Тем временем преданный закону человеколюбец Аминин действительно сидел на съезжей, то есть в камере предварительного заключения при полицейской части. Сюда отправил его суровый Утицын после того, как Савелий Ямщиков опознал в нем злокозненного черта, который несколько дней назад обобрал его буквально до нитки.

Все амининские попытки убедить Аркадия Филимоновича в своей невиновности ни к чему не привели. Пристав начал смотреть на надворного советника косо, еще когда тот сказал, что из морга пропало тело Анны Тимофеевны. А уж когда явился Ямщиков со своими обвинениями, подозрения пристава только укрепились. Не остановил его даже пиетет, который с самого начала испытывал он к надворному советнику Аминину.

Конечно, можно было сказать, что глупый крестьянин ошибся, что не может судейский развлекаться, грабя крепостных, – да, собственно, так Феликс Васильевич и заявил. Но тут вылезла одна неприятная закавыка: Аминин не смог представить документов, подтверждающих его службу в Московской судебной палате. Более того, он и вовсе не смог представить никаких документов, подтверждающих его личность, – как, кстати, и помощник его Терентий Хвостов.

По счастью, едва только началась неразбериха и выяснение личности, Терентий, прикрытый могучей фигурой надворного советника, благополучно скрылся от карающей длани правосудия, каковой неожиданно для себя сделался следственный пристав Утицын, в другое время человек тихий и покладистый.

– Пригляди за Пушкиным, – шепнул Аминин Терентию напоследок, и помощник растворился в воздухе.

Самого же Аминина взяли под белые его аристократические руки и препроводили в камеру.

Место это оказалось чрезвычайно неприятным: большая, сырая и дурно пахнущая комната с лавками для сна, в углу рядом с дверью – ведро для естественных надобностей. Впрочем, это все было бы еще полбеды, но в той же камере сидело человек пять разного рода мазуриков и шаромыжников. Публика это была опасная и лихая, и, в отличие от надворного советника, разряженная в самые живописные лохмотья. Появление в камере хорошо одетого господина в горностаевой шубе и явно из дворян произвело впечатление артиллерийского ядра, случайно упавшего в болото, – все обитатели камеры немедленно расползлись по углам и затихли, исподтишка поглядывая на вновь прибывшего.

Надворный же советник тем временем как ни в чем не бывало уселся на свободную лавку и стал меланхолически глядеть на улицу сквозь грязное зарешеченное окно. Оставалось только благодарить судьбу, что у него не отобрали шубу: хотя в убогом этом узилище и должны были топить, но холод тут стоял преизрядный. Причиною было нечеловеческое изобилие в камере дыр и щелей – через них снаружи не только проникал холодный воздух, но даже и крысы с усами такими длинными, словно не от штатских грызунов они произошли, а прямо от гусар или уланов.

Если бы сокамерники надворного советника отложили в сторону привычные тюремные дела и прислушались, они бы услышали, как тот чуть слышно напевает себе под нос необыкновенно грустную песню:

– Заинька-горностаинька… некуда заиньке выскочить. Кругом всё заборы высокие, а у заиньки ножки коротенькие…

И так пел снова и снова, не двигаясь дальше, как будто этими несколькими словами вся песня и исчерпывалась. Если бы тут вдруг каким-то чудом оказался покойный Кирша Данилов, Михаил Чулков или другой какой собиратель русского фольклора, он непременно бы напомнил Аминину, что у песенки этой есть еще и бодрое продолжение:

Впрочем, может быть, Аминин и знал продолжение, но по какой-то причине не хотел его петь.

– Заинька, – меланхолично напевал он, – горностаинька… Некуда заиньке выскочить…

Тихая тюремная медитация продолжалась с четверть часа, пока, наконец, самый храбрый из шаромыжников, верзила по кличке Вареный со стесанным наискось лбом и звериной харей, не подошел поближе к Феликсу Васильевичу и не спросил от имени всей камеры, слегка пресмыкаясь перед вышестоящим:

– Ты, вашбродь, по какому делу сюда будешь? По политическому али как?

– По ошибке, – кратко отвечал Аминин.

Ответ этот, однако, не удовлетворил благородное собрание мазуриков и шаромыжников.

– Тута все по ошибке, – солидно заметил беглый крестьянин Захар Матвеев, чей патриархальный облик гармонично завершали зипун и начавшая седеть борода. – Антиресно бы знать, по какому именно делу ошибка: политическому али как?

– По ошибке, – спокойно повторил надворный советник.

Его товарищи по несчастью решили, что такой ответ должен означать именно «али как». Это было понятно: политический себя скрывать не станет, да и зачем ему скрываться от добрых людей? Он, напротив, станет говорить пламенные речи о самодержавии, клеймить сатрапов и лично его императорское величество Николая Первого. А вот тот, другой который, – он как раз болтать языком просто так не будет. У них, которые другие, совсем иная замашка: их главная идея в том, что деньги любят тишину. Верно, посаженный к ним добрый человек сделал что-то, для государства чувствительное, – то ли казну опустошил, то ли барашка в бумажке взял, а с начальством не поделился. Надо думать, именно за это и пострадал их новый сотоварищ, ну или, может, еще за что-нибудь из того же рода – да мало ли дел, по которым его благородие может в тюрьму сесть!

Поняв, что новый сокамерник им не опасен, ибо склонен к задумчивости и меланхолии, мазурики и шаромыжники успокоились и занялись своими делами: одни играли в карты, другие рассказывали байки, третьи просто сидели смирно и потихоньку портили воздух.

Однако покой этот и в человецех благоволение длились не слишком долго. После ужина, представлявшего собой необыкновенно жидкую кашу и стакан теплой коричневой воды, больше похожей не на чай, а на жидкие производные человеческого организма, двери камеры снова открылись, и туда был водворен знакомый уже нам бородатый карла, которого герцог звал загадочным именем Лисун. Испуганный карла, встреченный восторженным гоготанием всей камеры, быстро забрался под лавку и глядел оттуда бешеным взором, вызывая необыкновенное веселье всех мазуриков.

– Гляньте, экая мышь бородатая, – проговорил цыган Сенька Босачёнок и для общего увеселения взялся вытягивать карлу из-под лавки. Но все было тщетно – бородатая мышь держалась крепко и выходить из своего укрытия никак не желала.

Неизвестно, какие бы меры предприняли шаромыжники, чтобы изъять Лисуна из его убежища, и до какого бы глумления дошли, но, к счастью, карлу разглядел надворный советник.

– Ага, – сказал он весело, – так мы с тобой знакомы, братец! Ведь ты извозчик, который взялся доставить нас в Царское Село. Куда же это ты, любезный, запропал в тот раз – ведь мы по твоей милости мало вдребезги не разбились!

Услышав такие слова, карла отчего-то воодушевился, вылез из-под лавки и обратился к насельникам камеры с прочувствованной речью.

– Братцы, – взволнованно заговорил он, прижимая пухлые свои ручки к груди, – братцы, помилосердуйте! Я бедный человек, извозчик, своим трудом на хлеб зарабатываю, не каждый день сыт бываю. А вот этот ферт в шубе отнял у меня лошадей с телегою да меня самого на полном ходу сбросил на дорогу – чуть все кости я себе не переломал.

Надворный советник поглядел на карлу изумленно.

– Что же это ты, братец, врешь… – начал было он, но его прервали негодующие выкрики товарищей по камере.

Шаромыжники и мазурики, услышав жалобные речи карлы, пришли в возмущение и вознамерились поучить его благородие христианскому смирению и любви к ближнему. Может, они искренне хотели отомстить за поругание бедняги, а может, просто скучали и нашли себе отличный повод развлечься – с точностью сказать сложно. Так или иначе, мазурики вышли из своих мрачных углов, окружили Аминина и стали медленно наступать, выкрикивая такие слова, которые, пожалуй, не всякая дама захочет услышать, не говоря уже о надворном советнике.

– Ну-ну, братцы, угомонитесь, ведь это все вранье, – не теряя хладнокровия, говорил Аминин, понемногу отходя в дальний угол и зорко следя за наступающими. – Кому вы поверили – карле, шуту? Он соврет – недорого возьмет, это работа его такая, врать да развлекать. Вы лучше меня послушайте, я вам расскажу все, как было на самом деле.

Увы, голос разума потонул в неприязненных криках сокамерников. Больше всех неистовствовал сам Лисун, извергавший из уст своих ужасную брань. Он кричал, дрожал от ярости, а борода его тряслась, как у бешеного, каковых сам Господь Бог велел помещать в смирительную рубашку и уж ни в коем случае не давать им в руки вилку или другой острый предмет, очень болезненный при тыкании в глаз.

Первым на Аминина, однако, кинулся вовсе не карла, а верзила Вареный и, не мудрствуя лукаво, залепил надворному советнику кулаком в лоб. Правда, немного промахнулся: там, где только что была голова Аминина, оказалось пустое место. Феликс Васильевич увернулся, и кулак ударил в стену с такой силой, что, казалось, должен был пробить ее насквозь. Однако, вопреки ожиданиям, ничего не пробил, но лишь отвратительно хрустнул.

Секунду Вареный изумленно глядел на свою повисшую кисть, потом взвыл и прижал ее к груди.

– Разве можно драться так опрометчиво, – укорил его надворный советник. – Следует прежде оценить силу и возможности соперника, и только после этого идти в атаку…

Закончить душеспасительную речь ему не дали – на него, молотя воздух кулаками, бросились сразу несколько шаромыжников. Разумеется, враги должны были растоптать его в одно мгновение, однако вышло по-иному. Оказалось, что надворный советник обладает каким-то волшебным мастерством. Все попытки супостатов уязвить его кулаком ли, ногой ли, или просто схватить за грудки оканчивались позорнейшей неудачей. Он ловко уклонялся, закрывался одним противником от другого, наносил короткие, но болезненные удары, от которых враги начинали подвывать и отступать назад и совершенно уже не думали ни о каком нападении. Появись тут знаменитый капитан Лукин, хорошо знакомый с заморской жизнью, он непременно узнал бы в экзотическом танце Аминина приемы английского бокса. Но противники надворного советника никогда не бывали в Англии, и оттого были легко побиты всего одним бойцом.

Очень скоро драка прекратилась сама собой – шаромыжники расползались по углам, ворча, потирая ушибленные места и с вполне понятным страхом поглядывая на обидчика, сумевшего так ловко одолеть пятерых человек, не считая карлу, который сам в драку не бросался, а только бегал вокруг и подзуживал.

– Никак невозможно христианской душе с его благородием драться, – с чувством провозгласил беглый крестьянин Захар Матвеев. – Ведь это же истинный дьявол, а не человек!

Услышав такое, Аминин только усмехнулся, а карла от ярости завертелся юлой.

– Какой он дьявол?! Никакой он не дьявол! Просто вдарить надо покрепче, а то машете руками, как кисейные барышни, – заверещал Лисун.

Но бойкость его совершенно не понравилась сокамерникам. Услышав Лисуна, Захар Матвеев поглядел на него чрезвычайно недобрым взглядом.

– Кто это тут барышни? – спросил он хмуро. – Кого ты, коротыш, барышнями назвал?

Тут все до одного мазурики повернулись и поглядели на карлу еще более недобро – даже громила Вареный, который тетешкал сломанную руку и которому, казалось, было уже не до философических разговоров.

– Братцы, это ж он виноват! – раздался чей-то фальцет, которого Аминин не распознал, поскольку не со всеми сокамерниками успел еще познакомиться, отчего некоторых бил так, вприглядку, не зная даже имени-отчества. – Это из-за него нам по сусалам надавали!

– Бей его, паскуду! – мстительно сказал Захар. – Лупцуй сквернавца до кровянки!

Карла, соображавший очень быстро, не стал тратить время на мольбы и увещевания, но ловко, словно крыса, забрался под тюремную лавку. Оттуда, впрочем, он был немедленно извлечен могучей дланью Вареного и повис в воздухе вверх ногами, попискивая и раскачиваясь, как какой-нибудь диковинный овощ.

– Ты держи его, обезьяна такого, а мы по очереди будем подходить и ум в него вколачивать, – велел Захар.

Мазурики кровожадно засмеялись, карла обреченно закрыл глаза. Сморщенное личико его выражало лишь кроткую покорность судьбе. Первым подошел Захар, сжал крепкий свой кулак и размахнулся уже, чтобы вдарить посильней. Но тут в экзекуцию вмешался надворный советник.

– Ну-ну, – произнес Феликс Васильевич примирительно, – не стоит заходить слишком далеко. Мне кажется, наш друг уже довольно наказан страхом и перспективою быть избитым до полусмерти.

Захар Матвеев покачал головой: нет, надо бы для ума хоть раз ему вдарить – и покрепче. А умрет он от этого или жив останется – это уж как Господь Бог расположит.

– А я говорю: довольно. – В голосе надворного советника лязгнула сталь. – Отпустите несчастного.

Ворча и переглядываясь, карлика все же отпустили – никто не посмел перечить Аминину, так велик был его авторитет после недавней славной виктории.

– Что же с ним делать таперя? – с недоумением вопросил Вареный. – Ни бить, ни убить не позволено, а терпеть никак нельзя.

Надворный советник открыл было рот, чтобы прояснить этот сложный вопрос, как вдруг карлик, лежавший на полу как мертвый, вскочил на четвереньки и, порскнув к двери, загрохотал в нее что было сил.

Очень скоро загремел засов, дверь открылась и явился заспанный нижний чин.

– Ну, чего тебе, – сказал он недовольно, – чего беспокоишь почем зря?

– Передай господину приставу: желаю сознаться в преступлении, – быстро заговорил карла, поглядывая на Аминина.

– В каком еще преступлении? – Тюремщик зевнул – видно было, что ему очень неохота куда-то тащиться.

– В наистрашнейшем, – быстро отвечал карла, – в самом ужаснейшем.

Тюремщик вздохнул, покумекал немного, решил, что, раз преступление такое страшное, дважды, наверное, ходить туда и сюда не стоит, и вывел карлу вон. Перед тем как выйти, карла бросил на Аминина странный взгляд, которому надворный советник затруднился дать отчетливое толкование.

– Ишь, какой ушлый, – неодобрительно проговорил Захар Матвеев. – Во все дыры пролезет, нигде не пропадет.

– Да, – задумчиво кивнул Феликс Васильевич, – это не человек, а какой-то Черномор.

Воспоминание Аминина о пушкинском колдуне, однако, оставило всю компанию совершенно равнодушной. Мазурики, исключая Вареного, который все еще носил свою побитую руку на весу, как младенца, собрались в дальнем углу и стали о чем-то шепотом совещаться. Аминин, которому такая замашка показалась подозрительной, навострил уши. Мазурики говорили тихо, и разобрать ничего было нельзя, но вид у надворного советника сделался озабоченным.

Стихийное собрание тем временем закончилось, и все стали расходиться по своим лавкам.

– Ну, время позднее, пора и на боковую, – сказал Захар Матвеев, делано зевая.

Вся компания шаромыжников взялась ему поддакивать: да, пора бы уже и храповицкого задать, утро вечера мудренее.

Идея эта, вполне разумная, почему-то не нашла у Аминина сочувствия. Более того, он заявил, что спать ему не хочется, а вот в картишки он бы перекинулся с превеликим удовольствием.

– На что играть будешь, твое благородие? – спросил Сенька Босачёнок, и глаза его цыганские, черные, загорелись жадным огнем. – На шубу, может?

Надворный советник усмехнулся: нет, на шубу он играть не станет. И добавил непонятное:

– Шуба дорога мне как память. А вот по гривеннику, пожалуй, в штос, бостон или в дурака сыграл бы.

– Чего по гривеннику, давай сразу пятиалтынный, – алчно сказал Босачёнок.

Аминин спорить не стал – можно и пятиалтынный.

– В подкидного дурака играем, – объявил Босачёнок и уселся на лавку Аминина – тасовать карты.

– Какой еще тебе дурак? – хмуро пробурчал Захар Матвеев. – Ты сам дурак набитый, бросай карты и айда на боковую.

Но Сеньку было уже не остановить, он почуял легкую добычу. Тем более что, выиграв у надворного советника все деньги, можно было раззадорить его, чтобы поставил на кон и шубу тоже.

Что такое азарт, знают в России и простые люди, и аристократы старинного рода. Чем, в конце концов, рискует в игре простой человек? Лишиться рубля-другого, которые имеет он при себе, и в крайнем случае худой своей одежонки. А вот аристократы за один вечер, бывало, проигрывали и все состояние свое, и родовые имения, в один миг из богатых людей становясь титулованной голью…

Говоря по правде, чтобы проиграть много, дворянину и не требовалось быть особенным богачом. Знакомый Аминину поэт Пушкин, хотя и относился к роду не слишком богатому, как-то проиграл за ночь тридцать тысяч рублей. Учитывая, что одна крепостная душа шла, в зависимости от обстоятельств, в триста – четыреста рублей, выходило, что он запросто спустил деревеньку в сто человек. Это было больше, чем в родовом имении матери его, сельце Михайловском, где жило не более девяноста крепостных мужеска пола.

Когда так играли дворяне из захудалых родов, можно себе представить, что проигрывали люди по-настоящему богатые. Так, фаворит государыни императрицы Екатерины Второй граф Потемкин как-то проиграл все свои бриллианты. Однако это его не остановило. Он взялся играть дальше и проиграл дворец, а также земли Кричевского графства с верфями, заводами и мануфактурами купно.

Жертвами карточных страстей становились и люди вполне положительные, например будущий поэт и царедворец, будущий тайный советник и министр юстиции Гаврила Романович Державин. Тот в молодости доигрался до того, что проиграл имение, которое еще даже не успел купить.

Притчей во языцех стал случай одного тамбовского казначея. Человек он был немолодой, но, как бывает с обеспеченными людьми, в женах имел юную красавицу. Как-то раз означенный казначей затеял игру с одним уланским офицером. Казначей, говорят, «играл наверняка», то есть передергивал. Но тут коса нашла на камень – улан оказался игроком еще более ушлым. Казначей сначала спустил все деньги, потом имение и достукался до того, что уже нечего было ему ставить. И тогда офицер, которому приглянулась красавица жена казначея, предложил ему поставить на кон супругу – против всего проигранного имущества.

Азарт делает с людьми страшные вещи, и пуще того – лишает их человеческого облика. Ничтоже сумняшеся казначей проиграл жену, о чем ей и было объявлено в соответствующих случаю выражениях.

Разумеется, игра такая была беззаконной, и никакими средствами нельзя было заставить отдать заезжему офицеру жену – пусть даже и трижды проигранную. Правда, тут и заставлять не потребовалось. Супруга дурака-казначея, узнав, что ее проиграли в карты, словно лошадь или крепостную крестьянку, швырнула в лицо мужу обручальное кольцо и бежала с тем самым уланом, который ее выиграл, и к тому же был и молод, и хорош собой. Казначей же, как и следовало ожидать, остался на бобах, то есть без денег, имения и жены.

Вот такие страсти разгорались вокруг ничтожного, в общем, занятия – карточной игры. При этом не отдать карточный долг было нельзя: он назывался долгом чести. Если бы спросить у самих игроков, какое отношение к чести имеет игра в карты, выдуманная, как и прочие азартные игры, самим нечистым, они бы затруднились с ответом. Тем не менее проигравший должен был разбиться вдребезги, но долг свой покрыть. В противном случае он считался бесчестным человеком и извергался из хорошего общества. Вот потому-то опытные и разумные отцы наставляли взрослеющих детей своих не играть в карты, а если уж играть, то по маленькой.

Все это прекрасно знал Аминин, но почему-то решил манкировать советами предков и пустился во все тяжкие, притом в тюремной камере, где, надо думать, всегда имелся какой-нибудь мастер игры наверняка, или, проще говоря, шулер.

Как уже говорилось, играть надворный советник сел с Сенькой Босачёнком – более никто не выразил желания испытать судьбу. Играли по пятнадцати копеек – деньги ничтожные для дворянина, но для шаромыжника существенные. Поначалу сокамерники расселись вокруг игроков, желая поразвлечься, но вскорости стали клевать носом. Игра выходила скучная: Аминин то выигрывал пятиалтынный, то снова его проигрывал. Видя, что ничего будоражащего кровь не происходит, мазурики скисли и разошлись по углам. Вскорости камера наполнилась храпом и свистом.

И вот тут-то Аминину и пошла карта. Он выиграл раз, другой, третий – и потом уже выигрывал без передышки.

– Вот чёртушка, – с восхищением говорил Босачёнок, ероша волосы, – да как же он так играет?

В конце концов надворный советник выиграл у противника не только все деньги, но даже и последнюю одёжу. Тот теперь сидел в одних подштанниках и с нательным крестом на голой закопченной груди.

– Ну, что же, – сказал Аминин, – ставлю все выигранное против твоих подштанников.

Тот поглядел на надворного советника с изумлением – не шутит ли? Но Феликс Васильевич был совершенно серьезен. Босачёнок думал недолго и махнул рукой – где наша не пропадала, кто не рискует, тот не пьет шампанское! Трудно сказать, пробовал ли Сенька шампанское хоть раз за всю свою цыганскую жизнь, но рисковал он явно не впервые. Однако сегодня судьба окончательно отвернулась от цыгана, и он не только шампанского не выпил, но и последние подштанники проиграл.

– Продулся до без штанов, – проговорил он, скалясь неуверенной белозубой улыбкой и, видимо, надеясь все-таки, что уж нижнее белье с него Аминин снимать не станет. Но тот имел на это дело свой взгляд.

– Продулся – так разоблачайся, – велел надворный советник холодно.

Босачёнок схватился за голову.

– Смилуйся, твое благородие, – зашептал он в отчаянии, – как же это я голый буду перед всем христианским людом сидеть?

– Не хочешь, значит, голым сидеть? – спросил его надворный советник все тем же ледяным тоном. – А зачем, скажи на милость, играть садился?

Босачёнок повесил голову: бес попутал. Это он его под руку толкал, нечистый.

– И на что еще толкал тебя бес? – полюбопытствовал Аминин и вдруг, не торопясь, но очень уверенно взял цыгана за горло. – О чем вы там все вместе в углу говорили? Не обо мне ли, случаем?

Цыган выкатил глаза, покраснел от удушья.

– Не убивай, твое благородие, – захрипел он. – Не убивай! А убьешь – тебе же хуже. Не посмотрят, что ты чистая публика, в каторгу сошлют.

– В каторгу, говоришь? – сощурился надворный советник. – Может, и в каторгу. Но уж лучше самому убить, чем быть убитым, верно я говорю, цыган?

В лице Босачёнка отобразился настоящий ужас. Стало ясно, что чистый господин не такой уж чистый и ему человека убить – что мышь камнем пристукнуть.

– Христом Богом молю, – заныл он, – пощади, не погуби!

Секунду глядел на него Аминин, потом кивнул, внезапно смягчаясь, и убрал руку.

– Ладно, не стану я тебя убивать. Только скажи, чего ради захотели вы меня прикончить?

– Да ведь нельзя тебя не кончить, коли ты такой могучий боец, – отвечал цыган необыкновенно искренне. – Ведь если тебя не убить, ты же рано или поздно сам всех порешишь.

– Так, значит, ты полагаешь? – невесело усмехнулся Аминин.

– Всенепременно, – убежденно отвечал Босачёнок.

– Ну, и как же вы хотели всё дело обстряпать?

Босачёнок отвечал, что он должен был дождаться, пока Аминин уснет, потом шумнуть остальным, и они бы его, сонного, забили до смерти. У них и камень есть для таких случаев, в дальнем углу припрятан.

– Что же, прямо так камнем и забить? – удивился Аминин. – А того, что вздернут вас, не боитесь? Всё же дворянина убьете, голубую кровь.

Цыган только усмехнулся в ответ. Голубая там, не голубая – кому какая разница, все равно каторга, а то и виселица. Но это только в том случае, если узнают.

– Как же не узнают, если камнем голова пробита? – хмыкнул надворный советник.

Босачёнок кивнул: прав его благородие, камнем – это так, на крайний случай. А по-настоящему, конечно, они его удавят – снурком. И обставят дело так, словно он сам повесился.

– Шнурком, значит, – задумчиво проговорил Аминин. – Шнурком – это интересно. И кто же это у вас такой ловкий?

– Есть тут один, Козюля, грабежом промышляет, природный душегуб. Ему что человека, что мышь удавить – разницы никакой.

– Брешет твой Козюля, – недоверчиво заметил надворный советник. – Одно дело – на воле человека порешить, и совсем другое – в четырех стенах. Здесь и свидетели, и охрана тюремная.

Цыган усмехнулся: а что свидетели – свидетели все спят. А с охраной и договориться можно. Вот, например, прошлой ночью…

Тут Босачёнок испуганно умолк, поняв, что сболтнул лишнего.

– Так и что прошлой ночью? – подбодрил его надворный советник.

Босачёнок глядел на него исподлобья – а ничего!

– Ясно, – хмыкнул Аминин, – выходит, это Козюля ваш придушил Измалкова…

Босачёнок пробурчал, что ни про какого Измалкова слыхом не слыхивал и вообще ничего не знает. Надворный советник кивнул задумчиво – это как раз понятно. Непонятно другое: как Козюля оказался в камере Измалкова, где того держали отдельно от всех прочих? Правду сказать, не видит он никакого другого средства, кроме как договориться с охраной. Но кто же этот охранник?

Аминин внимательно смотрел на цыгана.

– Знать не знаю, – отвечал тот сердито. – Хоть режь ты меня, хоть ешь. И вообще, ничего я тебе, твое благородие, не говорил, это ты сам все и выдумал. В общем, говори что хочешь, а все равно не докажешь.

Надворный советник кивнул – действительно, доказать будет трудновато. Вот разве что сами сознаются. Босачёнок усмехнулся: кто сознается – Козюля? Или из тюремщиков кто? Да ни в жизнь, пусть даже и не мечтает его благородие.

Феликс Васильевич подумал еще немного и сказал:

– И все же придется тебе мне помочь.

Цыган засмеялся невесело: кому и как он поможет? Тут только рот открой, так сразу и окочуришься, свои же товарищи дорогу на тот свет укажут. Аминин отвечал, что рот открывать Босачёнку не понадобится. Надо будет просто сделать все, как он собирался, но с небольшой поправкой.

– Нет уж, твое благородие, никаких поправок, – решительно отказался Босачёнок.

– Да ты дослушай, – поморщился Аминин. – Дело того стоит. Я ведь не просто так говорю, я тебе выгодную сделку предлагаю.

Цыган поглядел на него хмуро: какую такую сделку?

– Сделка такая – я тебе возвращаю деньги и одежду, а ты делаешь все по-моему.

Босачёнок покачал головой отрицательно.

– Я уж лучше голым похожу…

– А еще, – добавил Аминин, – не скажу твоим товарищам, как ты их тут с головой выдал. И до начальства тюремного вся эта история не дойдет. Ну как, согласен?

Цыган задрожал.

– Жестокий ты человек, барин, – сказал он с упреком, – сильно жестокий.

– Какой бы ни был, а другого нет, – сурово отвечал Аминин. – Ну так что, согласен сделать по-моему?

– Убьют нас, твое благородие, – вздохнул цыган обреченно. – И тебя убьют, и меня убьют.

– Ничего, авось, – беспечно отвечал Аминин. – Давай-ка, братец, одевайся и иди будить своего Козюлю. А я пока уснуть попробую.

Через минуту ровное посапывание надворного советника присоединилось к храпу сокамерников. Еще минуту спустя Сенька Босачёнок осторожно потряс за плечо Козюлю – длинного жилистого мужика со спутанными русыми волосами. Тот беззвучно открыл глаза.

– Пора, – прошептал цыган. – Уморился, спит, болезный.

Душегуб сел на постели, размашисто перекрестился, вытащил из кармана длинный шнурок. Бесшумно поднялся с места, ступая мягко, словно кошка, направился к лавке Аминина. Тот лежал на боку, прикрывшись теплой своею шубой, мирно посапывал.

Шуба, однако, мешала Козюле набросить на Аминина смертельный шнурок. Чуть подумав, он показал глазами стоявшему тут же цыгану, чтобы тот сдернул шубу. Секунду поколебавшись, тот кивнул и дернул – шуба съехала к ногам. В ту же секунду Козюля зашел со спины, набросил на горло Аминину шнурок и затянул его что было силы.

Глаза надворного советника немедленно открылись – в них не было и намека на сон. Он скрипнул зубами, попытался вывернуться и схватить убийцу за руки. Но не тут-то было. Козюля был опытный душегуб и ловко уворачивался от амининских объятий, продолжая все сильнее стягивать на его шее удавку. В борьбе душитель перевернул надворного советника лицом в лавку и встал коленом ему на спину. Аминин сделался совершенно беспомощен и только судорожными рывками пытался сбросить с себя врага, который так затянул шнурок, что, казалось, вот-вот перережет надворному советнику шею.

Схватка шла в полной тишине, Аминин, борясь, не издавал ни звука, душитель только дышал тяжело, пытаясь удержать жертву под собой. Секунда, другая, третья – руки Аминина ослабли и уперлись в лавку, ногти его в предсмертной судороге стали царапать дерево.

– Со святыми упоко-ой… – шепотом запел душитель.

И в этот миг тяжелый удар настиг Козюлю – это стоявший за ним Босачёнок от всей души въехал ему в ухо. Удар не свалил Козюлю с ног, но тот покачнулся и ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Аминин вывернулся, лег на спину и страшно ударил Козюлю ногой прямо в подбородок.

Тот молча повалился в руки стоявшего за его спиной цыгана.

Очнувшись спустя пару минут, Козюля обнаружил себя на лавке возле двери. Увидел над собой суровое лицо Феликса Васильевича, но не сделал даже попытки подняться, только затрясся от ужаса.

– Не убивай, вашбродь, – бормотал он чуть слышно, – Христом Богом прошу – не убивай!

– А ты когда Измалкова душил, он тебя тоже просил Христом Богом не убивать? – спросил Аминин почти ласково, но ласковость эта была страшнее любой ярости. – Почему же ты его не послушал? И почему я должен слушать тебя?

Козюля молчал, только трясся да глядел на надворного советника очумевшим взором.

– Ну вот что, – сказал Аминин, потирая шею, на которой вспух рубец от шнурка душегуба, – договоримся с тобою так. Я тебя, так и быть, не трону и даже начальству тюремному не выдам. Но при одном условии: ответишь, почему и как ты убил несчастного Афанасия Иваныча.

– Согласный я, – закивал душитель, – только не троньте. У меня старушка-мать, без меня ей не жить…

– Про старушку-мать ты апостолу Петру[23] расскажешь, – весьма невежливо перебил его Феликс Васильевич, – а сейчас садись да говори про Измалкова.

Рассказ у Козюли вышел недолгим. Измалкова раньше он не знал и никаких дел с ним не имел. Придушить его попросили добрые люди…

– Что еще за добрые люди? – брезгливо спросил надворный советник. – Ты мне тут не выкаблучивай и дурака не валяй. Имена у добрых людей имеются?

Добрым человеком оказался тюремный надзиратель по фамилии Балясный. Именно он попросил убить Измалкова, и даже денег обещал – червонец.

– Недорого у нас ценится жизнь человеческая, – хмыкнул Аминин. – И что же ты – торговаться не стал?

Вид у Козюли сделался оскорбленным.

– Зачем торговаться? Я же вижу – человек душевный, ну и мы со всей душой. Десять рублей – цена хорошая, бывало и за меньшее приходилось скоромиться.

Балясный втайне от всех перевел Козюлю ненадолго в камеру к Измалкову, а когда дело было сделано, вернул обратно, в общую камеру. Разумеется, о деле своем душитель никому не говорил. Однако, когда на следующий день стало известно о гибели Измалкова, все, кто хотел, могли догадаться. И, видно, догадались.

Тут душегуб со злобой поглядел в сторону цыгана, который только насмешливо улыбался, чувствуя себя под защитой Аминина как за каменной стеной.

С минуту, наверное, надворный советник о чем-то думал.

– Что ж, – сказал он наконец, – иди пока спать. Утро вечера мудренее, а завтра побеседуем с твоим Балясным.

Взгляд у Козюли сделался тревожным.

– Вы только вот чего, вашбродь, вы только Балясному не говорите, что я вам про него рассказал.

– Это само собой, – усмехнулся надворный советник. – Скажу, что сам до всего дошел.

Не понявший сарказма Козюля отправился спать, а Аминин посмотрел на Босачёнка.

– Ну что, братец, видишь, как все хорошо закончилось. А ты всё – убьют, убьют.

– Закончилось, да не закончилось, – покачал головой цыган. – Козюлю мы разозлили не на шутку, мстить теперь будет.

– Не будет, – отвечал Феликс Васильевич загадочно. – Он в вашей камере надолго не задержится.

– А куда ж его?

– Куда? – задумался надворный советник. – Ну, послом в Париж не обещаю – скорее всего, под суд да на каторгу.

Цыган потянулся: хорошо бы. Уж больно не любит он всех этих убийц да душегубов. Он-то сам здесь по безобидному делу – обвинили, что коней крал.

– А ты не крал? – поддел его Аминин.

– Зачем не крал, – обиделся Босачёнок, – ясное дело, крал. Цыгану не красть коней нельзя, иначе какой он после этого цыган? Но все равно, в тюрьму сажать цыгана – хуже, чем смерти предать. Цыган – вольная душа, цыган свободу любит, степь, ветер, а его – в каталажку. Лучше бы убили, право слово.

– Не зарекайся, – посоветовал ему Аминин. – И вообще, для цыгана ты уж больно неповоротлив. Козюля твой едва не придушил меня, а ты все стоишь, глазами лупаешь.

– Так не было у нас уговора, чтобы я за вас заступался, – хитро сказал Босачёнок. – Это я сам решил помочь, а мог бы, промежду прочим, и не делать ничего.

– Почему же ты все-таки решил меня спасти? – с интересом спросил надворный советник.

Несколько секунд цыган молча смотрел на него, поблескивая черным своим, лошадиным глазом. Потом оскалился весело.

– Не люблю, – сказал, – когда людей убивают.

И с чистой совестью отправился спать.