Крепостной человек Измалковых Савелий Ямщиков в этот раз возвращался из города один, без сына, – берег жеребца Сивку, не нагружал сверх меры. Сивку этого он не купил, всякий раз коней покупать – денег на наямишься. Сивку за хорошую мзду одолжил ему богатый сосед Илья Канавин и строго-настрого велел коня не запалить, потому как он, Илья, хозяин крепкий и за собственную лошадь из любого душу вынет.

Савелий знал, что угроза эта не пустая. Канавин мог не только душу, но и все кишки из человека вынуть. Такой уж у него был характер – не то что злой, но железный, непреклонный. Вот потому и не нахлестывал Савелий бойкого Сивку, а лишь подергивал поводья, но не всерьез, самую малость.

Развалившись в санях, думал он о том, что сейчас приедет домой, а там все семейство: жена-старуха, сын-олух и красавица невестка. И пусть она Ваньке-дураку отдана, а рано или поздно все равно его, Савелия, будет.

Так он замечтался, что за всеми этими мыслями почти уснул в санях. Тем более, за лошадь можно было не беспокоиться: Сивка знал дорогу хорошо и к сельцу мог добежать сам, без всяких вожжей. Вот он и бежал – ровно да тягло, а сани словно бы летели над укатанным снегом.

Очнулся Савелий от того, что сани встали на дороге как вкопанные.

– Но, холера, – лениво проговорил он, встряхивая вожжи, – не балуй!

Однако Сивка-холера не торопился снова пускаться вперед, только тихонько призывно ржал. Почуяв недоброе, екнуло у Савелия сердце, забилось сильнее. Крестьянин разлепил заиндевевшие ресницы, поправил сползшую на лоб шапку – и обомлел. На пути перед санями стояли те самые черти, которые обобрали его намедни, – один высокий, в бакенбардах, второй пониже. Правда, в этот раз оба черта были одеты, вот только штаны на них заскорузли от чего-то темного, влажного.

Не веря глазам, Савелий осенил себя крестным знамением. Хотел сотворить молитву, но, как назло, все из головы повылетали, только одна крутилась – молитва Честному Кресту, вполне, впрочем, подходящая к случаю.

– Да воскреснет Бог, – завел он дрожащим козлетоном, – да расточатся врази Его… Тако да погибнут беси…

Увы, молитва не помогла. Бесы не расточились, а только молча и как-то осуждающе глядели на крестьянина. Видя, что делать нечего и Господь ему нынче не помощник, Савелий стал расстегивать полушубок. Пальцы тряслись, не слушались, попадали мимо.

– Не нужно, – морщась, как от боли, сказал высокий черт. – Вылезай…

Спустя минуту сани скрылись за поворотом, увозя обоих чертей. Онемевший от ужаса Ямщиков, крестясь, смотрел им вслед.

По счастью, всей этой картины не видел Илья Канавин: он, верно, был бы сильно уязвлен жестоким и несправедливым обращением с его Сивкой. Помощник амининский так хлестал ни в чем не повинную животину кнутом, словно конскую отбивную хотел из нее сделать.

– Ты уж прости нас, дружок, – уговаривал жеребца Аминин, – придется тебе немножко поднатужиться.

Словно поняв его, Сивка закусил удила и мчался вперед с такой скоростью, будто был не обычной крестьянской лошадью, а призовым рысаком.

Скоро доехали до развилки. Терентий передал вожжи надворному советнику.

– Дальше вы сами, – сказал, – а я к Полетике. Как нога ваша, справитесь?

– Ничего, – улыбнулся Аминин, – уже почти не болит.

– Ну, с Богом!

Терентий спрыгнул с саней, ударился оземь, обернулся горностаем и резво заскакал по белому, как и сам он, снегу. Аминин дернул вожжи.

– Ну, братец, выручай!

Езда по дороге вышла бешеная, мимо неслись поля и перелески. Наконец, когда Аминин подъезжал уже к Черной речке, впереди показались сани, едущие резво, но не так, чтобы нельзя было их обогнать. Кто правил санями, издалека не разглядеть, но сердце Аминина затрепетало, он ударил кнутом и без того изнемогающего Сивку и в короткое время догнал сани. Предчувствие его не обмануло – лошадьми правил Пушкин, и он был в санях один.

– Эй, Александр Сергеевич, – зычно крикнул надворный советник, когда сани его поравнялись с пушкинскими, – благоволите остановиться, мне нужно сказать вам пару слов!

Пушкин покосился на него и улыбнулся белозубой улыбкой, которая так роднила поэта с его предками-эфиопами.

– Не могу, милостивый государь, спешу по делам, – отвечал он и хлестнул лошадей, обходя амининские сани.

Но надворный советник не собирался сдаваться так просто и встряхнул вожжами, бодря Сивку.

– Какие же это у вас дела, – крикнул он, догоняя Пушкина, – не дуэль ли с господином Геккереном?

Пушкин от неожиданности потянул на себя вожжи, кони его замотали головами.

– А вы почему знаете о дуэли? – спросил он с удивлением.

– Я много чего знаю, – отвечал Аминин, ловко направляя свои сани перед пушкинскими. Теперь он ехал по дороге впереди, а Пушкин – следом. – Например, знаю, что гадалка вам предсказала, будто убьет вас белая лошадь или белый человек. А господин Геккерен, как вы могли заметить, хоть и не совсем лошадь, но безусловный блондин.

– Не поминайте при мне этого мерзавца, – с раздражением сказал Пушкин, пытаясь объехать сани надворного советника, – довольно, что его весь высший свет поминает.

Аминин ловко вильнул санями и не дал себя обогнать.

– Вы, кажется, позабыли, что я вас оскорбил и вы задолжали мне дуэль, – продолжал он, постепенно замедляя бег Сивки, так что и сани Пушкина вынуждены были ехать медленнее.

– Ничего я не забыл, – отвечал поэт, – однако я простил вашу наглость и вызова вам не посылал. Неужели вы думаете, что мне весело стреляться? Да что делать? Я имею несчастье быть публичным человеком, а это хуже, чем быть публичной женщиной.

Аминин нахмурился.

– В таком случае я сам посылаю вам вызов, – сказал он.

С этими словами надворный советник сорвал с руки перчатку и, повернувшись назад, ловко швырнул ее в Пушкина.

Александр Сергеевич не менее ловко уклонился, так что перчатка амининская пролетела над ним и без явных последствий упала на заснеженную дорогу.

– Не ловчите, милостивый государь, – крикнул Феликс Васильевич, – вызов был брошен, надобно отвечать.

Пушкин нахмурился, лицо его неприятно исказилось.

– Коли так, я отвечу, – крикнул он с раздражением, – но только после дуэли с д’Антесом! А сейчас с дороги, сударь, вы мне мешаете!

Аминин даже бровью не повел, а Сивка его с легкой рыси и вовсе перешел на шаг.

– Какая же дуэль, Александр Сергеевич, если с вами нет секунданта вашего, Данзаса?

Пушкин хмуро отвечал, что Данзас поехал к Черной речке чуть раньше, чтобы вместе с секундантом д’Антеса подготовить все к поединку. Но откуда все же Аминин узнал про дуэль и про Данзаса? О дуэли должны знать только четверо непосредственных участников: Пушкин, д’Антес да два секунданта.

– А про Геккерена-старшего вы забыли? Ведь это вы ему написали письмо, а не д’Антесу.

– Ах, вот оно что! – Пушкин потемнел. – Значит, это старый мерзавец все вам рассказал?!

– Вовсе нет. Просто я знаю о вас гораздо больше, чем вы сами о себе можете знать. – Аминин потянул за вожжи, останавливая Сивку, следом за ним встали и пушкинские лошади.

Пушкин разъярился, взгляд его потемнел, негритянские губы задрожали.

– Милостивый государь, с дороги! – воскликнул он. – Не искушайте судьбу. При мне заряженные пистолеты, и, если понадобится, я пущу их в ход.

Аминин покачал головой и, убедившись, что его сани надежно перекрыли путь пушкинским, спрыгнул на дорогу. Поскрипывая снегом под ногою, подошел к Пушкину, который бросил вожжи и поднялся в санях во весь рост. Посмотрел на него снизу вверх, сказал невесело:

– Ах, Александр Сергеевич, милый! Если хотите знать вашу судьбу, вам надо не к гадалке обращаться, а к знающим людям.

– Уж не вы ли знающий человек? – спросил Пушкин несколько свысока.

Надворный советник кивнул: именно так, он.

– И что же открыли вам небеса, или карты, или, может быть, астрологические таблицы? – Пушкин немного поостыл и глядел теперь на Аминина не так с гневом, как с интересом.

– Небеса открыли мне, что вы сегодня на дуэли будете смертельно ранены, несколько дней проведете в чудовищных муках и умрете бесславно, оставив жену и детей одних, без поддержки и утешения. А враги ваши скажут о вас, насмехаясь: «Великий был человек, а пропал как заяц».

Пушкин изменился в лице, спрыгнул с саней, шагнул к Аминину.

– Лжете, милостивый государь, – сказал он, – лжете бесстыдно и нагло!

Надворный советник грустно улыбнулся. Нет, он не лжет, и господин Пушкин чувствует это. Впрочем, к чему глубины психологии, у него ведь есть прямые доказательства его правоты. И, не отрывая взора от Пушкина, он начал декламировать:

– Откуда? – прервал Аминина Пушкин, снисходительность во взгляде его сменилась изумлением. – Я не публиковал нигде этих виршей. Откуда они вам известны?

Феликс Васильевич кивнул – все верно. При жизни поэта это стихотворение не выходило, но будет опубликовано после его смерти. Отсюда оно и сделалось известно господину надворному советнику. Ему ведомо и многое из того, о чем не знают даже самые близкие Пушкину люди. Например, он знает о замысле пьесы о Ромуле и Реме, о Беральде Савойском, об Иисусе Христе, точнее сказать, о Понтии Пилате, и много еще о том, чему не сбыться, если Александр Сергеевич не послушает его сейчас и не свернет с гибельного своего пути.

Пушкин слушал его, изумленно открыв глаза. Все же как вышло, что господин надворный советник знает не только дела его, но и планы, и даже мысли?

– Я расскажу вам, – пообещал Аминин, – расскажу все без утайки, но только если вы повернете сани назад и не поедете стреляться с д’Антесом.

Пушкин лишь горько усмехнулся в ответ. Увы, это невозможно. Дуэль – дело чести, он не может не явиться. Правда, если все так, как говорит надворный советник, может быть, попробовать завершить дело миром? И он с какой-то детской надеждой взглянул на Аминина.

Но тот лишь головой покачал. Нет, о примирении и речи быть не может. Те, кто устроил эту дуэль, хотят убить Пушкина, д’Антес – лишь послушное орудие в их руках.

– Ну, так, значит, я пойду и приму свою судьбу, – беспечно сказал Пушкин. – Я дворянин, честь мне дороже жизни, а уклониться от дуэли значит утратить честь навсегда…

Он не успел закончить патетическую свою речь, как надворный советник внезапно и сильно пнул его ногою в колено. Пушкин с криком упал прямо на дорогу.

– Проклятье, – процедил он со стоном, – что вы делаете?!

– Спасаю вам жизнь, – сухо отвечал Аминин. – Со сломанной ногой вы не сможете участвовать в дуэли, придется подождать, пока все заживет. И честь ваша не пострадает, в крайнем случае валите все на меня.

Пушкин поморщился от боли.

– Однако вы изобретательный негодяй, – с каким-то даже восхищением сказал он, с трудом садясь на снегу.

– Изобретательный – да, негодяй – нет, – не моргнув глазом, отвечал надворный советник. – Вы еще скажете мне спасибо. А сейчас давайте-ка помогу вам забраться в сани, и поедем отсюда прочь.

Так они и сделали. Устроив Пушкина в санях поудобнее, Феликс Васильевич взялся за вожжи, и они не торопясь поехали в обратную сторону, прямо в столицу.

– Куда вы меня везете? – спросил Пушкин спустя несколько минут.

– В надежное место, – отвечал Аминин. – Туда, где вас никто не достанет.

– Что за место такое? – осведомился Пушкин.

– Это гостиница рядом с вашим домом, – отвечал надворный советник. – Мы живем там с моим помощником Терентием Хвостовым.

* * *

Тем временем Терентий, о котором вспомнил надворный советник, оказался в куда более сложном положении, чем его господин. Добежав горностаем до дома Полетики, он увидел, что черные оборотни, с которыми он схватился в прошлый раз, не бегают по двору. Это стало для него большим облегчением – ввязываться в новый бой с кровожадными чудовищами он вовсе не горел.

Белый горностай проворно взбежал на сосну, росшую посреди двора, и попытался через окна увидеть, что происходит в доме. Однако двойные шторы повсюду были опущены. Это значило, что придется идти в дом вслепую, без разведки. И сделать это нужно как можно скорее, ведь Полетика в любой миг может убить несчастную Настасью Афанасьевну. Чего, разумеется, никак нельзя допустить – и не только из гуманизма, но и потому, что Измалкова-младшая беременна последним сыном Пушкина.

Горностай скатился с сосны, но не встал на дорожку, где его мог увидеть любой и всякий, а, виляя среди свежих сугробов, незамеченным пробежал к входным дверям. Обнюхал их, чуть поскребся, толкнул лапкой, проверяя на прочность. Двери были тяжелые, из мореного дуба, и к тому же закрыты изнутри. Можно было, конечно, попробовать выбить их, но тогда поднялся бы шум, и Терентия, войди он в дом, встретили бы уже во всеоружии. Может быть, даже натравили на него черных псов-оборотней, а этого ему сейчас хотелось меньше всего.

Еще глупее было бы перекинуться в человека и просто постучать в дверь – его тут знали в лицо и сама хозяйка, и ее прислужники. Скорее всего, встретили бы его не хлебом-солью, а прямым выстрелом в лоб, как с бедным Измалковым. Как это там сказала Полетика: «Мавр сделал свое дело, мавр может умереть?» Ужас какой – Терентий даже поежился. Сам он совершенно не готов был умирать, то есть категорически. Конечно, убить его нелегко, и от ран он восстанавливается очень быстро, но все же, воля ваша, прямой выстрел в голову – это чересчур для бедного горностая. А раз так, то что ему остается? Верно, поискать другой путь в дом, не такой заметный для его обитателей.

По зимнему времени все окна были заперты, значит, искать требовалось дальше и выше. Горностай снова забрался на заснеженную сосну, на самую почти верхушку. Верхние ветви свисали над крышей, не доходя до нее сажени три. Конечно, такое расстояние не смог бы одолеть человек – но не горностай. Не задумавшись ни на секунду, он лихо перемахнул с ветки на крышу. Ветка закачалась, роняя на землю белые хлопья, а он, оглянувшись по сторонам, затрусил к дымоходу.

Спустя пару мгновений Терентий ловко, словно змея, нырнул в трубу и через полминуты был уже в доме. Вылезши из камина, он быстро пробежался по первому этажу – не так надеясь найти барышню, как для очистки совести. Интуиция подсказывала ему, что Настасью Афанасьевну держат на втором этаже, – оттуда и сбежать труднее, и спрятать человека от посторонних глаз там легче.

Так оно и вышло. Обследовав первый этаж, горностай, чья шубка немного запачкалась в золе от пробега по дымоходу, вскарабкался по лестнице на второй. И здесь поиски его увенчались успехом. По счастью, двери в комнаты не запирались, и вторая по счету оказалась той самой, которую он искал.

Горностай осторожно толкнул дверь лапкой. Образовалась небольшая щель, через нее видно было, что происходит внутри. Там сидела незнакомая ему барышня в сиреневом платье, с лицом очень похожим на лицо младшего Измалкова, но только гораздо более нежным и, что греха таить, гораздо более красивым.

Впрочем, барышней называть ее было уже не совсем верно: даже просторное платье не могло скрыть большого живота. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что перед ним – не кто иной, как Настенька Измалкова. Сейчас она сидела в уютном кресле и читала французский роман.

Горностай проскользнул в комнату и, пользуясь тем, что хозяйка ее погружена в чтение, огляделся. Обстановка тут была почти спартанская: уже упомянутое кресло, коричневый кожаный диван, секретер красного дерева, рабочий столик, книжный шкап, зеркало – словом, спрятаться честному человеку негде. Но что сложно для человека, легко для горностая. Терентий безошибочно выбрал секретер и схоронился за ним.

Пока Терентий бежал через комнату, он успел разглядеть название книги, которую читала Настасья Афанасьевна, – «Юлия, или Новая Элоиза». Что-то знакомое, но о чем речь, сходу не припомнишь. И то сказать, не был Терентий знатоком литературы, во всяком случае литературы французской.

Хотя роман, по видимости, был интересный, лицо Измалковой казалось печальным. Она часто поднимала глаза от книги – видно, все отвлекалась на какие-то мысли. Горностай высунулся из-за секретера, пошевелил усиками, понюхал воздух. Верно, скоро тут появится Полетика, так что медлить нельзя и пора обнаружить свое присутствие.

Впрочем, появляться с бухты-барахты будет нехорошо. Увидев перед собой незнакомого зверя, Настенька может испугаться. Женщины, известно, боятся крыс, а заодно с крысами – и прочих остромордых, смешивая их всех в одну неаппетитную кучу. Особенно пугливы дамы, когда они ждут ребенка, – так уж устроена их натура. Именно поэтому Терентий решил не появляться сразу, а прежде предупредить Настеньку, что в комнате она не одна.

Но как же предупредить человека, если не можешь говорить на его языке? Горностай выбрал самый простой способ – начал царапать коготками пол. В этом занятии, конечно, было что-то крысиное, однако нужный эффект оно возымело. Настенька подняла голову от книжки и посмотрела в его сторону. Терентий немедленно высунул мордочку из-за секретера.

– Ой, – сказала Настенька, – кто ты?

Она была удивлена, но как будто совершенно не напугана. Терентий немедленно вылез из-за угла, обмахнулся пушистым белым хвостом и сел, стараясь показать себя с лучшей стороны.

– Горностай! – восхитилась Настенька. – Заинька-горностаинька!

Терентия всегда смешила эта привычка смешивать горностаев с зайцами – ничего ведь общего, кроме созвучия. Но сейчас было не до зоологических деталей. Главное, что пока все шло прекрасно, теперь надо, не спугнув Настасью Афанасьевну, наладить с ней добрые отношения.

Горностай подбежал к барышне и, словно котик, потерся о ее ногу.

– Ах ты, лапушка! – Она протянула руку, чтобы почесать его за ушком.

Это, по мнению Терентия, было уже лишним – все же он не кот и не собака, но чего не вытерпишь в интересах дела. Героически выдержав почесывание, Терентий перешел к следующему этапу своего плана. Осторожно, стараясь не напугать барышню, он взял острыми зубами край сиреневого платья и потянул на себя.

– Что ты? – удивилась Настенька. – Или зовешь меня куда?

Терентий ужасно обрадовался такой понятливости и энергично кивнул.

– Ты понимаешь, что я говорю? – В глазах барышни зажегся настоящий восторг.

Горностай снова кивнул.

– Это какое-то чудо! – воскликнула Настенька. – А можно тебя кое о чем спросить?

Но горностай помотал головой: некогда спрашивать, пора бежать. И он снова схватил ее за край платья и потянул за собой.

– Хочешь, чтобы я вышла из комнаты? – догадалась барышня.

Терентий снова закивал. Настенька покачала головой.

– Увы, мне нельзя. – Она понизила голос. – Я затворница, наружу мне не разрешают. Я должна сидеть в комнате, а коли что понадобится, позвать дворецкого.

Терентий нетерпеливо переминался на месте, махал белым хвостом: ну что за глупости, какой дворецкий, им же надо бежать – сейчас, немедленно. Уж он-то найдет способ отпереть замки, так что пускай Настенька немедленно отправляется за ним, иначе ее ждет неминуемая гибель.

Все это горностай хотел сказать барышне, но в зверином своем облике, увы, не мог. А перекидываться опасно. Правда, если другого выхода не будет…

На стене пробили часы. Терентий вздрогнул – времени не было совсем, того и гляди явится змеюка Полетика. Что ж, придется, видно, нарушить правила безопасности, перекинуться хотя бы на минутку. В человеческом облике он все объяснит барышне, а там уж можно и назад, в горностая. Полетика наверняка думает, что они с господином лежат при смерти в старой избушке в измалковском лесу, так что опасаться ей нечего. Пока он бегал по дому, никого не видел, кроме горничной и пары лакеев: не было тут ни башибузуков в черных масках, ни даже псов-оборотней во дворе. Значит, меры предосторожности не соблюдаются тут слишком уж строго. А бежать между тем надо, и как можно быстрее. Ведь чтобы убить Настеньку, не нужно оборотней, достаточно одной Полетики с заряженным пистолетом.

Настенька увидела, как горностай задрожал мелкой дрожью. В следующий миг в глазах у нее мигнуло и помутилось. Когда картина мира восстановилась, перед ней уже стоял мужчина среднего роста в бекеше и со светлыми усиками на монгольском лице.

Барышня вздрогнула, вжалась в кресло.

– Кто вы? Как сюда попали?!

– Я – Терентий Хвостов, помощник надворного советника Аминина. – Терентий говорил быстро и негромко, чтобы, не дай Бог, кто их не услышал. – Пришел, чтобы вывести вас отсюда.

– Про Аминина я знаю, мне брат про него рассказывал, – несколько растерянно проговорила девушка.

– Вот и прекрасно, – закивал Терентий, – идемте со мной, а не то вас тут убьют.

– Кто убьет, почему? – испугалась Настенька.

– Нет времени объяснять. – Помощник амининский от нетерпения притоптывал ногою. – Бежим скорее!

Но Настенька замотала головой: нет, никуда она не побежит. Она господина Хвостова в первый раз видит, куда же ей с ним бежать, зачем?

– Не куда, а от кого. – Терентий даже охрип от волнения. – Мы сбежим от Полетики, чтобы она вас не убила.

Барышня посмотрела на него в ужасе: как то есть – не убила? Идалия Григорьевна – добрая женщина, она подруга покойной матушки, она ее защищает, спрятала здесь от врагов…

– Да не спрятала, а похитила! – Терентий готов был лопнуть от злости – как же медленно некоторые соображают. – Похитила, чтобы убить!

Настенька улыбнулась недоверчиво. Никто ее не похищал, сама приехала по доброй воле, ее брат сюда привез еще вчера, чтобы защитить от злых людей.

Терентий от ярости завертелся на месте. Брат привез? Вчера еще? Ах, предатель, вот негодяй! Постойте… а кто же тогда оставил царапины на стене лесной избушки? Впрочем, выяснять это некогда: надо не мытьем, так катаньем уговорить барышню бежать. А как уговорить, если она Полетику считает защитницей и доброй женщиной?

– Слушайте, – снова заговорил Терентий, – слушайте меня, Настасья Афанасьевна. Ваша Полетика – интриганка, предательница. Она… она стреляла в вашего брата, прямо у меня на глазах.

Глаза барышни расширились от ужаса. Как – стреляла?

– Из пистолета, пулей, – отвечал Терентий и, не надеясь на сообразительность барышни, изобразил пальцем пистолет. – Бах!

Лицо Настеньки окаменело: не веря услышанному, она глядела на амининского помощника во все глаза. Нет, не может быть… Не может этого быть!

– Говорю вам – правда!

– Но… где же он сейчас?

– Он там, – отвечал Терентий и добавил, запнувшись: – Он… в избушке вашей.

Ах, в каком же дурацком положении он оказался, пытаясь вызволить Настеньку! Не надо было говорить, что в Измалкова стреляли. Но как иначе вытащить ее отсюда? И что сказать, если она спросит, жив ли брат? Признаться ли, что умер уже, что превратился в вурдалака? Нет, этого нельзя, да она и не поверит. А если и поверит, тут же лишится чувств. Погодите, а это идея! Стукнуть барышню по голове, чтобы сознание потеряла, схватить в охапку – и давай Бог ноги… Блестящий план, как он раньше ему в голову не пришел!

Терентий уже шагнул к ней, чтобы привести блестящий план в исполнение, как Настенька вдруг сама сказала:

– Едемте! Туда, к брату, скорее. Он ранен, ему, наверное, нужна помощь.

– Да, да, – пряча глаза, закивал амининский помощник. Ах, будь он проклят со своим обманом, но ведь иначе она не пойдет, придется бить ее, а так не хочется. Она ведь беременна, от удара может пострадать дитя. – Едем скорее!

Он схватил ее за руку, потянул за собой, прикидывая дорогу через дом так, чтобы не встретиться ни с кем из слуг. А если даже встретятся, не велика беда: один удар – и путь свободен.

Но выйти из комнаты они не успели – громче пушечного выстрела, страшнее грома небесного прозвучал от двери знакомый серебряный голосок:

– Куда же это вы, господин Хвостов?

На пороге стояла Полетика, улыбалась во все зубы, смеялась глазами, сквозь Терентия глядела прямо на Настеньку.

– Куда вы, моя милая?

Помощник амининский зарычал звериным рыком, закрывая собой барышню.

– Прочь с дороги!

Он оскалил зубы, лицо его исказилось, казалось, он вырос в два раза и едва ли не под потолок головою поднялся сейчас.

– Прочь, ведьма!

Но Полетика почему-то не испугалась, все так же улыбалась, глядя на них. Ах, сказала, какой же вы грубый, господин Хвостов! Не то что ваш господин, он – совсем другое дело, он умеет найти подход к даме.

Терентий не дослушал серебряный колокольчик, рявкнул по-звериному и шагнул к Полетике, готовый разорвать ее на части. Но хозяйка дома резво отступила в сторону, и на пороге возникли два черных пса с оскаленными мордами и багровыми, как преисподняя, глазами. Они дрожали в боевом задоре, изо ртов их раздалось такое рычание, словно в аду взвыла сразу тысяча бесов.

Терентий, однако, не отступил, но лишь кровожадно улыбнулся.

– Ага, – сказал он, – в прошлый раз мы ведь не договорили. Что ж, господа, продолжим беседу.

И, пробежав по комнате, в фантастическом броске взмыл высоко в воздух…