На следующий день Кедида, появившись в столовке, разыскала Джантиффа – тот сидел в углу и старался не попадаться на глаза. Решительно пройдя прямо к нему, вертихвостка шлёпнулась рядом на скамью:

– Вчера что с тобой случилось? Ты пропустил самый смак!

– Так вышло. На самом деле мне не хотелось есть.

– Не выдумывай, Джантифф. Я тебя насквозь вижу. На что обиделся?

– Ничего я не обижался. Просто мне кажется… такое ощущение, что воровать нехорошо.

– Какая чепуха! – Кедида надменно вскинула брови. – У них много, у нас мало. Почему бы им не поделиться?

– Если фермеры станут делиться с тремя миллиардами аррабинов, и у них ничего не останется, и у вас не прибавится.

– Возможно. – Она чуть сжала ему руку. – Должна сказать, ты вчера отличился. Не могла на тебя нарадоваться.

Джантифф покраснел:

– Ты правда так думаешь?

– Конечно!

Джантифф подбирал слова:

– Я… мне пришла в голову мысль.

– Какая?

– Старик в твоей квартире… Как его зовут?

– Сарп.

– Вот-вот. Сарп. Не согласится ли он со мной поменяться? Тогда мы могли бы всё время быть вместе.

Кедида рассмеялась:

– Старый Сарп ни за какие коврижки не переедет! Кроме того, никакой радости нет в том, чтобы наблюдать друг друга в дурном настроении и за самыми неподходящими занятиями. Неужели ты не понимаешь?

– Э-э… не знаю. Если бы тебе кто-то очень нравился, ты, наверное, хотела бы проводить с ним как можно больше времени?

– Ну, вот ты, например, мне очень нравишься, и я вижусь с тобой как можно чаще.

– Это не одно и то же!

– Не забывай, что у меня много друзей – с ними я тоже должна проводить время.

Джантифф начал было возражать, но решил придержать язык. Кедида прикоснулась к лежавшей перед ним папке:

– Что это у тебя? Картинки? Можно посмотреть?

– Смотри, конечно.

Перелистывая наброски, Кедида попискивала от удовольствия:

– Джантифф, какая прелесть! Это мы шагаем по тропе… Когда ты успел, это же только вчера было! Вот Творн, вот Гаррас… а это я? Джантифф! Разве я такая? Вся бледная как смерть, глаза вытаращила, будто привидение увидела! Не говори, не хочу ничего знать. Вот если бы ты написал мой портрет – такой, чтобы на него приятно было посмотреть, – я бы его на стену повесила! – Она нагнулась, чтобы рассмотреть набросок поближе: – Суновера… Юзер… Реильма… всех нарисовал! А эта фигура в тени – это же ты сам!

В столовку вошли Скорлетта и Эстебан и с ними – не слишком умудрённое жизнью воплощение противоречивых влечений, их дочь Танзель. Кедида позвала их:

– Идите сюда, смотрите, какие у Джантиффа чудесные картинки! Это мы в походе – идём по тропе! И роща так нарисована, что кажется, будто пахнет смолой керкаша!

Эстебан рассмотрел рисунок с покровительственной улыбкой:

– Такое впечатление, что вы не перегружены жраниной.

– Конечно нет! Это было утром, мы всё ещё шли на юг. А насчёт жранины не волнуйся – пообедали мы отменно, хватило на всех. Жареная птица, салат из свежих овощей с травами, куча фруктов… Лучше не придумаешь!

– Ой! – подпрыгнула Танзель. – Почему меня там не было!

– Не преувеличивай, – пожурил Кедиду Эстебан. – Меня не проведёшь, в своё время я частенько фуражировал.

Кедида с достоинством выпрямилась:

– В следующий раз пойдём вместе – убедишься собственными глазами.

– Кстати… Кольчо нашёлся? – рассеянно спросил Джантифф.

Никто не обратил внимания на его вопрос. Эстебан продолжал разглагольствовать:

– Я жрачку люблю не меньше других, но теперь я плачу цыганам талоны, а они накрывают на стол. Между прочим, следующий пикник уже заказан. Хочешь – присоединяйся. Придётся внести свою долю, разумеется.

– Сколько? Я бы присоединилась к вашей компании.

– Пятьсот «деревянных» за всё про всё, включая доставку по воздуху в Потусторонний лес.

Кедида схватилась за голову, взъерошив пальцами золотисто-медовые волосы:

– Я что, иностранный подрядчик? Откуда я возьму такие деньги?

Танзель уныло шмыгнула носом:

– А у меня вообще талонов нет.

Скорлетта бросила быстрый колючий взгляд на Эстебана, с подозрением покосилась на Джантиффа, похлопала дочь по спине:

– Не волнуйся, ты поедешь.

Подчёркнуто игнорируя слова Скорлетты, Эстебан продолжал перелистывать наброски:

– Неплохо, неплохо… Здесь ты, пожалуй, перестарался. Слишком много лиц… Ага! Я кого-то узнаю!

Кедида присмотрелась:

– Это я и Сарп – сидим, как злыдни, на диване, смотрим в разные стороны. Джантифф, когда ты это нарисовал?

– На прошлой неделе. Скорлетта, вы не хотели бы поменяться квартирами с Кедидой?

– Ха! – Скорлетта изобразила насмешливое удивление. – С какой стати?

– Я хотел бы жить с Кедидой.

– А я буду делить спальню с бормочущим во сне, выжившим из ума старикашкой? Никогда в жизни!

– Джантифф, не живи в одной квартире с женщиной, которая тебе нравится. Слишком тесный контакт приводит к трениям, – посоветовал Эстебан.

– И какой смысл ежедневно совокупляться с одним и тем же человеком? – добавила Кедида.

– А какой смысл вообще совокупляться? – внесла свою лепту Танзель. – Одно пыхтение да сопение.

Эстебан продолжал перелистывать рисунки:

– Надо же! А это у нас что такое?

Танзель возбуждённо ткнула пальцем в картон:

– Это ты и Скорлетта! Вот старый Сарп. А этого громилу я не знаю.

Эстебан рассмеялся:

– Не слишком похоже. Если я и вижу здесь какое-то сходство, то исключительно в том смысле, что Джантифф придаёт всем лицам одинаковое выражение.

– Ничего подобного! – возмутился Джантифф. – Лицо – символ, графическое отображение личности. Подумайте сами! Запечатлевая речь, мы записываем буквенные символы. Запечатлевая личность, мы рисуем лицо. Я рисую неподвижные, спокойные лица, чтобы не искажать их символический смысл.

– Уж эти мне рассуждения выше облака ходячего, – вздохнул Эстебан.

– В них нет ничего сложного! Подумайте ещё раз! Я могу нарисовать двух людей – например, смеющихся после того, как кто-то удачно пошутил. Один – сварливый, вздорный тип, другой – человек добродушный и любезный. Так как оба смеются, тот, кто рассматривает рисунок, может подумать, что оба – люди добродушные. Но если черты лица неподвижны, ничто не мешает проявляться индивидуальным свойствам, то есть личности.

Эстебан умоляюще выставил ладони:

– Довольно! Сдаюсь! У меня нет ни малейшего сомнения в том, что у тебя прирождённый талант к проделкам такого рода.

– Прирождённый талант тут ни при чём, – упёрся Джантифф. – Мне пришлось учиться многие годы.

Умница Танзель спросила:

– Разве это не элитизм, когда человек стремится что-то делать лучше остальных?

– Теоретически – несомненно, – серьёзно кивнула Скорлетта. – Но Джантифф живёт в Розовой ночлежке – значит, элитистом быть он не может.

Эстебан усмехнулся:

– В каких ещё преступлениях можно обвинить элитиста Джантиффа, дорогие товарищи?

Танзель задумалась:

– Джантифф – монополист, потому что всё свободное время посвящает личным интересам, а со мной не делится, хотя он мне страшно нравится.

Скорлетта хрюкнула:

– Его наклонность к сюсюканью с детьми – извращённая форма сексуализма. Видите, как он действует на Танзель?

– Кроме того, он – эксплуататор, потому что хочет единолично пользоваться телом Кедиды.

Джантифф открыл рот, чтобы произнести гневную речь в свою защиту, но не нашёл слов. Кедида похлопала его по плечу и обратилась к Танзель:

– Не беспокойся, малышка. Мне он тоже нравится, а сегодня он может монополизировать меня, сколько хочет, потому что сегодня мы вместе идём на стадион.

– И я не прочь! – откликнулся Эстебан. – Дерутся гигант Шкунер – его недавно привезли – и пегий Веварк. Говорят, оба злые как черти.

– Всё может быть, но я без ума от Киззо – он погоняет голубым Джамули во втором номере. Ох, он такой храбрец и красавчик, я просто таю, когда его вижу! – сказала Кедида.

Эстебан задумался:

– Киззо, пожалуй, хватает через край, стараясь произвести впечатление – в коленях-то он слабоват… Тем не менее бесстрашия ему не занимать – по сравнению с ним Ламар и Кельчафф выглядят парой пугливых старых дев.

– Ну вот, так всегда! – обиделась Скорлетта. – У меня тухта сегодня, куда я пойду?

– Сбереги талоны на цыган, – посоветовал Эстебан. – Если хочешь поехать на пикник, конечно.

– Верно. Пора красить шары. Где бы взять ещё краски? – Взгляд её расчётливо остановился на Джантиффе. Тот поспешил занять оборонительную позицию:

– Я не могу больше раздавать пигменты. У самого почти ничего не осталось.

Эстебан спросил у него:

– А ты не хочешь поехать на пикник?

Джантифф колебался:

– Я уже фуражировал – не могу сказать, что мне понравилось.

– Дорогой мой, это же разные вещи! У тебя озоли остались?

– Немного. Они надёжно спрятаны, прошу заметить.

– Тогда ты можешь себе позволить попировать. Я займу тебе место.

– Но… хорошо. Где и когда состоится пир?

– Когда? Как только я закончу приготовления. Всё должно быть как положено, до последней мелочи! Где? В Потустороннем лесу, разумеется, где ничто не мешает наслаждаться чудесным видом и свежим воздухом. Я недавно познакомился с подрядчиком Шубартом – он предоставит аэромобиль.

Джантифф невесело рассмеялся:

– Кто у нас теперь эксплуататор, монополист, олигарх и тому подобное? Как насчёт эгализма, товарищ Эстебан?

Эстебан остался воплощением добродушия, но в голосе его появилась резкость:

– Эгализм – превосходная вещь, я поддерживаю равноправие целиком и полностью! Тем не менее к чему отрицать очевидное? Каждый хочет взять от жизни всё, что может. Будь моя воля, я стал бы подрядчиком. Может быть, у меня ещё получится.

– Ты выбрал неподходящее время, – заметила Кедида. – Видел объявление в последнем выпуске «Концепта»? Шептуны говорят, что подрядчики обходятся слишком дорого, и настаивают на проведении реформ. Может быть, скоро вообще не будет никаких подрядчиков.

– Даже так? – фыркнула Скорлетта. – А кто будет работать?

– Понятия не имею, – пожала плечами Кедида. – Я не Шептун и не подрядчик.

– Спрошу старину Шубарта, – пообещал Эстебан. – Ему всё известно.

– Ничего не понимаю! – пожаловалась Танзель. – Я думала, подрядчики – нечистоплотные иностранцы, жадные и невежественные. Им поручают выполнять за нас грязную работу. Почему ты хочешь стать подрядчиком?

Эстебан веселился:

– Из меня выйдет чистоплотный, вежливый и сознательный подрядчик – совсем как я!

Кедида вскочила на ноги:

– Джантифф, пойдём! Пора торопиться, займут все лучшие места! И захвати талоны – на прошлой неделе я растратилась в пух и прах.

Поздно вечером Джантифф возвращался домой по магистрали Диссельберга. Шункерия[53] превзошла все его ожидания – яркие впечатления и необычные ощущения переполняли память.

Задолго до начала представления проходы, ведущие на стадион, плотно забила толпа. Джантиффа окружали предвкушающие развлечение лица: влажно блестящие глаза, возбуждённо болтающие, смеющиеся рты – эти люди ничем не напоминали блаженно оцепеневшие статуи на скользящем полотне Унцибальской магистрали! Стадион – циклопическое сооружение – поднимался, заслоняя небо окружённой лесом опор ступенчатой воронкой: ярус за ярусом, контрфорс над контрфорсом, балкон на балконе. Бесчисленные головы сливались, напоминая нерезкий, чуть шевелящийся ковёр, ниспадавший по сегментам ярусов, как дорожки колоссальных сходящихся лестниц. Отовсюду доносился непрерывный рокочущий гул, хриплый, как далёкий прибой, быстро набиравший силу или замиравший в зависимости от событий.

Предварительные церемонии показались Джантиффу растянутыми: битый час по полю вышагивали туда-сюда музыканты в коричневых ливреях с лиловыми погонами и отворотами, производя неимоверный шум с помощью завывающих рогов, рокочущих басовых резонаторов и ослепительно сталкивающихся метровых цимбал. Наконец поднялись ворота восьми арочных порталов: на пьедесталах самоходных колесниц выехали восемь шункеров. Герои толпы объехали поле, глядя прямо вперёд, будто околдованные неким роковым зрелищем. Ни разу не повернув головы, каждый скрылся под той аркой, откуда выехал.

Волны рокочущего гула вздымались и опадали в такт настроениям полумиллиона людей, сидевших плечом к плечу, затылок в затылок, – Джантифф пытался представить себе, каким психологическим законам подчинялось это явление.

Внезапно по сигналу, ускользнувшему от внимания Джантиффа, рокот прекратился – в воздухе повисло напряжённое молчание.

Ворота под восточной и западной арками открылись: на поле вырвались шунки. Яростно рыча, десятиметровые бестии рыли когтями землю и вставали дыбом, пытаясь стряхнуть невозмутимо стоявших на загривках наездников. Началась шункерия.

Чешуйчатые туши тяжело сталкивались, причём наездники сохраняли хладнокровие, превосходившее всякое разумение. Джантифф не верил своим глазам: снова и снова шункеры уклонялись от ударов мощных когтистых лап и вскакивали на загривки чудовищ, как только те, с визгом повалившись на бок, снова поднимались и бросались на врага. Джантифф поделился изумлением с Кедидой:

– Они чудом остаются в живых!

– Иногда двоих или троих давят. Сегодня им везёт. – Джантифф с недоумением покосился на спутницу: к чему относилась нотка сожаления в её голосе – к наездникам, погибшим в прошлом, или к тому, что сегодняшним шункерам удавалось водить смерть за нос?

– Они учатся долгие годы, – объясняла Кедида, когда они покидали стадион. – Проводят полжизни в стойлах шунков – в шуме, вони и грязи. Потом приезжают в Аррабус, надеясь пережить десять боёв. Счастливчики возвращаются в Зондер богачами. – Кедида замолчала – её внимание было поглощено чем-то другим. Там, где латераль сливалась с магистралью Диссельберга, она неожиданно сказала: – Джанти, здесь мы разойдёмся. Я договорилась о важной встрече, мне нужно торопиться.

У Джантиффа челюсть отвисла:

– Как же так? Я думал, мы проведём вечер вместе – может быть, у тебя…

Кедида с улыбкой покачала головой:

– Невозможно, Джанти. Пожалуйста, не обижайся. Я пошла, у меня нет времени.

– Но я хотел к тебе переехать! Мы хотели…

– Нет, нет, нет! Джанти, будь человеком! Увидимся в столовке.

Джантифф вернулся в Розовую ночлежку в самых расстроенных чувствах. Скорлетта ссутулилась за столом в гостиной, раскрашивая бумажные шары последними остатками его пигментов – синим, чёрным, тёмно-зелёным, ещё какими-то.

Джантифф только руками развёл:

– Что происходит? Поймите наконец, Скорлетта, – так нельзя, это ни в какие ворота не лезет!

Скорлетта обернулась – на её побледневшем лице Джантифф впервые заметил отчаяние. Она молча вернулась к работе, но вскоре процедила сквозь зубы:

– У тебя всё есть, а у меня ничего нет – вот что ни в какие ворота не лезет!

– Что у меня есть? – Голос Джантиффа задрожал, стал высоким и жалобным. – У меня тоже ничего нет! Вы всё забрали! Ни коричневого пигмента не осталось, ни чёрного, ни зелёного, ни синего! Охра кончается. Чем я буду рисовать? Одними красными тонами, оранжевым и жёлтым? Подождите-ка – жёлтого тоже нет?..

– Слушай, Джантифф! Мне нужны талоны – иначе Танзель не сможет поехать на пикник. Она никогда нигде не была и ничего не видела, даже жрачки не пробовала. Да, я потратила твои драгоценные краски – что с того? Ты из обеспеченной семьи, всегда можешь получить новые краски, а мне приходится мастерить и продавать чёртовы культовые шары, чтоб их разорвало!

– Почему бы Эстебану не заплатить за Танзель? У него «деревянных» хоть отбавляй.

Скорлетта горько усмехнулась:

– Эстебан слишком много думает о себе, чтобы делиться с другими. По правде говоря, ему следовало бы родиться в одном из Каторжных миров – там он стал бы главарём какого-нибудь преступного синдиката. Или эксплуататором. В любом случае Эстебан – не эгалист. Ты представить себе не можешь, какие дикие махинации он проворачивает!

Обескураженный горячностью Скорлетты, Джантифф присел на диван. Скорлетта продолжала мрачно тыкать кистью в свои поделки. Джантифф проворчал:

– И кому нужна вся эта дрянь, на которую вы изводите мои пигменты?

– Кому нужна, тому нужна! Стою на углу в Дисджерферакте – люди подходят, покупают шары, талонов не жалеют. Зачем они им? А зачем мне это знать? Лишь бы покупали. Дай-ка оранжевой краски… Джантифф! Перестань упрямиться, тебе это не к лицу!

– Да берите вы, берите! Но это в последний раз. С сегодняшнего дня я запираю все пигменты на замок!

– Не будь таким мелочным.

– А вы очень великодушны – за чужой счёт!

– Не распускай язык, Джантифф! Не дорос ещё со мной так разговаривать! Включи экран. Шептуны выступают с важным объявлением, хочу послушать.

– Сплошную болтовню у вас передают, – брюзжал Джантифф. – Никогда ничего нового. – Встретившись глазами с горящим взором Скорлетты, однако, он нехотя поднялся на ноги и включил экран.

Джантифф решил написать письмо домой:

Дорогие мои мама, папа и сёстры!

Прежде всего – неизбежные просьбы. Не хочу никому надоедать, но обстоятельства сложились не в мою пользу. Пожалуйста, пришлите мне пигменты ещё раз, двойной запас. Здесь их невозможно достать – как, впрочем, и всё остальное. Тем не менее жизнь идёт своим чередом. Однообразное питание опротивело до смерти. В Аррабусе каждый только и думает, что о жрачке. Мои знакомые собираются устроить «цыганский пикник». Понятия не имею, что это такое, но меня пригласили, и я поеду – хотя бы для того, чтобы на несколько часов забыть о всячине со смолокном.

Боюсь, у меня начинается раздвоение личности. Иногда кажется, что я живу в зазеркалье, где белое стало чёрным, а чёрное – нет, не белым, это было бы слишком просто, а чем-то до смешного нелепым: десятью тухлыми рыбинами, например, или запахом левкоя. Учтите при этом, что Аррабус некогда был процветающей, промышленно развитой страной, ничем особенным не выделявшейся. Неужели то, что здесь произошло, – неизбежная последовательность событий? А события развивались с пугающей, железной логикой. Жизнь коротка: зачем тратить лишнюю секунду на неблагодарный труд? Технология облегчает человеческую жизнь, в этом её предназначение. Следовательно, технология должна быть развита и усовершенствована до такой степени, чтобы она заменяла человеческий труд везде, где это возможно. Пусть машины вкалывают! Цель человеческой жизни – удовольствия и развлечения, богатство впечатлений, радость бытия! Превосходно, замечательно! Только машины не могут во всём заменить человека. Машины неспособны себя обслуживать, машины неспособны планировать, проектировать, думать. Таким образом, даже аррабинам приходится тухтеть – тринадцать часов в неделю, о ужас! Кроме того, машины имеют наглость ломаться. Приходится нанимать подрядчиков из поселений Блеля и Фрока и с хуторов, рассеянных по Потусторонним лесам. Подрядчики, естественно, не работают даром. Говорят, они поглощают практически весь валовой продукт Аррабуса. Задача аррабинов значительно упростилась бы, если бы они позволяли людям с полезными наклонностями учиться и становиться техниками и механиками, но эгалисты заявляют, что специализация – первый шаг к элитарному строю. Разумеется, так оно и есть. Никому не приходит в голову, однако, что иностранные подрядчики, эксплуатирующие Аррабус и наживающие состояния – элита чистой воды (хотя использование наёмными работниками возможностей, открывающихся в связи с упрямством и глупостью нанимателей, трудно назвать эксплуатацией).

Я употребил выражение «никому не приходит в голову», но тут же подумал, что это не совсем так. Вчера вечером передавали обращение Шептунов к населению – я сделал несколько зарисовок с экрана, одну посылаю вам. Шептунами становятся случайно. На каждом этаже каждого общежития один человек, по жребию, назначается дружинником. Из двадцати трёх дружинников общежития один, тоже по жребию, становится управдомом. Из числа управдомов квартала – разумеется, по жребию – выбирается депутат. Каждый из четырёх городов метрополиса – Унцибал, Пропунция, Уонисс и Серсе – представлен советом депутатов. Один из членов городского совета депутатов – по жребию, как иначе! – входит в четвёрку Шептунов. Ожидается, что Шептуны, как истинные представители эгалистического общества, равные среди равных, должны выполнять свои обязанности, в чём бы они ни заключались, не требуя особых знаков внимания и ничем не выделяясь. Этим и объясняется традиционное наименование аррабинского «подлинно представительного» высшего органа управления – «Шептуны» (впервые появившееся, как мне говорили, в связи с каким-то непочтительным политическим анекдотом).

Так или иначе, вчера вечером передавали выступление Шептунов. Осторожно выбирая выражения, они не преминули воздать должное не подлежащим обсуждению преимуществам равноправия. Тем не менее фактическое содержание их обращения трудно назвать оптимистическим. Даже я уловил намёки на плачевное состояние экономики, хотя мои уши далеко не столь восприимчивы к идеологическим эвфемизмам, как слух уроженцев Аррабуса. Женщина по имени Фосгард зачитала, без комментариев, статистические данные, недвусмысленно свидетельствующие о катастрофическом росте государственного дефицита, истощении запасов валюты и прекращении притока капиталовложений. Каждому предоставляется делать выводы по своему усмотрению. Шептуны объявили, что в ближайшее время посетят коннатига в Люсце, чтобы обсудить сложившееся положение вещей. Их намерение непопулярно – аррабины инстинктивно отвергают унизительную мысль об обращении за помощью к всесильному «монополисту-эксплуататору». В столовой ропщут, называя поездку Шептунов в Нуменес злоупотреблением полномочиями и объясняя её желанием Шептунов «попробовать красивой инопланетной жизни». Следует учитывать, что Шептуны живут в таких же квартирах, как все, питаясь всячиной, смолокном и студелем наравне со всеми; единственное исключение состоит в том, что они не обязаны тухтеть. В день Столетия они выступят с дальнейшими заявлениями – по всей видимости, будет предпринята попытка постепенно вытеснить подрядчиков из Аррабуса. Сама по себе перспектива избавиться от подрядчиков вполне устраивает местное население. Подрядчики живут в сельских поместьях, как бароны древности, и аррабины презирают их за элитизм (и тайно им завидуют).

Разрозненные факты и наблюдения: Блель, побережье на Дальнем Юге за Потусторонним лесом, омывается экваториальным течением, в связи с чем климат там мягче, чем может показаться при взгляде на карту. Не забывайте, что Вист – небольшая планета. Обитателей Фрока, к северо-западу от Блеля, называют фруками. В Потусторонних лесах бродят кочевники. По причинам, мне до сих пор неведомым, одних прозвали «цыганами», а других – «ведунами». Цыгане чаще появляются в окрестностях Аррабуса и время от времени устраивают для местных жителей за деньги пикники на открытом воздухе. Аррабины не испытывают никакого интереса к музыке. Здесь никто не играет на музыкальных инструментах: учиться чему-то, чего не умеют другие, означало бы совершить грех элитарной специализации. Не могу не признать, что оказался на исключительно странной планете. Аррабус шокирует, тревожит, вызывает смущение, отвращение и голод! Но в то же время местная жизнь завораживает. Я способен часами смотреть на бесчисленные толпы – люди, люди, всюду люди! В самом их количестве есть некое стихийное величие. Представьте себе лицо – любое лицо: например, с большим носом, маленькими ушами, круглыми глазами и заострённым подбородком. Встаньте на площадке над Унцибальской магистралью и смотрите на лица – рано или поздно именно такое лицо появится перед глазами! Приводит ли такая многочисленность к однообразию? К потере индивидуальности? Ничуть не бывало! Каждый аррабин отчаянно старается быть непохожим на других, тщательно подчёркивая свои неповторимые манеры, интонации, привычки, пристрастия. Да, аррабины ведут суетную, тщеславную жизнь. Но разве любая другая жизнь в конечном счёте не суетна и не тщеславна? Аррабин появляется на свет ниоткуда; когда он уходит из жизни, о нём никто не вспоминает. Аррабус не производит ничего существенного. Единственная ценность, созданию которой посвятил все свои усилия этот гигантский человеческий муравейник, – возможность не работать!

На сегодня хватит. Скоро напишу ещё.

Как всегда, целую всех,

В связи с тем что Джантифф спрятал и закрыл на замок оставшиеся пигменты, Скорлетта решила, что культовые шары достаточно разрисованы, и принялась собирать их в связки по шесть штук. Тем временем Джантифф ходил по гостиной, заглядывая под диваны и под всё, что лежало на стеллаже и на столе. В конце концов его суетливые перемещения привлекли внимание Скорлетты. Та спросила:

– Во имя пламени небесного! Что ты носишься и шарахаешься, как птица с переломанным крылом? Посиди спокойно, дай мне собраться!

Джантифф отвечал спокойно и с достоинством:

– Вчера вечером я сделал несколько зарисовок Шептунов – хотел послать одну или две домой, но нигде не могу их найти. Начинаю подозревать, что их кто-то свистнул.

Скорлетта бесцеремонно расхохоталась:

– Такое внимание должно тебе льстить!

– Постоянные пропажи мне порядком надоели.

– Не делай из мухи слона! Нарисуй ещё набросок или пошли другой. Всё это не имеет абсолютно никакого значения – не считая того, что ты постоянно и целенаправленно действуешь мне на нервы.

– Приношу глубочайшие извинения! – съязвил Джантифф. – Последую вашему совету и пошлю другой набросок. Не забудьте передать мои поздравления свистуну.

Скорлетта только пожала плечами и закончила связывать шары.

– Теперь, Джантифф, будь так добр, помоги мне отнести шары в квартиру Эстебана – он знает торговца, обещавшего сбыть их подороже.

Джантифф начал было протестовать, но Скорлетта оборвала его:

– В конце концов, Джантифф, всему должен быть предел! Ты всю жизнь купался в роскоши – а теперь не хочешь помочь бедной девочке попробовать, что такое настоящая еда?

– Неправда! – рассердился Джантифф. – Только вчера мы с ней ездили в Дисджерферакт! Я на каждом углу покупал ей хрустящие водоросли[54], и сладкие сосульки, и пирожки с угрями – до тех пор, пока она не сказала, что скоро лопнет!

– Ладно, ладно, не отлынивай! Подсоби-ка – шары лёгкие, я же не прошу тебя мебель таскать.

Всем видом показывая, что не согласен с таким обращением, Джантифф позволил нагрузить себя связками культовых шаров. Скорлетта взяла оставшиеся, и они отправились по коридорам к Эстебану. Скорлетта пнула дверь квартиры Эстебана – тот выглянул в коридор. Увидев товар, он не проявил энтузиазма:

– Так много?

– Да, так много! Я их сделала, а ты их продашь – и не забудь принести назад всю проволоку, какая останется.

– Откровенно говоря, это было бы в высшей степени неудобно…

Скорлетта попыталась ответить яростным жестом, но, будучи отягощена связками, смогла лишь беспомощно поднять и опустить локти.

– Ты и Джантифф – два сапога пара! Я твёрдо намерена поехать на пикник, и Танзель поедет со мной, ясно? Либо плати за её жранину, либо помогай продавать шары!

Эстебан застонал от раздражения:

– За что мне такое наказание? Ни минуты покоя! Давай сюда свои шары, чтоб они провалились! Их ещё пересчитать надо.

Пока Эстебан и Скорлетта считали шары и ругались, Джантифф присел на диван, отличавшийся от всех, какие он видел в других квартирах, прочной высококачественной обивкой с контрастными оранжевыми, коричневыми и чёрными геометрическими узорами. Вся остальная обстановка квартиры Эстебана также свидетельствовала об умении и привычке жить со вкусом. На тумбочке у дивана Джантифф заметил камеру, показавшуюся ему знакомой. Он поднял её, внимательно рассмотрел и положил в карман.

Скорлетта и Эстебан закончили подсчёт.

– Ты зря думаешь, что Кибнер спит и видит, как бы ему пострадать на благо ближнего, – говорил Эстебан. – Он возьмёт не меньше тридцати процентов выручки.

– Грабёж среди бела дня! – отчаянно, страстным контральто воскликнула Скорлетта. – Я берегла каждый талон, во всём себе отказывала, работала каждую свободную минуту – а ты и пальцем не пошевелил! Десяти процентов более чем достаточно.

Эстебан с сомнением усмехнулся:

– Начну торговаться с пяти – посмотрим, сколько Кибнер уступит.

– Прояви твёрдость! Объясни, что это ручная работа, а не какой-нибудь ширпотреб! Торгаши воображают, что мы деньгам цену не знаем!

– Что я слышу? Симптомы буржуазного элитизма! – шутливо пригрозил Эстебан. – Подавляй в себе пережитки.

– Чья бы корова мычала! – язвительно отозвалась Скорлетта. – Пошли, Джантифф. Скоро позвонят к ужину.

Взгляд Эстебана, скользнувший по лицу Джантиффа, задержался на тумбочке, быстро обшарил гостиную, ненадолго вернулся к тумбочке и наконец сурово остановился на лице Джантиффа:

– Минуточку! Судя по всему, мы имеем честь находиться в обществе свистуна – хотя, как правило, я свистунов на порог не пускаю.

– Ты о чём? – ощетинилась Скорлетта. – У тебя нечего взять, ты в общаге ничего стоящего не держишь.

– А как насчёт камеры? Давай-ка, Джантифф, выворачивай карманы! Ты сидел на диване – прекрасно помню, как ты тянулся к тумбочке.

– Я в затруднительном положении, – поджал губы Джантифф.

– Разумеется! Пропала камера. Она у тебя.

– Если хотите знать, у меня в кармане – камера, которую я привёз с Зака. Вашу камеру я не видел.

Эстебан угрожающе шагнул вперёд, протянул руку:

– У меня со свистом шутки плохи. Взял камеру – отдавай!

– Не отдам, потому что это, без всякого сомнения, моя камера.

– Нет, моя! Она лежала на тумбочке – я видел, как ты её взял!

– Вы можете её опознать?

– Само собой! Я её знаю как свои пять пальцев! Могу перечислить снимки, записанные в кристалле. – Чуть замявшись, Эстебан добавил: – Если потребуется.

– Снизу на моей камере, рядом с серийным номером, стилизованными древнемишейскими тростниковыми силлабулами выгравировано имя – Джантифф Рэйвенсрок. На вашей тоже?

Круглые тёмно-карие глаза Эстебана сверлили лицо Джантиффа. Не опуская руку, он хрипло ответил:

– Понятия не имею, что там нацарапано!

Джантифф подошёл к столу и несколькими изящными движениями изобразил на листе писчей бумаги пять замысловатых силлабул.

– Древнемишейское письмо. Желаете сравнить с надписью на моей камере?

Эстебан издал тихий нечленораздельный звук и отвернулся.

Когда Джантифф и Скорлетта уже вышли из квартиры Эстебана и возвращались по коридору, Скорлетта заметила:

– Ты ведёшь себя как ребёнок, устроил неприличную сцену. Кроме того, восстанавливать против себя Эстебана в высшей степени неразумно.

Изумлённый Джантифф остановился, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Скорлетта упрямо продолжала идти как ни в чём не бывало. Джантифф догнал её:

– Вы шутите!

– С чего бы я стала шутить?

– Но я всего лишь заставил его вернуть то, что он украл! Разве это не разумно?

– Говори «свистнул», а не «украл». Это невежливо.

– По-моему, я вёл себя с Эстебаном настолько вежливо, насколько позволяли обстоятельства.

– Ты его оскорбил. Он человек гордый и щепетильный.

– Гм! Насколько я понял, щепетильностью аррабины не отличаются, да и гордиться им особенно нечем.

Скорлетта развернулась и влепила Джантиффу пощёчину. Джантифф отступил на шаг, потом пожал плечами. Они вернулись домой в молчании. Скорлетта промаршировала в гостиную, распахнув дверь настежь. Джантифф с преувеличенной осторожностью задвинул за собой дверь.

Скорлетта резко повернулась к нему – Джантифф отшатнулся. Но Скорлетта уже сожалела о случившемся. Дрожащим, срывающимся голосом она воскликнула:

– Я не хотела тебя ударить! Пожалуйста, не сердись.

– Я сам виноват, – бормотал Джантифф. – Мне не следовало упоминать об аррабинах.

– Не будем об этом говорить – мы оба устали и раздражены. Нужно успокоиться, расслабиться. Пошли совокупляться – это поможет восстановить дружеские отношения.

– Необычный взгляд на вещи, честно говоря… Но если вы так считаете…

Джантифф решил зайти к Кедиде, однако обнаружил в квартире только Сарпа, ворчливо сообщившего, что Кедида скоро вернётся.

– …И опять начнутся шум, неразбериха и вечная возня по поводу и без. С ней сплошная морока, помяни моё слово!

– Примите мои соболезнования, – сказал Джантифф. – Почему бы вам с кем-нибудь не поменяться?

– Легко сказать! Кто согласится посадить себе на шею вечно галдящую вертихвостку? И прибирать ещё за ней каждый день? Ты что, смеёшься? Она за две минуты на пустом месте голышом умудряется свалку устроить!

– Моя сожительница как раз, на мой взгляд, слишком много молчит – тихоня, можно сказать, – отозвался Джантифф. – Никогда не знаешь, чего от неё ожидать, а по части уборки она отличается прямо-таки феноменальной аккуратностью. Может быть, мне удастся убедить её поменяться с Кедидой.

Сарп склонил голову набок и с сомнением прищурился:

– Обмен всегда связан с риском. Кто она, твоя богиня чистоплотности?

– Скорлетта.

Сарп подскочил с испуганно-презрительным воплем:

– Скорлетта?! С её-то вечными промасленными бумажками и проволочными закорючками? Это ты называешь аккуратностью? Тихоня, как же! Она не только болтает без умолку, но и суёт нос не в свои дела и всеми вокруг помыкает. Довела бедного Виссилима до того, что тот сначала сменил этаж, а в конце концов променял Розовую ночлежку на какую-то дыру! Ты что, меня за дурака принимаешь?

– Вы её не понимаете – у неё на самом деле чувствительная, податливая натура. А если вы согласитесь поменяться, я буду очень благодарен и подарю вам что-нибудь.

– Например?

– Например, нарисую ваш портрет – разноцветный!

– Ха! Вон зеркало висит – что мне ещё нужно?

– Ну… вот, у меня есть превосходнейшая вещь, я её с Зака привёз. Вечное перо – с устройством, синтезирующим нестирающиеся чернила из углерода, водяных паров и азота, содержащихся в воздухе. Никогда не ломается, работает долгие годы.

– Я почти никогда ничего не пишу. Что ещё можешь предложить?

– Больше у меня почти ничего нет. Кокарда из нефрита с серебром для вашей шляпы?

– Я не щёголь. Разве что обменять её на кулёк морской жрачки где-нибудь на набережной. И что с того? Старая добрая всячина со смолокном да глоток студеля, червячка заморить – старику довольно.

– Я так понял, что Кедида действует вам на нервы…

– По сравнению со Скорлеттой она ангел, воплощение сочувствия и сострадания! Да, Кедида любит повеселиться в шумной компании, кто станет отрицать? Нынче связалась с Гаршем Дарскиным из «Эфталотов»… А вот и они.

Дверь резво откатилась в сторону – в квартиру ввалились Кедида и три мускулистых молодых человека.

– Старый добрый Сарп! – с порога заворковала Кедида. – Так и знала, что ты дома. Притащи бидончик пойла, промочим горло! Гарш тренировался, так я даже смотреть на него устала!

– Пойло кончилось, – пробурчал Сарп. – Ты сама вчера всё выпила.

Кедида заметила, наконец, Джантиффа:

– А вот и Джантифф, душа парень, ни в чём не откажет! Джантифф, принеси прохладного пойла. Хуссейд – утомительная игра, нам всем не мешает освежиться.

Джантифф поджал губы:

– К сожалению, не могу сделать такое одолжение.

– Вот зануда! Гарш, Кирзо, Бормотун, знакомьтесь – это Джанти Рэйвенсрок с планеты Зак. Джанти, перед тобой авангард «Эфталотов», самой результативной команды на Висте!

– Рад возможности познакомиться с вами, – поклонился Джантифф, стараясь придать голосу самое церемонное выражение.

– Джантифф невероятно талантлив, – продолжала Кедида. – Он рисует чудесные картинки. Джантифф, нарисуй нам что-нибудь!

Джантифф смущённо покачал головой:

– Кедида, я же не автомат, не могу производить рисунки по требованию. Кроме того, у меня нет с собой ни кистей, ни пигментов…

– Отговорки! Не скромничай, Джантифф, нарисуй что-нибудь забавное, остроумное! Смотри, вот твоё перо, а где-то здесь была какая-то бумага… Вот, рисуй на обороте регистрационного бланка.

Джантифф неохотно взял перо и бланк:

– Что рисовать?

– А что хочешь. Меня, Гарша, даже старого Сарпа.

– На мой счёт не беспокойся. – Сарп поднялся, подошёл к двери. – Я пошёл к Эстебану. У него ко мне есть некое таинственное предложение.

– Наверное, по поводу пикника. Были бы талоны, я мигом бы всё отдала, лишь бы поехать! Джантифф, давай, не ленись! Нарисуй Бормотуна – смотри, какой он живописный! Правда, у него нос похож на якорь? Вылитый шункер из Северного Помбала!

Заставляя шевелиться непослушные пальцы, Джантифф стал рисовать. Две или три минуты Кедида и гости наблюдали за ним, потом разговорились и забыли о его существовании. Джантифф с отвращением поднялся и вышел из квартиры. Этого никто, по-видимому, даже не заметил.

Дорогие мама, папа и сёстры!

Не знаю даже, как благодарить вас за пигменты – буду беречь их как зеницу ока. Скорлетта свистнула почти все тона из предыдущего набора, чтобы раскрасить иероглифами культовые шары. Она надеялась продать их за большие деньги, а теперь считает, что торговец Кибнер – у него лавка в Дисджерферакте – надул её. Она в полном отчаянии, так что я, находясь в квартире, стараюсь держаться как можно незаметнее. Скорлетта стала рассеянной и как будто чурается меня – почему, не знаю. Что-то произошло, из-за чего-то изменилась атмосфера. Может быть, из-за предстоящего пикника? Это большое событие и для Скорлетты, и для её дочери. Не претендую на понимание чувств и побуждений Скорлетты, но не могу избавиться от впечатления, что она чем-то не на шутку встревожена.

Дочь Скорлетты, Танзель, – симпатичная девочка. Я ездил с ней в Дисджерферакт и потратил пол-озоля, покупая ей всякие деликатесы вроде хрустящих водорослей и пирожков с копчёным угрём. Лавочники в Дисджерферакте – все с других планет, любопытнейшая коллекция физиономий и характеров! Дисджерферакт – огромный прибрежный парк развлечений, в нём тысячи всевозможных киосков, балаганов и притонов. Сюда съезжаются со всех концов Галактики циркачи и шарлатаны, антиквары и продавцы краденого, кукольники и шуты гороховые, фокусники и чудотворцы, уроды и музыканты, акробаты и ясновидящие – а также, разумеется, лоточники, продающие всевозможные яства. Дисджерферакт – пошлый, убогий, пикантный и завораживающий водоворот красок и звуков.

Самые поразительные аттракционы в Дисджерферакте – павильоны забвения в так называемом «Парке смерти». Подобных учреждений нет, наверное, во всей населённой человеком части Галактики. В эти павильоны приходят аррабины, желающие умереть. Содержатели павильонов соревнуются, пытаясь всевозможными способами завлечь «посетителей». В настоящее время открыты пять таких заведений. Самое экономичное самоубийство можно совершить на трёхметровой цилиндрической трибуне. «Посетитель» забирается на трибуну и выступает с прощальной речью – иногда импровизированной, иногда тщательно разученной на протяжении нескольких месяцев. Такие декламации привлекают большой интерес – вокруг трибуны собирается толпа, поддерживающая оратора одобрительными возгласами, аплодисментами и стонами сочувствия. Бывает и так, что речь раздражает или оскорбляет аудиторию – тогда раздаются свист и мяуканье. Тем временем сверху на трибуну, как колпачок на горящую свечу, постепенно опускается воронка из чёрного меха. По мере того как воронка закрывает жестикулирующего оратора, его восклицания становятся всё глуше, и в конце концов наступает тишина. Некий предприимчивый уроженец одного из исходных миров Ойкумены записал множество таких прощальных речей и опубликовал лучшие отрывки в сборнике под названием «Пока я не забыл».

Рядом – «Дворец нирваны». Заплатив за вход, посетитель, желающий прекратить существование, вступает в лабиринт полупрозрачных, полузеркальных призматических поверхностей. Он бродит туда-сюда, окружённый золотистым сиянием, пока его друзья ожидают снаружи. Мало-помалу его силуэт становится плохо различимым среди теней, бликов и отражений, и больше его не видят.

Следующий аттракцион смерти – «Ладья ароматов» – просто-напросто канал с пристанью. Отправляющийся в последнее плавание спускается в лодку и устраивается полулёжа, на удобной софе. Его осыпают многочисленными бумажными цветами, источающими благоухания; у него в руке – рюмка тонизирующей настойки. Лодка плывёт по каналу в тёмный туннель, откуда доносятся звуки небесной музыки. Через некоторое время лодка возвращается к пристани, пустая. Что происходит в туннеле, никто не знает.

Услуги, предоставляемые «Конечной станцией радостного пути», носят более оживлённый характер. «Пассажир» прибывает с шумной компанией закадычных друзей. В роскошном зале со стенами, обитыми резными деревянными панелями, «пассажиру» и его гостям подают все деликатесы и напитки, какие он смог оплатить заранее. Друзья едят, пьют, вспоминают былое и обмениваются шутками до тех пор, пока люстры не начинают тускнеть, после чего гости прощаются и уходят, а в зале становится темно. Иногда «пассажир» решает, что поторопился с бесповоротным решением, и покидает зал вместе с друзьями. Бывает и так (если верить слухам), что весёлая компания перепивается до бесчувствия, и возникает ситуация, чреватая ужасными ошибками, – например, виновник празднества уползает на четвереньках и в конечном счёте возвращается домой, а его осоловевшие, неспособные подняться из-за стола приятели навсегда остаются в тёмном зале.

Пятый павильон, «Тартарары», – популярное зрелище, организованное на манер кабинета в игорном доме. Пять участников выставляют на кон заранее условленную сумму и садятся на пять пронумерованных железных стульев. Зрителям, заплатившим за вход, тоже разрешается делать ставки, как в тотализаторе. Раскручивается разделённое на пять секторов «колесо удачи». Колесо замедляется, один из секторов останавливается напротив стрелки. Игрок, сидящий на стуле с номером сектора, обращённого к стрелке, выигрывает кон, то есть пятикратную ставку. Остальные четверо проваливаются в люки под стульями, и люки тут же закрываются. Согласно легенде – возможно, апокрифической, – некий смельчак по имени Баствик занял стул № 2, поставив всего двадцать «деревянных». Он выиграл и остался на том же стуле, но теперь смог поставить сто талонов. Стрелка опять указала на сектор № 2, а хладнокровный Баствик продолжал сидеть, рискуя жизнью и пятьюстами талонами. И снова ему повезло! Дрожащими руками Баствик собрал две тысячи пятьсот талонов и выбежал из павильона. Стул № 2 продолжал стоять ещё два кона. Если бы Баствик сохранил спокойствие, он выиграл бы 62 500 «деревянных»!

Я полюбовался на павильоны забвения, гуляя с Танзелью, – она прекрасно осведомлена. По сути дела, почти всё, что я знаю о Дисджерферакте, я узнал от неё. Я спросил её, что делают с трупами, – лучше бы не спрашивал! Тела самоубийц измельчают и спускают в канализацию вместе с отходами и помоями. Масса отходов, именуемая «неочищенной протоквашей», подаётся по трубам, вместе с «неочищенной протоквашей» из других районов, на центральную станцию общепита, где её очищают, перерабатывают и пополняют витаминными добавками. Оттуда «очищенная протокваша» подаётся по кормопроводам к общежитиям города. В кухнях общежитий протокваша преображается в знакомые до боли питательные всячину, смолокно и студель.

Раз уж я остановился на этой неаппетитной теме, позвольте рассказать об одном странном происшествии, случившемся поутру на прошлой неделе. Мы со Скорлеттой гуляли в висячем саду, когда в кустах малинового горошка обнаружили труп. По-видимому, убитого ударили кинжалом в шею. Все оказавшиеся на крыше, в том числе я и Скорлетта, столпились вокруг тела и шептались, пока не прибыл, наконец, управдом. Управдом оттащил покойника в лифт, и тем дело кончилось.

Меня такое положение вещей, разумеется, озадачило. Я сказал Скорлетте, что на Заке никто не стал бы трогать тело до окончания полицейского расследования.

Скорлетта отнеслась к моему замечанию с обычным высокомерием:

– Мы живём в эгалистическом обществе, нам не нужна полиция. Расчётчики следят за порядком и задерживают тех, кто спятил.

Я возразил:

– Но этого недостаточно. Вы только что видели собственными глазами – человека убили!

Скорлетта рассердилась:

– Тэнго был скандалист и обманщик! Вечно просил тухтеть за него, а потом не отдавал долг. Никто о нём плакать не будет.

– Вы имеете в виду, что не будет вообще никакого расследования?

– Если не донесут управдому – не будет.

– Зачем доносить, если управдом собственноручно оттащил тело в лифт?

– Не может же он сам себе доносы писать! Это противоречило бы здравому смыслу.

– Здравый смысл требует провести расследование. В общежитии разгуливает убийца – он может оказаться нашим соседом!

– Вполне возможно – но кому придёт в голову доносить? Получив донос, управдом должен расспросить всех и каждого. Придут расчётчики, начнут без конца сравнивать показания, вынюхивать унизительные подробности личной жизни, всем станет тошно – зачем это нужно?

– Значит, несчастного Тэнго зарезали и никому нет никакого дела?

– Нашёл кого жалеть! Нахала и паразита!

Я больше не обсуждал этот вопрос. Думаю, что в каждом обществе существуют те или иные механизмы, позволяющие избавляться от нежелательных элементов. В условиях всеобщего равноправия такой механизм – убийство при молчаливой поддержке большинства.

Я хотел бы столько всего рассказать, что мысли разбегаются. Массовые развлечения здесь посещаются почти всеми и поглощают львиную долю бюджета. Я присутствовал на представлении, называемом «шункерией», – невероятное зрелище! Хуссейд тоже очень популярен. Одна моя приятельница познакомилась с игроками из команды «Эфталотов», набранной главным образом в Порт-Руге на северном побережье Зумера. Аррабины не играют в хуссейд, только смотрят. Спортсмены – уроженцы других областей Виста или инопланетяне. Насколько я понимаю, в Аррабусе хуссейд вызывает страсти, по накалу…

Кто-то стучал. Джантифф отложил письмо и отодвинул дверь – на пороге стояла Кедида:

– Привет, Джантифф. Я зайду?

Джантифф пропустил её. Кедида впорхнула в гостиную, подарив Джантиффу взгляд, полный игривой укоризны:

– Где ты был? Мы не виделись целую неделю! Даже в столовке не показываешься!

– В последнее время я приходил попозже, когда все расходились, – признался Джантифф.

– А я тебя ищу! Мы к тебе уже привыкли, ты не имеешь права пропадать.

– Насколько я помню, всё твоё время занимали «Эфталоты», – заметил Джантифф.

– Так точно! Молодцы-красавцы, правда? Я просто без ума от хуссейда! Кстати, сегодня они играют. У меня где-то была контрамарка, но я её посеяла. Хочешь пойти?

– Не очень. Я собирался…

– Полно, Джанти, не будь таким чёрствым. Ты ревнуешь, вот что! Но разве можно меня ревновать к целой команде игроков в хуссейд?

– Очень даже можно. У меня девять поводов для ревности, не считая запасных. Шерль, надеюсь, не в счёт.

– Глупости! В конце концов, не могла же я разорваться на части и быть одновременно в двух местах. Нельзя на меня дуться только за то, что я занята!

– Смотря чем занята… – пробормотал Джантифф.

Кедида расхохоталась:

– Так ты пойдёшь смотреть хуссейд? Ну пожалуйста, Джанти!

Джантифф обречённо вздохнул:

– Когда нужно идти?

– Когда? Сейчас! Сию минуту – или мы опоздаем. Никак не могла найти контрамарку и с ума сходила, но потом вспомнила о тебе – ты такой телёночек, на тебя всегда можно положиться! Не забудь талоны, а то нас на стадион не пустят. У меня, как всегда, хоть шаром покати.

Джантифф смотрел Кедиде в глаза – губы его возмущённо дрожали, подыскивая слова. Но её лучезарная улыбка заставила его обречённо пожать плечами:

– Я тебя не понимаю.

– Я тебя тоже не понимаю, Джанти, так что мы квиты. Что, если б мы все друг друга понимали? Кому от этого было бы лучше? Гораздо разумнее оставить всё как есть. Пошли, опоздаем!

Через некоторое время Джантифф вернулся к письму:

…превосходящие всё, что наблюдается на других планетах.

По странному стечению обстоятельств я только что провожал приятельницу на стадион, где играли в хуссейд. «Эфталоты» состязались с игроками из команды с труднопроизносимым названием «Дангсготские бравуны», с Каррадасских островов. Меня всё ещё дрожь пробирает. Хуссейд в Унцибале – не то что у нас во Фрайнессе. Стадион невероятных размеров заполняет ревущая орда – нет, бесчисленные орды! Рядом ещё можно видеть отдельные лица, слышать отдельные голоса, а на расстоянии всё сливается – толпа превращается в плесень, судорожно подёргивающуюся рябью.

Играют здесь по стандартным правилам, но с местными вариациями, по-моему, совершенно излишними. Предварительные торжественные церемонии замысловаты и продолжительны – в конце концов, свободного времени у зрителей хоть отбавляй! Игроки – в роскошных костюмах, их представляют по одному. Как я уже упомянул, аррабинов среди них нет. Каждый игрок выходит из строя и демонстрирует мускулатуру в ритуальных позах. Шерли появляются на противоположных концах поля и восходят по лестницам в «цитадели» (действительно напоминающие миниатюрные крепости), пока пара оркестров играет «Славу девственницам-шерлям». В то же время на поле выкатывают огромное, четырёхметровое, деревянное изображение каркуна[55] Клаубуса, каковое шерли подчёркнуто игнорируют – по причинам, становящимся очевидными впоследствии. Третий оркестр играет вульгарную, позвякивающую и подвывающую «каркуническую» музыку, контрапунктирующую, а временами и диссонирующую с двумя «Славами». Я заметил, что аррабины, сидевшие рядом, слушали беспокойно и напряжённо, вздрагивая от резких диссонансов, но при этом серьёзно предвкушая драму с не характерным для них сосредоточением. Шерли всё это время неподвижно стоят в «цитаделях», озарённые лучами Двона и не поддающимся описанию психическим ореолом – каждая олицетворяет чары красоты и доблести, но при этом, несомненно, с трепетом спрашивает себя: «Прославлюсь ли я? Или меня отдадут на растерзание Клаубусу?»

Игра продолжается до тех пор, пока одна из команд больше не может платить выкуп, после чего шерль проигравшей команды насилуется Клаубусом самым отвратительным образом, причём её, совокупляющуюся с деревянной статуей на специальной тележке под аккомпанемент хриплой, лающей музыки, возит вокруг поля запряжённая в тележку проигравшая команда. Победителям устраивают роскошный пир, не скупясь на импортную жранину. Зрители испытывают своеобразный катарсис и, по-видимому, разряжают внутренние напряжения. Униженная шерль, однако, навсегда теряет привлекательность и достоинство. Она становится неприкасаемой и в отчаянии способна на любые, самые дикие поступки. Как вы теперь понимаете, хуссейд в Унцибале – не развлечение, а мрачный, мучительный спектакль, сенсационно популярный общественный ритуал. Учитывая всё сказанное, представляется почти невероятным тот факт, что командам удаётся без особого труда находить красавиц-шерлей, привлекаемых славой, как ночные мотыльки – пламенем костра.

Аррабины – несомненно, извращённый народ, предрасположенный к игре болезненными, патологическими страстями. Например, во время схваток шунков ограждения поля недостаточно высоки и надёжны, в связи с чем массивные твари, скачущие и кувыркающиеся в безумной ярости, нередко перепрыгивают барьер и валятся на головы публике. Раздавленные многотонной чешуйчатой тушей, гибнут десятки людей. Стараются ли аррабины поставить ограждения повыше и покрепче? Освобождают ли опасные места в передних рядах? Никогда! Рискуя таким образом, аррабины принимают непосредственное участие в ритуале жизни и смерти. Разумеется, никто не ожидает, что его раздавят или разорвут на клочки, так же как и шерль не ожидает, что её осквернят и изуродуют. Подлинный триумф себялюбия, миф о торжестве личности над судьбой! Я думаю, что по мере скопления в больших городах люди вовсе не лишаются индивидуальности – совсем наоборот, их самомнение непропорционально раздувается. С этой точки зрения толпы, бесконечной стремниной мчащиеся по Унцибальской магистрали, становятся психическим явлением, выходящим за рамки воображения! Попытайтесь представить себе: ряд за рядом, вереница за вереницей лиц, лиц, лиц, и каждое лицо – неповторимый мир в себе, самодостаточная сущность бытия, пуп Вселенной!

На этом и закончу сегодняшнее письмо. Хотел бы сообщить о каких-то определённых планах, но, по правде говоря, у меня их нет. В этой стране, восставшей против человеческой природы, меня ежеминутно бросает от изумления к отвращению и обратно.

Пора идти тухтеть – я поменялся сменами с неким Арсмером, живущим дальше по коридору. В эту неделю я занят! Хотя, если применить стандарты, общепринятые на Заке, я тут бесстыдно бездельничаю.

Горячо целую всех – маму, папу и сестёр,