулю, выбрав пистолеты? Нет, разумеется. Я выберу сабли…

– В таком случае я спокоен, – кивнул помощник. – На саблях вы роту улан в колбасу изрубите.

Аминин только усмехнулся невесело: в отличие от Терентия он знал, что Пушкин был прекрасным фехтовальщиком, одним из лучших в Петербурге. Тем не менее в бою на саблях случайность сводилась к минимуму.

– А правда ли, что Пушкин писал про себя: «потомок негров безобразный»? – неожиданно спросил помощник.

Аминин кивнул – было такое. Терентий хмыкнул.

– Напраслину на себя возводит господин поэт. Он ведь вполне симпатичный человек. «Потомок негров симпатичный» – вот как надо про него писать.

Феликс Васильевич улыбнулся.

– В другой раз предложи ему свое улучшение, может он тебя и послушает…

Убедившись, что кони совершенно успокоились, надворный советник вместе с Терентием забрались на козлы осиротевшей кибитки.

– А ну как они снова понесут? – спросил помощник, с некоторой опаской берясь за вожжи.

– Не понесут. – И надворный советник показал железный репей, найденный под хвостом у коренника.

Терентий присвистнул. Вон оно что! Выходит, возница их не просто так с козел свалился, а сбежал, да еще и устроил так, чтобы лошади понесли. Проклятый карла ему сразу не понравился. Однако зачем ему это?

– Полагаю, кто-то хочет отправить нас к праотцам, – хладнокровно отвечал Феликс Васильевич. – Вот тебе и ответ, почему у извозчика были не сани, а кибитка на колесах. Ей легче перевернуться, да и последствия от этого будут страшнее, чем от саней.

– И кому мы нужны? – с трогательным простодушием вопросил Терентий. – Мы ведь добрые люди, никого не трогаем.

Аминин усмехнулся: а он не заметил, что добрые люди на тот свет обычно отправляются раньше прочих?

Помощник покачал головой, свистнул и дернул левую вожжу – кибитка их развернулась и, набирая ход, резво двинулась в Петербург.