В доме Потемкина на Галерной, в гостиничном нумере, где располагался известный уже нам белый человек, именуемый то милостью, то светлостью, было холодно. Нарочно ли тут не топили или по неосторожности открыли окно, сказать было нельзя, но зимний ветер выстудил комнату до ледяного почти состояния. Явись сюда датский писатель Ганс Христиан Андерсен, он бы наверняка решил, что в покоях этих побывала Снежная королева, о которой спустя несколько лет напишет он страшную сказку.

Но никакой, разумеется, Снежной королевы тут не было и быть не могло. В комнате сейчас находились лишь сам белый человек да подведомственный ему карла с черной бородой.

– Ну, и что же наш друг? – спросил хозяин нумера с некоторым нетерпением в голосе.

– Арестован приставом, – отрапортовал карла. – Теперь сколько-то времени неспособен будет нам вредить.

– Что арестован – это хорошо, и все-таки недостаточно. Будь добр, любезный мой Лисун, отправляйся к нему в камеру и устрой так, чтобы впредь господину надворному советнику неповадно было становиться у нас на пути.

Лицо у карлы сделалось озадаченным, однако спорить он не посмел.

– И еще одно, – продолжал его милость. – Ты привел юношу?

– Точно так, ждет за дверьми, – отвечал Лисун.

– Что же он? Все упорствует?

Карла только руками развел.

Его милость улыбнулся: глупый человечишко, да разве можно ему идти против рожна? Но ничего, у него есть средство убедить болвана.

– Вели зайти, – приказал он карле после некоторого размышления.

Лисун кивнул, с неожиданной для карлика ловкостью выскользнул из комнаты и вернулся уже с Измалковым-младшим. Тот казался мрачнее обычного, но вид у него был упрямый и решительный. Белый человек кивком отпустил карлу и повернулся к юноше. Несколько секунд он холодно разглядывал его, потом сказал своим мягким голосом:

– Здравствуйте, господин недоросль.

Георгий Афанасьевич покраснел от досады и, слегка заикаясь, попросил звать его по имени-отчеству, поскольку фраза «господин недоросль» кажется ему обидной.

– Отчего же? – удивился хозяин нумера. – Вы нигде не служите. Согласно российским законам дворянин, который не проходит ни по военному ведомству, ни по статскому, в официальных бумагах именуется именно так – недоросль. Так подписываются и вполне взрослые люди, например князь Голицын. А вы, простите великодушно, не только не князь, но и вовсе никакого титула не имеете.

– Вы, господин герцог, призвали меня к себе, чтобы п-посмеяться? – Тон молодого человека сделался неприязненным и дерзким.

Человек, которого Измалков назвал герцогом, пожал плечами: ни о чем таком он даже не думал, да ведь против правды не пойдешь. Тем не менее, если Георгий Афанасьевич желает, его будут именовать исключительно по имени-отчеству.

– Буду вам крайне п-признателен, – наклонил голову Измалков.

Не тратя более времени на церемонии, герцог взял быка за рога.

– Итак, к делу, – сказал он. – Где вы прячете вашу сестру?

Несколько мгновений юноша молчал, потом ответил, что сестра его Анастасия находится в надежном месте.

– А именно? – нахмурился властительный его собеседник.

– Это никого не касается, – сказал Измалков задушенно.

Услышав столь неучтивый ответ, его светлость пронзил молодого человека взглядом своих синих глаз, которые показались тому совсем белыми. Глядя в эти глаза, Георгий Афанасьевич почему-то вспомнил про белоглазую чудь. Но не ту чудь, которой называют балтийские народы вроде карелов и эстов, а ту чудь, которая прячется под землей, может делаться невидимой, оставляет после себя следы птичьих лап и подменяет человеческих детей своими, страшными и прожорливыми, словно кукушата. Вспомнилась Георгию Афанасьевичу даже детская считалка:

Но эти белые глаза, которые глядели на него сейчас, были страшнее любой чуди, даже самой белоглазой. Так, во всяком случае, показалось Измалкову. Однако он преодолел страх и ответил герцогу взглядом смелым и даже отчаянным.

Герцог о чем-то задумался на миг. Лицо у него при этом стало таким, как будто собеседник его исчез, притом насовсем, и не только из комнаты, а прямо из жизни. Потом он покачал головой.

– Ах, Георгий Афанасьевич, Георгий Афанасьевич, – сказал он с укоризною. – Вы, видно, забыли, чем нам обязаны. Кабы не мы, вы уже сидели бы в полиции и давали показания о причастности к убийству вашей матушки, да и отца заодно.

– Как – отца? – Лицо у Измалкова сделалось серым. – Что значит – отца?

Его светлость поднял брови. А разве он не знает? Нынче утром Афанасия Ивановича нашли в тюремной камере повесившимся…

– Повесившимся?!

– Ну, или повешенным – как вам будет угодно. – Герцог пожал плечами.

Измалков-младший секунду стоял, задохнувшись, потом закрыл лицо руками.

– И знаете, что тому виной? – безжалостно продолжал его светлость. – Только и исключительно ваше упрямство. Вы сбежали от господина Аминина – это похвально. Но вы сбежали и от нас, а это уже весьма прискорбно. Мы приставили к вам охранника-дворецкого – вы и от него сбежали тоже. Вы скрыли вашу сестру от посторонних – очень хорошо, но вы прячете ее и от нас. А ведь мы единственные, кто может обеспечить ваше спокойствие и безопасность. Неужели вы нам не верите?

Юноша отнял руки от лица.

– Господи, – проговорил он, – Пресвятая Дева! Что же это такое происходит?!

– Происходят страшные дела вселенского масштаба, – грозно отвечал собеседник. – И рядом с этими делами и вы, и ваши родные – лишь игрушка судеб. Вы можете рухнуть в бездну и сгинуть без следа, а можете принять нашу помощь. Почему вы нам не верите?

С полминуты Георгий Афанасьевич молчал, опустив глаза в пол, потом сказал с мукою в голосе:

– Простите, ваша светлость… Мне надо идти.

Герцог изумленно поднял брови, потом нахмурился.

– Итак, вы отказываетесь? – сказал он голосом чрезвычайно неприятным.

– Мне надо идти, – хрипло повторил юноша.

Его светлость развел руками: на нет и суда нет. Но прежде чем господин Измалков его покинет, он хотел бы представить ему одного поистине замечательного человека.

Герцог повернулся к двери, которая вела в другую комнату нумера, и громко произнес:

– Милостивый государь мой Влад Цепеш, прошу вас войти и чувствовать себя как дома!

Несколько мгновений все было тихо, потом дверь дрогнула и мягко, медленно, без всякого скрипа открылась. На пороге высился человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. У него были черные длинные волосы, вытянутое лицо, застывшие, немного навыкате желтые глаза, орлиный нос, вислые молдавские усы под носом, выдающийся вперед подбородок. Всем существом Измалков ощутил ледяной ветер, исходящий от странного пришельца, – теперь наконец стало ясно, почему в нумере так холодно.

– Господа, позвольте представить вас друг другу, – как-то необыкновенно торжественно произнес его светлость. – Георгий Афанасьевич Измалков – боярин Влад Цепеш.

Губы Цепеша слегка растянулись в стороны в жутковатой улыбке, и стали видны два верхних клыка, таких острых, словно не человек был их обладателем, а зверь или какая-то преисподняя тварь.

– Прощайте, я ухожу, – слабеющим голосом сказал Измалков.

Герцог удивился: неужели он так и уйдет, не сказав пары слов со своим новым знакомым?

– У меня нет дела к га-асподину Цепешу, – отвечал юноша, преодолевая судорожную дрожь, которая охватила его с головы до ног.

– Да, но у него есть до вас дело, – возразил его светлость.

Спустя мгновение боярин оказался лицом к лицу с Измалковым – так близко, словно хотел его поцеловать. Два желтых глаза заглянули юноше прямо в душу, в них закачалась и опрокинулась черная бездна…

Последнее, что увидел Измалков, был неестественно широко открытый рот и белые острые зубы в нем, залитые алым земляничным соком.

* * *

Дом на Мойке, который снимала семья Пушкиных, был сейчас почти пуст. Наталья Николаевна увезла трех старших детей в гости к престарелой тетушке княгине Загряжской, дворня разошлась по делам. Оставались только нянюшка с младенцем Ташей, старый пушкинский слуга Никита, сам Пушкин да свояченица его, Александра Николаевна Гончарова.

Часы на стене показывали начало второго – время, когда Пушкин уходил в свой кабинет, и начинал работать, и работал по меньшей мере до трех часов пополудни. Об это время к Пушкину часто приходили гости, и это ему не мешало. И все же семья и домочадцы в часы работы старались его не беспокоить. И если бы сейчас в кабинет заглянуло какое-нибудь постороннее, но близкое Пушкину лицо, например граф Виельгорский, Данзас или кто-то еще в том же роде, лицо это, вероятно, сильно бы удивилось. Вопреки обыкновению, Пушкин не работал и, что еще более удивительно, был не один. Одиночество его разделяла родная сестра его жены, Александра Гончарова, или, как звали ее в семье, Александрин.

Александрин была средней из трех сестер Гончаровых – средней по возрасту, но никак не по значению. По общему мнению, она была не так хороша собой, как младшая сестра, хотя и довольно на нее похожа. У нее, как и у Натальи Николаевны, было небольшое косоглазие. Из-за фамильного этого косоглазия Пушкин даже звал свою жену «моя косая мадонна». Косоглазие шло Наталье Николаевне, но, увы, мало служило к украшению ее сестры. Александра Николаевна, впрочем, брала не красотой, а очарованием. Из трех сестер она была самая веселая, озорная и музыкально одаренная, к тому же была очень умна и непринужденно чувствовала себя в любом, самом чопорном обществе.

Александрин знала наизусть многие стихи Пушкина еще до того, как с ним познакомилась, и даже была в него заочно влюблена. Пушкин это знал, знала и она, что он это знает. После свадьбы Наталья Николаевна забрала сестер к себе в Петербург, чтобы устроить их судьбу. Решение это было и счастливым, и драматическим одновременно. Счастливым – потому, что Александрин очень украшала дом своим веселым нравом, помогала сестре воспитывать детей и, не имея особенных денег, все же ссужала Пушкина в трудные моменты. Драма же состояла в том, что Пушкин ответил на чувства Александрин и даже, кажется, всерьез ей увлекся.

Догадывалась ли об этом Наталья Николаевна, неизвестно. Впрочем, довольно, что об этом догадывались некоторые близкие семье люди. Это делало положение Александрин двусмысленным и неустойчивым, однако она несла свое бремя с удивительным мужеством. Сегодня был один из немногих дней, когда им удалось остаться с Пушкиным наедине и поговорить по душам.

Поэт сидел за письменным столом и задумчиво глядел куда-то в пустоту перед собой. Александрин устроилась на небольшом диване возле книжного шкапа и не отводила взгляда от Пушкина. Он сейчас был виден ей в профиль – ракурс, с которого чаще всего глядят потомки на великого человека.

– Со мной на днях случилась странная история, – медленно заговорил Пушкин, поворачивая наконец лицо к свояченице. Глаза их встретились, и Александрин вдруг зарделась, словно девочка-подросток. Пушкин, кажется, этого даже не заметил, он продолжал говорить. – Если помнишь, пару дней назад отправился я на прогулку к Царскому Селу. Шел я, как обычно, довольно быстро, как вдруг меня настигло чувство близкого несчастья. Я обернулся и увидел, что меня нагоняет запряженная парой кибитка. Кучера на козлах не было, и лошади понесли. Я хотел было уйти с дороги, как вдруг увидел, что из кибитки выглядывает человек. Стало ясно, что экипаж вот-вот перевернется и человек этот непременно погибнет.

– Боже мой! – Александрин побледнела. – Но ты-то сам успел отойти?!

Пушкин невесело улыбнулся. Нет, он не успел. Он бросился к кибитке и повис на поводьях у коренника. Лошади протащили его по снегу с десяток саженей, но все-таки вынуждены были остановиться.

Александрин поглядела на него с упреком: разве можно так собой рисковать? А если бы он погиб?

Пушкин беспечно махнул рукой: он бы не погиб, он хороший гимнаст и руки у него сильные. А впрочем, даже бы и погиб – не велика потеря. Многие в свете только порадовались бы его смерти. Иные глядят на него как на дракона, который заточил у себя в замке сказочную принцессу, а д’Антеса полагают рыцарем без страха и упрека, который пришел ее освободить. По справедливости, следовало бы отрубить дракону негритянскую его голову, а еще лучше – подох бы он от несварения желудка.

Говоря это все, Пушкин не раздражился, как можно было ожидать, но лишь погрустнел. Тень печали легла на его лицо, той самой печали, которая в глазах женщины придает мужчине дополнительное очарование. Чуткое женское сердце отзывчиво на душевные терзания, оно всегда стремится утешить бедного страдальца. Верно, он потому так грустен, что у него случилась душевная драма и сердце его разбито, думает прелестница. А женщина склонна верить, что сможет утешить несчастного, сделать жизнь его легкой и прекрасной и даже одарить райским блаженством. Интересен грустный юноша, но вдвойне интересен грустный мужчина. Это значит, он – человек чувствительный и не причинит боли своей избраннице. Так, во всяком случае, думают женщины, хотя мысли эти имеют мало отношения к действительности. Другое дело, что Пушкин в таких сильных средствах не нуждался, женщины любили его за другое.

– Так что же было дальше? – быстро спросила Александрин, желая сбить его с мрачного настроения.

А дальше из кибитки вышли два человека: некий надворный советник Аминин и помощник его, Терентий Хвостов…

– Я знаю Аминина, – вдруг сказала Александра Николаевна, – об нем слух идет по всему Петербургу.

– И что же говорят?

– Ах, разное, – отмахнулась свояченица, но Пушкин все еще смотрел на нее, и она продолжила, хоть и не совсем уверенно: – Говорят, что он красив, что умен, что интригует.

Поэт усмехнулся. Ну да, само собой. Ему, Пушкину, чтобы о нем говорили, надо новую поэму написать, или повздорить с царем, или откинуть еще какое-нибудь коленце в том же роде. А какому-то надворному советнику довольно внешней красоты – вот уже он и умен, и интригует, и вокруг него, словно от брошенного в воду камня, расходятся слухи.

– Впрочем, – перебил он сам себя, – пожалуй, что в этот раз слухи не врут. Он действительно умен, этот ваш Аминин, и господин с характером к тому же. Он ухитрился меня оскорбить, и я почти что вызвал его на дуэль.

– Ты загораешься, как порох, – Александрин смотрела на него с упреком, – это не доведет до добра.

– Ты права, порох сгорает быстро, быстрее, чем жизнь человеческая, – улыбнулся Пушкин. – Но, как видишь, я тут, никому картелей не отправлял, а следственно, еще могу собой владеть.

– Что же такого сказал тебе этот Аминин, что ты хотел его вызвать?

Пушкин потемнел. Этот негодяй обвинил его, Пушкина, в смерти Измалковой! Выстроил целую теорию о том, как он сначала увлек ее, как потом она ему наскучила, как он не мог от нее отвязаться и вот придумал дать знать мужу Анны Тимофеевны, что та ему изменяет. Измалков пришел в неистовство и заколол жену прямо на бале-маскараде у Фикельмонов…

– Но ведь это ложь, – слабым голосом сказала Александрин.

– Конечно ложь, – нахмурился Пушкин. Потом взглянул на свояченицу, в глазах его мелькнула жалость. – Прости, прости, не надо было тебе этого говорить. Клянусь тебе, у меня с Анной Тимофеевной ничего не было…

– Что ты оправдываешься, я тебе не жена, – сказала она с горечью.

Пушкин печально усмехнулся: это верно, но, может быть, в этом и беда. Александрин, по крайней мере, не стала бы кокетничать с кавалергардами, она не давала бы поводов для слухов, она уважала бы свою честь и честь своего мужа.

Александра Николаевна посмотрела на него прямым взглядом: он осуждает Натали? Пушкин пожал плечами – нет, он не осуждает, он знает, что жена его чиста перед ним, что она его любит.

– Чиста – да, – перебила Александрин, – но любит ли?

Пушкин перевел на нее глаза. Взор его потемнел.

– Ты хочешь сказать… – начал он.

– Что я бы не хотела быть твоей женой, – закончила Александра Николаевна.

– Почему же? – внезапно улыбнулся он. – Я слишком некрасив, слишком беден, слишком завишу от царских милостей?

– Нет, конечно, – отвечала та. – Просто… Не обижайся, Саша, но в тебе нет главного качества мужчины – постоянства.

Пушкин усмехнулся, откинулся на спинку стула. Ну конечно, он изменник, он сластолюбец, он чудовище. Александрин покачала головой. Не в этом дело. Натали не потому смотрит по сторонам, не потому принимает ухаживания д’Антеса, что Пушкин не верен ей. Просто ей не хватает его любви. И нехватка эта истощила ее собственную любовь.

– Истощила? – Пушкин поднял брови.

Да, истощила. Если любовь женщины находит себе отклик в сердце мужчины, она укрепляется и способна сокрушить все преграды. Если женщина любит мужчину и он отвечает ей тем же, она не посмотрит больше ни на кого, даже для простого развлечения. Всю свою нежность отдаст она единственному человеку, для прочих же будет холодна и неприступна, как ледяная стена. Натали ведет себя не так. Следовательно, любовь ее к Пушкину истощена.

– Но я люблю Натали! – не выдержал Пушкин. – И мой интерес к другим женщинам вовсе не оттого, что я ее разлюбил.

– А отчего? – спросила Александрин безжалостно. – Оттого, что сладостное внимание женщин – почти единственная цель твоих усилий? Как видишь, я хорошо читала твои книги, даже те, которые пока еще не изданы.

– Я давал тебе мои рукописи в надежде на твой ум, на то, что ты поймешь меня лучше кого бы то ни было, – проговорил Пушкин задумчиво. – Но ты приняла их как оружие, которое хочешь против меня же и повернуть.

– Но, скажи, как иначе объяснить твои метания между разными женщинами? – Александрин была по-прежнему сурова.

– Именно так, как сказано в моей рукописи: сладостным вниманием женщин. Только глупцы и люди душевно неразвитые вступают в связь с женщиной исключительно ради телесных утех.

– Но ты не глуп и развит душевно. Что же влечет к другим женщинам тебя?

Пушкин нахмурился и молчал некоторое время. На лице его выразилось сомнение, как если бы он не знал, говорить ли, но все же заговорил – медленно, сосредоточенно.

Природа женщины – нежная, чудесная, и внешняя красота – лишь часть этого чуда. Мужчина желает этого чуда, и всякий раз, как видит он женщину, он влечется к ней. По мнению Пушкина, душа женская производит некие флюиды, к которым устремляется мужчина. Конечно, первое, на что он смотрит, – это красота телесная. Но потом, сказав уже несколько слов с женщиной, проведя рядом с ней несколько минут, он начинает чувствовать сияние ее души. И если сияние это родственно ему, он устремляется к этой душе – в первую очередь именно к душе, не к телу. Тут, однако, есть трудность: люди часто не понимают, как относиться к влечению, возникшему между мужчиной и женщиной. Если ощутили они нечто родственное, чувство их должно найти закономерное завершение в постели – так думают не только мужчины, но и многие женщины. Если мужчина проявляет к женщине интерес, она как будто должна быть интересна ему и в постели. Но это заблуждение – иногда довольно одного лишь разговора, приятного общения, радости обмена флюидами. Мужчина чувствует очарование женщины: кокетство, робость, влечение ее к нему – и получает от этого необыкновенное удовольствие. В этом случае он страдает только оттого, что нельзя ему быть рядом одновременно с разными женщинами. Запутавшись, он бросается от одной к другой, но у нас нельзя быть сразу со многими, ибо даже развращенным нашим обществом такие связи принимаются дурно.

Александрин задумалась ненадолго, потом сказала:

– Ты говоришь как поэт. Но вряд ли многие мужчины думают так же. Многие не испытывают даже простой симпатии к своему предмету, только чувственное влечение.

Пушкин пожал плечами: какое ему дело до многих – он говорит лишь о себе. И раз уж его попрекнули непостоянством, он хотел только объяснить, в чем состоит его прегрешение и чем он руководствуется, когда идет противу правил.

– Ну, хорошо, – сказала Александрин, – а разве одно лишь кокетство или расточаемые любезности не позволяют мужчине насладиться этими флюидами?

Пушкин покачал головой: по его разумению – нет, не позволяют. Или позволяют, но не в достаточной степени. Ибо влюбленная женщина – это благоухающий цветок на поляне жизни, а кокетка – всего лишь бумажный сухоцвет. В нем те же краски, но нет естественного аромата и естественной радости цветка живого…

Александрин порывисто поднялась с дивана и подошла к Пушкину. Обошла его со спины, положила руки на плечи, сказала, волнуясь:

– А я? Кто я для тебя? Цветок живой или искусственный?

Пушкин открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверь постучали.

– Кто там? – с досадою спросил Пушкин.

Из-за двери донесся голос старого слуги Пушкина, Никиты Козлова. Таких, как Никита, в русских дворянских семьях зовут дядьками: они и воспитывают недорослей, и сопровождают их, насколько хватит их собственной жизни.

Услышав голос Никиты, Александрин отступила к окну. Спустя мгновение и сам дядька вошел в кабинет.

– Его благородие Георгий Афанасьевич Измалков с визитом, – возгласил он.

Пушкин, волнуясь, поднялся со стула.

– Зови, – сказал он коротко.

По губам Александрин скользнула горькая усмешка. Никита исчез, и спустя полминуты в кабинет вошел молодой человек. В отличие от прежних времен лицо у него было не румяным, а бледным – видимо, он изрядно замерз.

– Александр Сергеевич, – сказал он, делая шаг навстречу Пушкину, но, увидя Александру Николаевну, стушевался и замер на месте.

– Я, пожалуй, оставлю вас, – проговорила Гончарова, – пойду посмотрю, чем занята Таша.

Она вышла из кабинета, молодой человек проводил ее почтительным поклоном.

– Ну? – сказал Пушкин с нетерпением, приступая к Измалкову-младшему.

– Анастасия просит вас прийти.

– Когда?

– Прямо сейчас. Если, разумеется, это возможно.

Пушкин вперил в него пытливый взор.

– Что-то случилось?

– Да, – несколько неуверенно отвечал тот.

– Что именно?

– Не могу сказать. Но дело требует вашего непременного присутствия.

И, видя, что Пушкин как-то колеблется, добавил:

– Объясню все по дороге.

– По дороге, – эхом повторил Пушкин. – Что ж, я готов. Вот только оденусь.

И крикнул зычно:

– Никита!

Немедленно явился дядька с одеждой в руках. Спустя пять минут Пушкин и Измалков уже выходили на улицу.

– Она дома? – спросил поэт.

Молодой человек покачал головой – сестра его спрятана в тайном месте.

– На чем поедем? – сказал Пушкин, распахивая шубу, от волнения ему сделалось жарко. – Возьмем извозчика или…

Измалков отвечал, что он уже нанял экипаж, и указал Пушкину на карету, где на козлах сидел возчик в светлой бекеше и низко надвинутой на глаза барашковой шапке. Пушкин легко взлетел на ступеньку и пропал в недрах кареты, за ним последовал Измалков. Спустя полминуты он высунулся из окна, сказал с нетерпением:

– Что стоишь, езжай!

– Куда прикажете? – спросил возчик, чуть встряхивая вожжами.

– Я же говорил: на Галерную, к дому Потемкина.

– К дому Потемкина, – повторил возчик, по-прежнему не трогаясь с места.

– Ты что, дурак, не слышал меня? – прикрикнул Измалков.

– Так точно, – сказал возчик. – Не слышал. А то ли слышал, но не понял.

Он потянул с головы шапку и медленно повернулся прямо к Измалкову. На того глянула разбойная физиономия: пепельно-серые усишки, раскосые глаза, крупные зубы.

– Дьявол! – в ужасе вскричал Измалков, выпадая из кареты.

Он упал прямо на мостовую, тут же подхватился, поднялся, сделал шаг, поскользнулся, снова упал, вскочил и с необыкновенной какой-то скоростью побежал вперед по заснеженному тротуару, расталкивая праздную публику.

– Что же это ты, от лошади пешком убежать думаешь? – с укоризной вслед ему проговорил возница, понукая лошадей и неторопливо разворачивая карету. Но, пока он разворачивался, Измалков куда-то исчез. Сколько ни крутил головой возчик, сколько ни прицокивал на лошадей – Георгий Афанасьевич так и не появился.

Из кареты тем временем выглянул изнемогающий от нетерпения Пушкин.

– Так что, едем ли мы? – спросил он у возчика.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – отвечал тот молодцевато.

– А где же Измалков?

– А пес его знает, – неожиданно развязно отвечал возница. – Опять сбежал, собачий сын!

При этих словах Пушкин пригляделся к нему повнимательнее и нахмурился.

– Господин Хвостов, если мне память не изменяет. Не ожидал вас здесь встретить!

– И я не ожидал, – несколько сварливо отвечал Терентий. – Я, признаться, думал, что мы раньше увидимся. Вы же хотели господину Аминину вызов отправить.

Пушкин кивнул: да, он хотел.

– Чего же не отправили?

– Недосуг было, – отвечал поэт сухо. – Дел много.

Терентий покачал головой.

– Эх, Александр Сергеевич, какие там у вас дела? Сиди да перышком корябай. Читал я тут ваши вирши. «Я люблю в Венере грудь, губки, ножку особливо, но любовное огниво – цель желанья моего…» Вы уж себе что хотите, а я ничего такого не нахожу.

– Потому что ты дурак, – отвечал поэт, пряча улыбку.

Помощник амининский развел руками: что ж, не без того, надо думать. Однако что же такое есть дурак, если присмотреться как следует? Дурак это и есть обычный человек, хоть благородного, хоть простого звания. Без дурака свет не стоит. Коли бы все вокруг были умными, только бы и знали, что стишки писать да на арфах бренчать. А между тем вокруг далеко не райский сад, кто-то ведь и работать должен. А работа, известно, дурака любит. Вот и выходит, что без дурака как без воды: и ни туды, и ни сюды.

– Я с тобой, болваном, спорить не буду, – усмехнулся Пушкин, – а если хочешь понять смысл поэзии, спроси хоть у своего хозяина.

– Да я бы спросил, вот только нельзя никак.

– Что случилось? – удивился Пушкин. – Умер он, что ли?

– Не так чтобы совсем умер, но недалеко от этого.

– Довольно загадки загадывать, – сердито сказал Пушкин, – что еще у вас там стряслось?

Терентий понизил голос и проговорил, глядя Пушкину прямо в глаза:

– Так что, ваше высокоблагородие, изволите видеть, хозяин мой нынче загремел на съезжую.

– За что же это его? – удивился Пушкин. – Он же, кажется, сам из судейских.

– Да вот как раз за это и взяли. За преданность закону и человеколюбие – и ни за что более, – заключил Терентий с необыкновенной убежденностью.