Коридорный Антип служил при гостинице на Мойке уже по меньшей мере лет десять и разные видывал виды. Однако нынешний день выдался каким-то особенно нелегким. И постояльцы капризничали вдвое против обычного, и хозяин гонял его почем зря, так что ближе к вечеру Антип упарился совершенно.

Улучив секунду, коридорный высунулся на улицу, чтобы охладиться немного, и увидел удивительную картину. Скрипя полозьями, подъехали к гостинице сани, запряженные парой. Правил санями высокий господин в белой горностаевой шубе. Сойдя на мостовую, высокий помог выбраться из саней своему спутнику, который оказался не кем иным, как знаменитым поэтом земли русской, арапом в четвертом колене Александром Сергеевичем Пушкиным.

Не заботясь более о санях, господин в шубе подставил поэту плечо, чтобы тот оперся на него, и так повел в гостиницу. Антип едва успел отмахнуть поклон, забежал даже немного вперед – не понадобится ли чего-нибудь почтенным господам?

– Шампанского две бутылки, – коротко велел Аминин (а это был, конечно, он) и, не тратя больше слов, повел прихрамывающего Пушкина в их с Терентием нумер.

Слуга мгновенно растворился в пространстве, а надворный советник с поэтом благополучно дохромали до нужной двери.

– Приют убогого чухонца, – иронически заметил Феликс Васильевич, входя в комнату, – а впрочем, ничего, жить можно.

– Можно, – согласился Пушкин, – но к чему нам шампанское?

– Будем праздновать ваше второе рождение, – сказал Аминин, осторожно усаживая гостя на кровать. – Как нога?

– Болит, но меньше, чем можно было ожидать, – отвечал поэт.

Помогши Пушкину закатать штанину, надворный советник внимательнейшим образом исследовал правую ногу. Колено от удара опухло и отливало в синеву, однако нога сгибалась и разгибалась, хоть и не без труда.

– Что скажете, любезный эскулап? – не без ехидства спросил Пушкин. – Сильно ли вы покалечили мне ногу и смогу ли я теперь ходить?

– Покалечил, но меньше, чем можно было ожидать, – чуть улыбнувшись, отвечал Аминин. – Сильный ушиб, растяжение коленной связки, но перелома, кажется, нет.

– Что ж, – засмеялся Пушкин, – за это действительно стоит выпить.

Аминин, извинившись, переменил окровавленные панталоны. Тут как раз подоспел и коридорный с двумя бутылками шампанского. Аминин отослал слугу, сам ловко откупорил бутылку, разлил шампанское, взял бокал, посмотрел на поэта.

– Ваше здоровье, – сказал, поднимая пенящийся еще бокал.

Тот тоже взял бокал, поднял его, но осекся, видя, что надворный советник улыбается. Пушкин вопросительно поднял бровь: что-то не так, милостивый государь?

– Что же вы, будете пить шампанское в перчатках? – осведомился Феликс Васильевич.

Пушкин усмехнулся – за всеми заботами он и правда забыл о простейших вещах. Поэт стянул одну перчатку, вторую, поднял бокал с золотистым содержимым.

Надворный советник звучным голосом произнес:

Пушкин засмеялся, они чокнулись и выпили шампанское залпом. Потом поэт уже без улыбки поглядел на Аминина. Итак, Феликс Васильевич обещал рассказать, как ему стала известна дальнейшая судьба поэта.

– Ах, дорогой Александр Сергеевич, – вздохнул надворный советник, – что такое, в самом деле, судьба? Один знакомый мне поэт писал: «Снова тучи надо мною собралися в тишине; рок завистливый бедою угрожает снова мне… Сохраню ль к судьбе презренье? Понесу ль навстречу ей непреклонность и терпенье гордой юности моей?» Если переводить это на язык народа, звучит еще энергичнее: судьба – индейка, жизнь – копейка.

– Иными словами, вы не верите ни в судьбу, ни в предназначенье? – Пушкин глядел на Аминина крайне внимательно.

Надворный советник вздохнул: он верит, и более того, он знает, что предназначение существует, хотя и не у всякого. Предназначение появляется, когда, услышав веление небес, ты делаешь все, чтобы воплотить его в жизнь. Но судьба, а точнее, жестокий рок способен уничтожить любое предназначение. Вот, например, он, Аминин, искренне верил, что его предназначение в том, чтобы спасти великого русского поэта Пушкина… Однако судьба распорядилась иначе.

– Почему же иначе? – Пушкин глядел на него с удивлением. – Вы и спасли меня. Я должен был лежать в снегу, убитый д’Антесом, а я сижу тут с вами и пью шампанское!

Аминин невесело улыбнулся.

– Возможно, – сказал он, – очень может быть, что вас я спас. Вас, но, увы, не Пушкина.

Поэт нахмурился.

– Что это значит, сударь? Кто же я, по-вашему, если не Пушкин?

Аминин развел руками: точно сказать он не может. Хотя предполагает, что перед ним человек, которого один знакомый карла зовет его светлостью. Услышав это, Пушкин вздрогнул и поднялся, но тут же и опустился обратно – Аминин уже стоял у него за спиной, приставив к горлу нож.

– Не двигаться, – велел он, – клинок серебряный и истребит любую нечисть.

– Не понимаю. – Пушкин не терял хладнокровия. – О какой нечисти ведете вы речь?

– О вас, ваша светлость, только и исключительно о вас.

– Милостивый государь… – начал Пушкин, но тут же был перебит надворным советником:

– Не трудитесь, ваша светлость, и не пытайтесь меня уговорить. Я совершенно уверен в том, что вы вовсе не Пушкин.

Несколько секунд поэт молчал растерянно, потом сказал:

– Любопытно бы узнать, из чего вы это вывели…

– Извольте. Но для начала положите руки на стол.

Пушкин медлил. Аминин прижал нож к его горлу чуть сильнее, и на лезвии вскипела капелька крови. Пушкин пожал плечами и положил обе руки на стол.

– Ладонями вниз, – велел надворный советник.

Пушкин перевернул руки. Теперь на Аминина смотрела темно-желтая кожа, короткие серебристые ногти.

– Вот именно, – кивнул Феликс Васильевич. – У настоящего Пушкина ногти длинные, это деталь, по которой можно его отличить, даже не глядя ему в лицо.

– Бог ты мой, – засмеялся Пушкин, – и только-то? Да я просто состриг их – и более ничего.

– Наглая, бесстыдная ложь, – отвечал надворный советник холодно. – Много лет Пушкин не стрижет ногтей, только слегка подстригает. Вы прекрасно замаскировались: мать родная не отличит вас от настоящего Пушкина. Однако вы не учли одного – многолетней пушкинской привычки растить длинные ногти.

Пушкин молчал – удивленно и чуть презрительно.

– Тем не менее позвольте вас поздравить, – продолжал Аминин. – Не знаю, к какому классу существ нужно вас отнести – скорее всего, к оборотням. Так или иначе, вам удалось меня провести, и я не успел к дуэли. Вероятно, Пушкин уже стрелялся с д’Антесом, получил свою пулю и его везут домой, где он и умрет в ближайшие пару дней. Как вы, наверное, догадываетесь, для меня это серьезный удар. Посему, если не хотите отправиться на тот свет впереди Пушкина, придется вам ответить на некоторые вопросы. Итак, кто вы такой, откуда взялись и почему лезете в мои дела?

Странная улыбка блуждала на лице поэта, он сонно смотрел в пустоту, как будто прислушивался к чему-то внутри себя.

– Отвечайте, – велел Аминин, – отвечайте, или я не дам за вашу жизнь ломаного гроша!

Пушкин – или кто он там был на самом деле – поднял на надворного советника серо-голубые свои глаза.

– Мне жаль, – медленно заговорил он, – мне очень жаль, что вы – мой враг. Такого талантливого человека я желал бы иметь в друзьях. Вместе мы могли бы изменить мир. Я знаю, господин барон, откуда пришли вы. Хотите знать, откуда явился я? Извольте. Госпожа Полетика зовет нас волхвами. Можно сказать и так. Но нужно сделать одно уточнение – мы не просто волхвы. Мы – волхвы Великой бездны.

– Что это значит?

– Пока это вам знать не нужно, удовольствуйтесь сказанным, – отвечал странный человек с ножом у горла. – Впрочем, вы можете звать меня герцогом или вашей светлостью – для простоты. Сейчас это звание наиболее точно определяет мое положение.

– Что же вам надо от меня, от Пушкина, от Настасьи Афанасьевны? – спросил Аминин. Разговор как будто принял мирный оборот, но он не торопился убирать свой серебряный клинок. – Чего ради вы, ваша светлость, явились сюда из вашей бездны, зачем убиваете ни в чем не повинных людей? Что вы сделали с Анной Тимофеевной, с Афанасием Ивановичем, с Измалковым-младшим, наконец, и зачем вам его сестра?

Герцог улыбнулся – не слишком ли много вопросов сразу?

– В самый раз.

Его светлость кивнул: пусть так.

– Пока могу сказать вам только одно, – начал он после небольшой паузы. – Вам, как и мне, известно кое-что о будущем. Вы, как и я, здесь затем, чтобы на будущее повлиять. И тут мы расходимся. Вас вполне устраивает естественный порядок вещей, и вы хотите Пушкина спасти. А нас этот порядок не устраивает, и мы хотим исключить из имеющегося у нас уравнения не только господина поэта, но и все его потомство.

– Выходит, вы хотите Армагеддона? – спросил Аминин. – Вы хотите гибели целой планеты?

– Мы, волхвы, не такие, как вы, люди, – отвечал его странный собеседник. – Нам нужны другие условия. Нам нужен Армагеддон, нам нужна война, которая истребит человечество, чтобы хозяевами Земли стали мы – волхвы Великой бездны.

Аминин закусил губу, обычное хладнокровие начало ему изменять. Было видно, что он борется с желанием полоснуть герцога по шее ножом и закончить этот дикий разговор. Однако он справился с собой и как ни в чем не бывало продолжал расспросы. Если верить его светлости, то люди и волхвы – принципиальные антагонисты. Но откуда взялся этот антагонизм, какова природа волхвов?

– Вам это знать не обязательно, – усмехнулся герцог. – Довольно того, что мы поставили себе на службу разных тварей, в существование которых люди даже не верят. Скажу больше: мы, волхвы, – основатели земной магии. И то, что вы считаете сказками, – не сказки, но лишь преображенные народным сознанием физические и биологические феномены.

Несмотря на чрезвычайную мрачность материй, о которых шла речь, Аминин усмехнулся, вспомнив Полетику. Может быть, и бессмертных бурятских лам тоже придумали волхвы?

– Полетика – просто экзальтированная дура, – пожал плечами его светлость. – Но все же она была нам очень полезна.

Аминин поднял брови. Была? Что значит – была? Или они хотят ее убить?

– Я полагаю, – певуче заговорил герцог, – я имею веские основания полагать, что нам придется убить всех нежелательных свидетелей. Не исключая, разумеется, и вас.

И он улыбнулся неожиданно весело. Аминин лишь пожал плечами в ответ. Кажется, его светлость не осознает всей серьезности положения. Пока что он сам в руках у надворного советника…

– Пока что, – перебил его герцог. – Пока. Но длиться это будет недолго, уверяю вас. Совсем недолго.

Аминин нахмурился.

– Я вижу, что угрозы вашей светлости следует воспринимать всерьез. И раз откровенничать вы больше не желаете, самым правильным, я думаю, будет вас убить. Это затем, чтобы впредь вы сами никого не убивали и оставили нас в покое. На сем я вынужден с вами попрощаться, у меня есть еще дела в Петербурге.

– Какие же у вас тут еще дела? – с неожиданным интересом спросил герцог.

– Этого я вам не скажу, – отвечал надворный советник. – Это было бы слишком опрометчиво. Как знать, может быть, вы находитесь в телепатической связи с вашими сообщниками и они сейчас слышат каждое мое слово.

– Браво. – Герцог хлопнул в ладоши и даже засмеялся от удовольствия. – Вы совершенно правы, вот только догадались об этом слишком поздно…

С пушечным звуком грохнулась на пол выбитая дверь. На пороге нумера в дымящемся облаке известки стоял дворецкий Измалковых Игнатий. Монументальная фигура его казалась высеченной из камня, он поводил по сторонам тяжелыми, мутными глазами, словно вий, ищущий врага.

– Так это и есть ваш сообщник? – Легкая улыбка коснулась губ Аминина.

– О нет, – отвечал герцог, – сообщникам тут делать нечего. С вами, милостивый государь, вполне справятся мои слуги.

Сказавши так, он ловко вывернулся из-под руки Аминина и спустя миг стоял уже у дальней стены, скрестив руки на груди. Он не перешел к стене, а именно переместился в мгновение ока. Надворный советник упустил момент, когда его светлость трансформировался, – теперь это был уже не Пушкин, это был высокий человек с белыми волосами и величественными чертами лица. Голубые глаза его с каким-то странным сожалением глядели на Аминина.

Тем временем дворецкий шагнул к надворному советнику – застонал, плющась под тяжелой стопой, резной паркет. Феликс Васильевич рванул на себя обеденный стол, загораживаясь им от врага. Его правая рука с ножом вытянулась вперед, нащупывая слабое место неприятеля. Надворный советник уже сталкивался с дворецким Измалковых и знал, как он силен. Ясно было, что биться с таким врагом стоит только в самом крайнем случае. Надо было попытаться выиграть эту битву словами.

– Значит, вы, ваша светлость, решили натравить на меня оборотня, – сказал он герцогу, не спуская глаз с дворецкого. – А вы не опасаетесь нежелательных флуктуаций, если меня убьют?

Его светлость усмехнулся: еще как опасается. Но гораздо больше любых флуктуаций опасается он самого Аминина. Тот со своим помощником способен сорвать самые мудрые и далеко идущие планы. А это категорически противоречит его, герцога, намерениям. Впрочем, они, кажется, слегка заболтались…

– Игнатий, взять! – скомандовал герцог дворецкому.

Дворецкий, который в виду серебряного клинка несколько нерешительно топтался на месте, рявкнул и пошел на Аминина. На миг тому показалось, будто на него идет настоящий медведь – могучий, со спутанной бурой шерстью, маленькими злобными глазками и одуряющей вонью из клыкастой пасти.

Легко, словно щепку, медведь снес тяжелый стол и цапнул огромной лапищей надворного советника. Но Аминин ловко увернулся, и когти врага даже не задели его. Отступая назад и в сторону, движением легким, почти незаметным, Феликс Васильевич полоснул дворецкого по шее своим серебряным клинком. Тот взвыл, схватился за горло, попятился. Из-под пальцев его закапала неестественно алая кровь, лицо скривилось от ярости. Теперь это снова был человек, хоть и самого чудовищного вида.

– Как видите, взять меня не так-то просто, – сказал Аминин герцогу. – Предлагаю, ваша светлость, временное перемирие: попробуем решить все вопросы переговорами…

Его светлость улыбнулся неприятной улыбкой.

– Попробуйте предложить переговоры ему. – И он указал на дверной проем, где явился новый враг.

Надворный советник взглянул – и мир поплыл перед ним, распадаясь на части. Он никак не мог рассмотреть, кто стоит всего в трех саженях, но на него пахнуло смертельным холодом, бесконечной пропастью могилы. Сердце его оледенело, глаза ослепли, уши перестали слышать. Понимая, что, оглохший, ослепший, он неминуемо погибнет, Аминин собрал всю свою волю и вонзил клинок себе же в ладонь. Боль отрезвила его, в глазах прояснилось.

Из дверного проема, смутно мерцая, глядел человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. Черные длинные волосы, застывшие глаза лимонного цвета, орлиный нос, вислые усы, выдающийся подбородок… Где-то Аминин уже видел и этот нос, и эти глаза. Впрочем, это были ничего не значащие детали, маска, камуфляж. Куда страшнее оказалось безнадежное чувство, которое стеснило сейчас грудь надворного советника, не давало сердцу биться, а легким – дышать. Перед надворным советником разверзлась бездонная жаркая могила. Он стоял на самом ее краю и вот-вот должен был рухнуть туда и сгинуть навеки…

– А вот и наш валашский гость. – Голос герцога звучал гулко, словно колокол. – Уверен, вы слышали про Влада Цепеша.

Аминин и моргнуть не успел, а Цепеш уже стоял рядом с ним, буквально лицом к лицу. Надворный советник хотел поднять руку, полоснуть врага ножом, но не мог шевельнуться, даже вдохнуть: его парализовала чужая, враждебная и бесконечно злая воля, злая не от ненависти, а от безразличия ко всему живому.

Чуть помедлив, чудовищный Влад Цепеш распахнул рот, который оказался непомерно большим – и к тому же не ртом, а пастью с длинными клыками. В пасть эту со свистом стало всасываться само пространство, разлохмачиваясь о клыки и кровоточа. Остро запахло железом, и Аминин увидел, как по зубам вампира потекло что-то багровое, темное. В следующий миг окровавленная пасть приблизилась к нему вплотную, и он почувствовал необоримый зов небытия. В ушах его загремел голос Пушкина: «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья…» Не в силах сопротивляться, Аминин закрыл глаза. Сердце его охватила мертвая темнота и мертвая тишина – и небытие поглотило его.

Небытие, казалось, длилось вечность, как вдруг его распорол боевой клич. Ослепший, оглохший, почти исчезнувший в межпланетной могиле между Нептуном и Плутоном, Аминин ощутил, как сердце его радостно забилось, – он узнал голос Терентия. В ту же секунду могучая злая воля, державшая его в своих тисках, дрогнула и стала растворяться.

Надворный советник открыл глаза и увидел, что Терентий, как колибри вокруг цветка, порхает вокруг Цепеша, нанося ему множество мгновенных и, видимо, болезненных ударов. Вампир скалился, шипел, как дикий кот, глаза его полыхали желтым огнем, но добраться до амининского помощника он не мог – тот то бросался ему в ноги, то взмывал в высоком прыжке, кувыркаясь в воздухе и уязвляя врага из самых немыслимых положений.

– Терентий, как Настенька? – крикнул Аминин через всю комнату.

– Мертва, – отвечал помощник, ни на секунду не прекращая своего смертоносного танца.

– Ты не успел?!

– Он успел, – неожиданно вмешался его светлость. – Ваш помощник был молодцом и почти увел Анастасию Афанасьевну из дома. Однако Полетика сказала барышне, что и брат ее, и Пушкин убиты. А женщины, вы знаете, так чувствительны при беременности, так впечатлительны. Бедное дитя не выдержало трагической вести и покончило с собой – у нее, как и у вас, был припрятан клинок…

Сердце надворного советника закипело от гнева. Не говоря ни слова, он поднял свой нож и метнул прямо в голову герцогу. Серебряное жало мелькнуло в воздухе, но, стукнувшись о невидимую преграду, с жалобным звяканьем упало на пол.

– Недурной бросок. – Герцог одобрительно похлопал в ладоши. – Однако, как видите, у нас тоже есть козыри в рукаве. Как ни грустно, господин Аминин, вы всего лишь человек, и с нами вам не тягаться.

– Это мы еще посмотрим. – Феликс Васильевич, опершись руками о стол, с силой выбросил ноги вперед, метя в Цепеша, который заслонял ему дорогу к герцогу.

Ноги его ударили в несокрушимую стену – перед ним высился медведь-дворецкий, могучий Игнатий. Заныла потревоженная рана в ноге, но Аминин лишь стиснул зубы.

– С дороги! – взревел он.

Подхватил тяжелый дубовый стул, замахнулся на дворецкого, все еще зажимавшего ладонью кипящую рану на шее. Игнатий быстро отпрыгнул, и стул амининский впустую расколол воздух. Дворецкий рявкнул, как будто собираясь атаковать Аминина, но это был лишь отвлекающий ход. В последний миг оборотень развернулся и нанес сокрушительный удар прямо по Терентию. От удара того отшвырнуло на пару саженей, он со всего маху влепился в стену и без памяти сполз по ней на пол.

Освобожденный от докучных атак Терентия, Цепеш поворотился к надворному советнику и снова взял его в гипнотический плен. Желтые его очи засияли адским огнем и пригвоздили Аминина к месту. Мир снова замерцал в глазах надворного советника и стал медленно гаснуть. Чтобы не потерять сознания, надворный советник прикусил себе губу. Соленый вкус крови привел его в себя, он увидел перед собой темнеющее, безжизненное лицо Влада Цепеша. За спиной вампира, прижав к полу, плющил Терентия огромными кулаками дворецкий Игнатий.

Помощник амининский изнемогал под чудовищной тушей врага, но не сдавался – он огрызался, кусался, царапал противнику морду. Потом, улучив момент, дрогнул и обернулся горностаем. Извернувшись, рванулся прочь, но его держал уже не человек, его держал косматый медведь. Медведь зарычал ужасным рыком, обдав горностая мерзким запахом из пасти. Тот забился, завертелся, впился острыми зубами в мохнатую шерсть, но все попусту: лапы медведя держали его, как демоны держат грешников, как смерть держит человека, – намертво, безнадежно. Горностай дернулся в последний раз – сквозь звон в ушах надворный советник различил, как захрустел его гибкий позвоночник.

– Н-н-н-не-ет, – заскрипел зубами Аминин, – н-не-ет…

Он встряхнулся и, преодолевая нечеловеческую злобную волю, сделал шаг навстречу Цепешу, который не сводил с него желтых своих глаз. Один шаг… потом еще один, и еще. На миг лицо вампира дрогнуло и осыпалось, но в следующее мгновение глаза его полыхнули золотым адским огнем. Кровь в жилах надворного советника вскипела, и он ясно ощутил, что умирает.

Словно сквозь вату услышал он голос герцога:

– Убить обоих!

Лицо вампира вновь оказалось совсем рядом с ним, снова раскрылась ужасная пасть, снова на острейшие зубы пала кровавая тень. Сквозь предсмертную пелену услышал Аминин знакомый голос: «Ни с места, господа!» – и провалился во тьму.