Следственный пристав Аркадий Филимонович Утицын, сидя в служебном кабинете, терзался сомнениями. Причиною этих сомнений был надворный советник Аминин. Вчера Утицын сгоряча арестовал Аминина и отправил его в камеру, но сегодня по некотором размышлении стал как-то колебаться: верное ли решение он принял?

Для колебаний этих имелись веские причины. Поэтому прежде чем отправиться с докладом к начальству, пристав решил кое-что уточнить. В самом деле, если вдруг он по ошибке арестовал важного человека, простой головомойкой дело не ограничится, могут и в должности понизить. А понижение в должности, для служивого человека и вообще неприятное, в случае Утицына было смерти подобно. Учитывая болезнь сестры, ему и нынешнего жалованья было мало, а с понижением он и вовсе провалился бы в финансовую пропасть.

Нет, до того как отправляться к начальству, следовало самому во всем убедиться. Конечно, кое-кто решил бы, что, арестовав Аминина, Аркадий Филимонович уже сжег за собою мосты. Но так мог думать только человек, в чиновничьих делах неискушенный. Пока что в задержании надворного советника не было особенной дерзости: на случай претензий у пристава имелось достаточно оправданий. Во-первых, заявление крестьянина Ямщикова, опознавшего в московском госте голого, прости Господи, черта, который его ограбил. Во-вторых, Аминин не имел никаких бумаг, подтверждающих его личность. Это все годилось для оправданий перед вышестоящим начальством, пока дело не было оформлено документально. Но вот если бы он, Утицын, дал бы делу законный ход, вот тут он рисковал по-настоящему.

Итак, до того как двигаться дальше, следовало прояснить положение. Рядовой следователь, верно, попытался бы поговорить с Амининым, что называется, по душам – то есть так, как это обычно делают в полицейской части. Но применять к надворному советнику меры устрашения Утицын не мог, а разговор обычный, партикулярный, ни к чему бы не привел, в этом пристав был уверен. Ему известна была манера надворного советника, и он понимал, что ни перехитрить, ни убедить того не получится. Нет, может быть, в глубинах российского Министерства внутренних дел имелись такие доки, которые не только Аминина, но и покойного императора Наполеона могли бы разговорить, но он, Утицын, к таковым никак не принадлежал.

Следственно, сведения об Аминине приходилось добывать косвенным путем, или, как говорил сам Утицын, наискосяк. Конечно, самым очевидным был бы запрос в Московскую судебную палату, но тут имелись свои подводные камни. Во-первых, на то, чтобы послать запрос и получить ответ, потребовалась бы по меньшей мере неделя. Держать столько времени в заключении московского чиновника, не предъявляя ему обвинения, было немыслимо. Предъявление же обвинения давало делу законный ход и отсекало пути назад. Во-вторых, даже полученным из Москвы сведениям нельзя было доверять в полной мере. Что если в Московской судебной палате и впрямь служит какой-то Аминин? Утицын отпустит его, а позже окажется, что это не тот Аминин, а фальшивый, только лишь называемый Амининым, в то время как настоящий Аминин лежит себе где-нибудь в озере, подо льдом, чтобы, как принято у всех честных утопленников, всплыть по наступлении весны.

Нет, действовать надо было тоньше. Вернее всего бы, конечно, расспросить господ из высшего света, всех этих графов и князей – уж они-то наверняка знают, кто таков Аминин и существует ли он на самом деле. К сожалению, Утицын такой возможности не имел: положение его было слишком незаметным, чтобы действовать частным образом, а давать делу законный ход он не хотел по известным уже причинам.

Что же оставалось в подобных обстоятельствах? Как безопасно пройти между Сциллой следственной ошибки и Харибдой служебной необходимости? Сидя в кабинете, Утицын перебирал разные хитрые способы, как вдруг взгляд его упал на вчерашний нумер «Северной пчелы», забытый на столе. Словно луч солнца озарил Аркадия Филимоновича: Делягин – вот кто его выручит! Журналист всюду бывает, всех знает, у него везде связи, и если уж он не выяснит, кто таков Аминин, то и никто.

Конечно, сам Утицын терпеть не мог Делягина, как, впрочем, и всю репортерскую братию. На его вкус, это всё были люди бесстыжие, подлые, которым лишь бы отыскать чего жареного для почтеннейшей публики, а там хоть трава не расти. С другой стороны, в интересах дела можно ведь и забыть о личной неприязни. В том, что сам Делягин с радостью поможет приставу в обмен на небольшие, но вполне законные услуги, Аркадий Филимонович не сомневался. Несмотря на крайне натянутые отношения между ними, журналист при всяком удобном случае мозолил приставу глаза, надеясь выжать из него хоть что-нибудь интересное. Что ж, нынче ему есть что предложить Делягину – при условии, конечно, что тот сам ему поможет. Осталось только послать за репортером нижнего чина…

– Надворный советник Аминин? – переспросил Делягин, развалясь в кресле перед Утицыным (пристав нахмурился, но ничего не сказал: потерпим нахала, лишь бы толк от него был). – Как же, прекрасно знаю! Между нами, большой любитель всяческих хитростей. Он даже меня хотел ввести в заблуждение. Говорил, что ничего не знает о деле Измалковой, а сам этим делом как раз и занимался. Вы, верно, не знаете, а при нем есть еще помощник, Терентий Хвостов, чрезвычайно хитрая, я вам скажу, протобестия…

– Я знаю Хвостова, – перебил его следственный пристав. Ему неприятно было слышать имя амининского помощника, которого он упустил, когда арестовывал его хозяина. И в самом деле протобестия: только что был – и вот уже нет, как корова языком слизнула. – Я знаю Хвостова, но он меня не интересует. Я вот о чем хотел вас спросить: можете ли вы быстро выяснить, действительно ли надворный советник Аминин – то самое лицо, за которое он себя выдает?

При этих словах глазки репортера хитро сощурились, а носик задергался туда и сюда, словно вынюхивая что-то. Он по-свойски погрозил Утицыну пальцем.

– Ага, – молвил он, – и у вас тоже сомнение?! Скажу по чести, он мне сразу не понравился. Боже мой, надворный советник, шуба из горностая – что за глупости?! Шубу любой прохвост может надеть – это не сделает его порядочным человеком.

Тут журналист внезапно понизил голос:

– Так вот что я вам скажу – тут определенно дело нечисто.

– А именно?

Делягин оглянулся на дверь и проговорил драматическим шепотом:

– Он не Аминин!

Пристав слегка нахмурился.

– Та-ак, – протянул он, – и откуда же вам это известно?

Делягин отвечал, что есть у него один знакомый барон из общества, Орест Федорович фон Герздорф. Так вот, означенный барон утверждает, что никаких таких Амининых в природе не существует. Нет их в Общем гербовнике Российской империи, да и вообще нигде. Есть только Аминовы, но род этот пресекся еще в восемнадцатом веке.

– Но, может быть, у него выслуженное дворянство, – предположил Утицын, – а сам он из разночинцев?

– Для чего же, в таком случае, он ведет себя как столбовой дворянин? – поднял брови Делягин. – Нет, уж поверьте старой репортерской ищейке, этот Аминин – не Аминин никакой, и вообще никто. А коли не верите, вызовите на допрос барона Герздорфа, он все вам расскажет как на духу.

Пристав с тоской подумал, что только ему не хватало баронов вызывать. Да и на каком основании он его вызовет – в качестве, что ли, свидетеля по делу? Но на балу Герздорф, кажется, не был, а даже если и был – при чем тут надворный советник Аминин? Нет, нужно что-то иное, более, что ли, обтекаемое…

И тут в голову ему пришла блестящая идея. Ради такой идеи пришлось сменить даже выражение лица и общий тон разговора, который, будем откровенны, велся Аркадием Филимоновичем все-таки несколько свысока.

– Сергей Александрович, – Утицын слегка прокашлялся, – Сергей Александрович, у меня к вам будет такой вопрос. Не могли бы вы, используя ваши связи в обществе, узнать наверное – кто-нибудь видел этого Аминина до того, как он появился у нас в столице? Ведь в высшем свете много господ, которые живут на оба города – и в Москве, и в Санкт-Петербурге. И уж конечно должны быть такие, кто знает, точно ли надворный советник Аминин тот, за кого себя выдает.

– А вы отчего сами не спросите? – прищурился репортер. – Он ведь со вчерашнего дня сидит у вас на съезжей.

Утицын был ошеломлен: а это-то откуда известно господину журналисту?

Делягин усмехнулся снисходительно и развалился в кресле уже совершенно по-хозяйски. Откуда известно? Да ведь это ремесло его такое – всё про всех знать. Вот он и знает всё или по крайней мере многое.

Аркадий Филимонович мысленно чертыхнулся, но досады своей не показал.

– А кто еще знает, что он в камере?

Делягин задумался на секунду.

– Кроме меня? Да пожалуй, что и никто, – отвечал он. – Во всяком случае, ни братия наша репортерская, ни уж подавно в свете никому не известно.

– Ну, так я прошу вас держать это дело в тайне – во всяком случае, пока мы не разберемся, – сказал Утицын голосом почти искательным, как будто это он был репортер, а Делягин – пристав.

Сергей Александрович всплеснул руками. Ну разумеется, какой может быть разговор. Он будет нем как рыба, слово чести!

Пристав тут подумал, что у любой, даже самой мелкой, рыбы чести побольше, чем у господина журналиста, но говорить этого, конечно, не стал.

– Раз так, я убедительно прошу вас разузнать поточнее о том, кто таков этот Аминин и с какой целью явился в столицу, – сказал он самым дружеским тоном.

Репортер заулыбался, польщенный доверием пристава.

– Разумеется, – воскликнул он, – само собой. Как я могу вам отказать, ведь мы же с вами друзья! Я сегодня же все узнаю и доложу наиточнейшие сведения о господине надворном советнике, даже если это будет переодетый голландский король.

Аркадий Филимонович улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла не слишком уж кислой, и под предлогом срочных дел выпроводил Делягина из кабинета.

Что ж, подождать придется совсем немного. Утицын не сомневался, что журналист все узнает и доложит ему нынче же – в крайнем случае завтра с утра.

Однако едва Делягин покинул полицейский участок, как события стали разворачиваться с небывалой скоростью и, увы, совсем не в том направлении, которого ждал пристав.

Спустя пару минут после того, как дверь кабинета закрылась за репортером, в нее постучали. Не успел Утицын ответить, как дверь распахнулась, и на пороге возник одутловатый человек в поношенной шубе и порыжевшем цилиндре «дорсей».

– А! Вот он! – закричал незнакомец, бросая на стол свой цилиндр и раскрывая объятия. – Вот он, негодник, скрылся от всего света и сидит, как столпник и анахорет! Постой же, я тебе прочищу мозги! Будешь знать, как прятаться от лучших друзей!

– С кем имею че… – начал было ошеломленный Аркадий Филимонович, но незваный гость не дал ему докончить, сгреб за грудки и поднял со стула.

– Один безе! – закричал он и, действительно, влепил в щеку Утицыну поцелуй. – Мало тебе? Так вот же еще, получай!

Губы незнакомца с маху впились в другую щеку пристава. И хотя тот захотел увернуться, но незнакомец держал его чрезвычайно крепко. Вследствие этого Утицын был награжден еще одним поцелуем – мокрым и, на его взгляд, весьма противным.

– Ну что, довольно с тебя?! – закричал человек. – Узнал, наконец, канцелярская ты крыса, узнал наперсника детских лет, лучшего друга, да что друга – брата, любящего тебя больше жизни Михаила Щербачева?!

– Какой еще Щербачев? – взревел пристав. – Что здесь, черт побери, творится такое?!

В этот миг в кабинет легкой стопой в своей неизменной бекеше и овчинной шапке вошел амининский помощник Терентий Хвостов. Светлые усики его боевито топорщились, калмыцкие глаза смотрели хитро.

– Вот, господин пристав, – сказал он, – изволите видеть, привез вам паспорт его высокоблагородия господина Аминина.

Одутловатый человек с изумлением поглядел сначала на Хвостова, а потом и на Утицына.

– Господин пристав? Вы, верно, шутите! Разве это не товарищ моих детских забав князь Бигилдеев? Ты ли это, дорогой Абусалих?! Не держи меня в сомнениях, признайся, что это ты!

– Это не я, – отвечал Утицын, с отвращением отклеивая от себя руки господина Щербачева. – И будьте любезны, объясните, что вы тут делаете?

Незваный гость немедленно переменился в лице и вид приобрел чрезвычайно внушительный.

– Позвольте представиться, – приосанившись и с необыкновенным достоинством заявил он, – помещик Михаил Андреев сын Щербачев к вашим услугам. Теперь я ясно вижу, что вы не князь Бигилдеев: разрез глаз совсем не тот, да и постановка голоса иная. Князь говорил высоким тенором, вы же скорее склонны к баритону. Впрочем, я могу ошибаться. Вот если бы вы спели какую-нибудь арию, или хотя бы народную песню, я бы уж мог сказать наверняка, что вы точно не Бигилдеев, а что-то совершенно иное.

И тут, к ужасу пристава, помещик Щербачев, откашлявшись, голосом, не лишенным приятности, сам запел, призывно глядя ему в глаза:

Здесь он прервался и посмотрел на пристава вопросительно.

– Ну, что же вы, милостивый государь? Почему не поете? Подхватывайте, давайте вместе!

И снова заголосил:

Тут он неожиданно прервался.

– Однако я вижу, вы сегодня не в голосе или просто манкируете моим благорасположением, – сказал он с обидой. – Что ж, когда так, не будем мучить друг друга и расстанемся. Засим, как говорят в Париже, орэвуар и адью[24]!

Поклонившись и сделав ножкою изящный пируэт, помещик Щербачев напялил свой цилиндр и направился к выходу. Но здесь его остановил Терентий.

– А паспорта? – сказал он многозначительно.

– Ах да, паспорта! – воскликнул Щербачев. – Совсем забыл!

Он сунул руку в шубу и, извлекши два паспорта, протянул их Терентию. Потом повернулся к приставу, сказал доверительно:

– Веришь ли, дружище Абусалих, память стала как решето. Ничего не держится в голове, все валится наружу. В такой голове хорошо макароны откидывать.

И весело засмеялся собственной шутке.

– Я уже имел удовольствие сообщить вам, что никакой я не Абусалих и не Бигилдеев, – с трудом сдерживаясь, отвечал Аркадий Филимонович, потом перевел взгляд на Терентия. – Милостивый государь, не соизволите ли вы объяснить, что тут происходит?

– Соизволю, – отвечал Терентий со своей всегдашней развязностью. – Я, как вы, конечно, помните, не кто иной, как помощник надворного советника Аминина Терентий Хвостов. Вы требовали от нас с моим хозяином документы, удостоверяющие личность. Однако документов мы вам представить не могли, из-за чего вы сунули Феликса Васильевича на съезжую. Вы, верно, спросите, почему мы вам не дали паспорта сразу, не так ли?

Утицын, сдерживаясь, хмуро глядел на Хвостова.

– Загадка разрешается просто – мы забыли их у здешнего помещика Щербачева, у которого имели удовольствие гостить.

– Подтверждаю все вышесказанное, – неожиданно влез Щербачев.

– Мы их выложили из карманов, – продолжал Терентий, – а когда покидали гостеприимный дом Михаила Андреевича, забыли взять с собой.

– Зачем же вы их выкладывали? – с подозрением спросил Утицын.

– Они попали в снег, и надо было их просушить, – отвечал Терентий.

– Подтверждаю безоговорочно, – снова громогласно заявил Щербачев.

Утицын взял паспорта Аминина и Хвостова, стал их просматривать. Они, действительно, были еще сыроваты, вероятно так до конца и не высохли. Но что-то его все-таки смущало…

– Нет! – вдруг страшным голосом закричал Щербачев. – Нет, нет и нет!

Пристав вздрогнул от неожиданного крика и поднял на него глаза.

– Что – нет? – хмуро переспросил он.

– Нет, я все-таки не могу поверить, что вы не князь Бигилдеев! У вас совершенно та же форма носа, и кисти рук безусловно бигилдеевские. Если даже вы не сам Абусалих, вы наверняка его близкий родственник – двоюродный брат или дядюшка. А коли так, вы мне ближе родной матери. Позвольте же заключить вас в родственные объятия, вы просто не представляете, как много для меня значит все ваше семейство!

С этими словами он бросился на Аркадия Филимоновича и после небольшой борьбы заключил-таки его в объятия.

– Погляди же на него, Терентий, – воскликнул он, – ведь это истинный Абусалих! Одно лицо, слово чести, одно лицо!

И напечатлел прямо на носу пристава новый жаркий поцелуй.

Оттолкнув наконец от себя Щербачева, пришедший в неистовство Утицын бросил паспорта на стол и закричал, указывая пальцем на дверь:

– Вон отсюда! Вон!

– А как же господин Аминин? – вкрадчиво спросил Терентий.

– Забирайте вашего Аминина и отправляйтесь ко всем чертям! – отвечал пристав, нервы которого были ужасно расшатаны последними событиями.

Спустя пятнадцать минут надворный советник вышел из своего узилища на улицу. Тут он увидел Терентия, который мерил шагами узкую заснеженную тропинку, и господина Щербачева, в своей шубе и цилиндре стоявшего совершенно неподвижно, словно памятник Петру Первому.

– А, господин артист, – приветливо сказал Феликс Васильевич, – рад вас видеть!

Щербачев вежливо приподнял цилиндр и сказал, что он, со своей стороны, счастлив узнать, что господин Аминин в добром здравии. К великому сожалению, он не может насладиться вполне его обществом, поскольку его, Щербачева, ждут срочные дела. Тем не менее он приглашает и самого надворного советника, и его помощника посетить Александринский театр, чтобы посмотреть комедию господина Гоголя «Ревизор», где он, Щербачев, исполняет небольшую, но чрезвычайно важную роль трактирного слуги.

– Засим имею честь кланяться вашему высокоблагородию, – сказал он и, обменявшись с Амининым сердечным рукопожатием, отбыл в неизвестном направлении.

– Зачем ты приволок актера? – спросил Феликс Васильевич с некоторым недоумением.

– Он был нашим свидетелем, – отвечал Терентий и в двух словах объяснил господину комбинацию, благодаря которой надворный советник вышел на свободу.

– Ловко, – одобрил Аминин, но тут же и добавил с легким упреком: – Однако ты не слишком торопился меня выручать.

– Фальшивые документы в одночасье не делаются, – резонно заметил помощник. – Да и господина Щербачева я отыскал не сразу. Некоторого труда стоило также заставить его изобразить помещика, у которого мы якобы забыли свои документы.

– Сколько ты ему заплатил? – осведомился Аминин.

– Пятьдесят рублей.

– Неслыханная щедрость, – усмехнулся надворный советник, который хорошо знал некоторую скаредность своего помощника.

– Вообще-то, я предложил ему рубль, на мой взгляд – вполне пристойное вознаграждение, – заявил Терентий. – Но он не оценил моей щедрости и потребовал сто, упирая на то, что подвергает свою жизнь немыслимой опасности. В конце концов сошлись на пятидесяти.

– Откуда же ты взял столько денег?

– Вскрыл одну ювелирную лавку, – небрежно отвечал помощник.

Аминин покачал головой: неужели Терентий не знает, что красть нехорошо? Терентий отвечал, что все он знает, но воровство в их обстоятельствах – единственный честный способ раздобыть денег на жизнь.

Разговаривая так, они неторопливо шли по улице. Со стороны казалось, что они просто гуляют, как будто бы не имея определенной цели. Ветер веял над головой, вздымая в воздух тучи снежинок, которые опускались на шубу надворного советника, несколько потускневшую от пережитых невзгод.

– Куда мы идем? – наконец не выдержал Терентий.

Феликс Васильевич отвечал, что идут они не куда, а откуда – точнее сказать, стараются отойти подальше от съезжей, пока Утицын не опомнился и не послал за ними погоню. Поддельные паспорта наверняка должны были вызвать у него некоторые сомнения.

– Они и вызвали, – отвечал Терентий. – Я этого ждал и именно на этот случай взял с собой Щербачева. Он так заморочил голову господину следственному приставу и в такое вверг его неистовство, что тот уже и не помышлял ни о чем, кроме как побыстрее избавиться от нашего скромного общества.

– Хитро, – кивнул Аминин. – Правду сказать, я тоже не сидел в тюрьме сложа руки. Меня там пытались убить, так что пришлось раскрыть целый заговор.

– Заговор – это прекрасно, люблю заговоры! – воскликнул Терентий и от удовольствия потер руки. – Так что же вы узнали?

– Я узнал, кто и по чьему приказу удушил несчастного Измалкова. Разумеется, жена его, покойная Анна Тимофеевна, здесь вовсе ни при чем.

– А кто при чем?

– Убийца – некий Козюля, который захотел уничтожить и меня, но тут ему повезло меньше, чем с Измалковым. Я взял его в оборот, и он заявил, что руководил им тюремщик по фамилии Балясный. Сегодня утром я имел разговор с господином Балясным. Тот так был напуган тем, что я все расскажу начальству о его грязных делишках, что немедленно признался во всем, а именно, что его самого наняли некие благородные господа.

Терентий нахмурился: что за господа? Аминин пожал плечами – этого он сказать не может. Этого не знает и сам Балясный, он говорил только, что главным у них какой-то альбинос, имени которого ему не сказали, но который просил звать себя его милостью.

К слову, в камере надворный советник встретил того самого бородатого карлу, который взялся везти их с Терентием в Царское Село, а потом загадочно пропал посреди дороги. Поговорить по душам, увы, не удалось: карла решил натравить на Аминина сокамерников, а когда дело не выгорело, умолил тюремщика забрать его из камеры.

– И тот забрал? – недоверчиво спросил помощник.

Надворный советник кивнул: забрал. Вернее всего, карла принадлежит к той же компании, что и его милость, таинственный заговорщик-альбинос. Скорее всего, сюда же нужно отнести и псов-оборотней госпожи Полетики, и медведя-дворецкого Измалковых, да и, чем черт не шутит, самого Измалкова-младшего.

– Не шутит, – перебил его Терентий. – Черт никогда не шутит, а в нашем случае и подавно. Полагаю, к этому дикому товариществу можно смело присовокупить и Георгия Афанасьевича.

И он рассказал, как спугнул молодого человека, когда тот хотел увезти невесть куда Пушкина.

– Пушкина? – нахмурился Аминин. – Это странно. Зачем бы им Пушкин?

– А мы им зачем? – резонно вопросил Терентий.

Надворный советник хмыкнул и некоторое время молчал, идя по тротуару, по которому ветер гнал снежную крупу. Глаза его были устремлены куда-то вперед, в пустоту. Наконец он взглянул на Терентия.

– Ты-то сам что думаешь обо всей этой истории?

– То же самое, что и вы.

Феликс Васильевич усмехнулся.

– Ну, хорошо, а что думаю я?

По губам помощника скользнула самодовольная улыбка. Как говорил один знакомый математик, тут вам не бином Ньютона. Если приглядеться к суете их врагов, становится ясно, что все это разбойное товарищество интригует не только против них, но и против Пушкина. Случайно ли это совпадение? Едва ли…

– Да, неслучайно, – перебил его Аминин. – Я полагаю, враги уже знают о нашей с тобой тайной миссии.

– Нет, это совершенно невозможно, – решительно заявил помощник.

Господин поглядел на него иронически. Кое-кто считает, что и они с Терентием невозможны. Однако сведения об их миссии все же могли каким-то образом добраться до Петербурга и…

– И что? – перебил его Терентий. – Тут организовался отряд нечисти, которая ставит нам палки в колеса?

Феликс Васильевич улыбнулся: как ни дико, но, похоже, именно так и обстоит дело. И если это действительно так, то задание их серьезно усложняется. Возможно, придется даже предпринять некоторые срочные шаги.

– Какие еще шаги? – Терентий глядел на господина настороженно. – Какие такие шаги нужно нам предпринять?

Во-первых, надо сменить место жительства. Во-вторых, они больше не могут действовать открыто, то есть придется сменить и внешность. И наконец, необходимо куда-то увезти Пушкина.

– Увезти Пушкина? – изумился помощник. – Куда же его увезешь? Взрослый человек, камер-юнкер, знаменитый поэт. Как его увезти, если он сам не захочет?

Надворный советник пожал плечами: надо, чтобы захотел. Нужно убедить его, а иначе Пушкина увезут другие, и уж точно против его воли. Один раз Терентий спугнул Измалкова, но тот, конечно, явится снова – тем более, Александр Сергеевич ему доверяет…

– Легок на помине, – перебил его помощник.

Надворный советник поднял брови: о чем это он?

– Об Измалкове, – уточнил Терентий. – Вон из-за угла смотрит.

И действительно, из-за ближайшего дома выглядывала напуганная физиономия Георгия Афанасьевича. Только была она в этот раз не румяная, как обычно, а пасмурная и почти сливалась с серым каменным фасадом.

– Шпионит за нами? – предположил Терентий.

Однако Измалков, увидев, что его заметили, не попытался скрыться, а, напротив, стал делать руками какие-то знаки и корчить отчаянные рожи.

– Похоже, хочет поговорить, но боится, – заметил помощник. – Может быть, за нами следят, и он это знает?

– Тогда идем к нему сами, но не торопясь, словно прогуливаемся, – решил надворный советник.

И они непринужденно двинулись в сторону Георгия Афанасьевича. Но, дойдя до угла, увидели, что Измалкова там уже нет, – тот маячил у арки саженях в двадцати. Делать было нечего, и они двинулись дальше.

Поняв, что надворный советник с помощником следуют за ним, молодой человек нырнул прямо в арку, как щука в прорубь.

– Не заманивает ли он нас? – насторожился Терентий.

– Если так, он делает это весьма неловко. Впрочем, что бы там ни было, будь начеку. Я зайду в арку, а ты смотри по сторонам. И если со мной что случится, придешь на помощь.

Терентий кивнул, усики его встопорщились, и все лицо приняло непреклонный и решительный вид.

Секунду помедлив, Аминин шагнул в арку. Она оказалась длинной, глубокой, свет снаружи сюда почти не достигал, и после белой заснеженной улицы могло почудиться, что здесь совсем темно. Надворный советник оглянулся, ища Измалкова, но темнота вдруг вздрогнула и затрепетала. Чья-то рука легла на плечо Аминина, а другая крепко зажала ему рот.

– Тс-с-с, – прошелестел тихий голос, – ни слова.

Надворный советник кивнул, показывая, что все понял. Глаза постепенно привыкали к темноте. Он различил в тяжелом полумраке таинственную фигуру, стоявшую совсем рядом. Лица было не разглядеть, лишь поблескивали желтоватым блеском глаза. Постояв несколько секунд, словно прислушивался к чему-то, человек убрал руку от Аминина.

– Я – Георгий Измалков, – сказал он так же тихо, – сын Анны Тимофеевны и Афанасия Ивановича.

Аминин снова кивнул, давая понять, что узнал молодого человека.

– В прошлый раз я ушел, не прощаясь. Прошу извинить, но это не от моей прихоти зависело.

– От чьей же? – с неожиданным любопытством спросил Феликс Васильевич. – От чьей прихоти это зависело?

Измалков блеснул в темноте золотыми, как у больного печенью, глазами.

– Там, снаружи, – ваш помощник?

– Да, – кивнул Аминин.

– Вы ему полностью доверяете?

– Как самому себе.

– В таком случае пусть подойдет к нам. Стоя на улице, он привлекает внимание.

Как ни удивительно, в этот раз Георгий Афанасьевич совершенно не заикался. Надворный советник негромко свистнул, и спустя несколько секунд в подворотню занырнул Терентий.

– А, – сказал он деловито, – Георгий Афанасьевич. Позвольте полюбопытствовать, что у вас с шеей?

Своим острым глазом он разглядел в полутьме что-то такое, чего не видел Аминин. Молодой человек вздрогнул и непроизвольно потер горло с левой стороны.

– Так, ничего, – проговорил он торопливо, – порезался, когда брился.

– Это всегда так бывает, когда бреешься сам, – назидательно заметил Терентий. – Поэтому лучше довериться цирюльнику. Если вас поцарапает цирюльник, можно, во-первых, поколотить его, во-вторых, сделать у него же модную прическу, причем совершенно бесплатно.

– Итак, – перебил помощника Аминин, – что вы хотели нам сказать?

В полутьме было видно, что Измалков покусывает губы, как бы не решаясь продолжать дальше. Мало-помалу он все-таки собрался с силами и поднял глаза на Аминина – даже в полутьме можно было разглядеть царившее в них отчаяние.

– Известно ли вам, господа, что мертва не только моя матушка, но и мой отец?

Аминин и Терентий обменялись быстрыми как молния взглядами.

– Как это случилось? – спросил надворный советник, не отвечая на вопрос прямо.

Измалков отвечал, что пристав полагает, будто отец его сам повесился в камере в приступе безумия. Но по его мнению, отец не кончал жизнь самоубийством, а, скорее всего, был убит в тюрьме.

– Убит? Но для чего?

– Думаю, чтобы замести следы истинных убийц моей матери, – отвечал тот, помедлив самую малость.

– Так вы полагаете, что это не он убил Анну Тимофеевну?

Измалков обреченно покачал головой – он не может знать точно. Скорее всего, ножом матушку ударил именно отец. Однако убийство он совершил в явном помрачении ума и, наверное, был чьим-то орудием. Более того, по мнению Измалкова-младшего, отец хотел убить кого-то другого, но попал в Анну Тимофеевну.

– И кого же другого хотел он убить? – В полутьме под низкими сводами Аминин похож был на каменную статую Командора.

Георгий Афанасьевич зябко передернул плечами.

– Я не знаю, – сказал он обреченно.

На миг какая-то тень заслонила выход из арки, но тут же пропала. Надворный советник несколько секунд глядел на молодого человека молча, потом произнес медленно и страшно:

– Нет, вы все знаете. Вы должны знать.

Измалков-младший задрожал, это было видно даже в полутьме.

– Прошу вас, – сказал он с мольбой, – не мучайте меня, не заставляйте…

Голос его прервался. Несколько секунд стояло ледяное молчание. Феликс Васильевич физически почувствовал, как шевелится тьма в подворотне, словно кто-то страшный возник рядом с ними.

– Мы вот как поступим, – сказал он неожиданно мягко. – Разговор нам предстоит долгий, а здесь довольно зябко. Вы ведь наверняка знаете, где мы живем?

Георгий Афанасьевич стыдливо кивнул: в нумерах возле дома Пушкина на Мойке.

– Я так и думал, что он шпионит, – торжествующе заявил Терентий.

– Это неважно, – перебил помощника Аминин. – По всей видимости, Георгий Афанасьевич подозревает, что за нами следят?

Измалков покачал головой: он не просто подозревает, он уверен.

Надворный советник кивнул – очень хорошо. Сейчас он даст господину Измалкову ключ от их нумера, и тот пойдет в гостиницу. Затем зайдет в их комнату и запрется изнутри…

– Вы позволяете мне войти в ваш нумер? – перебил его Измалков.

Аминин посмотрел на него с легким удивлением: разумеется, ведь он дает ему ключ.

– Я просто хотел, чтобы вы это сказали, – проговорил сконфуженный юноша.

Надворный советник только плечами пожал. Итак, господин Измалков войдет в их с Терентием нумер. Они же тем временем сделают круг по городу, чтобы отвлечь шпионов, аще таковые на самом деле имеются. Чуть позже они тоже вернутся в нумера, и он, Аминин, постучит условным стуком, вот так: надворный советник прохлопал ладонями несложный сигнал. После этого Георгий Афанасьевич откроет им дверь и впустит внутрь. И уж тогда они поговорят, ни на что не отвлекаясь.