Джантиффу, прибывшему в Унцибал дождливой ночью, невольно пришли в голову строки, прочитанные накануне в предисловии к справочнику «Народы Аластора»: «Оказываясь в незнакомой обстановке, опытные путешественники умеют не придавать чрезмерного значения первому впечатлению. Такие впечатления, основанные на привычных представлениях, сформировавшихся в другое время и в других местах, неизбежно обманчивы». В этот поздний час унылый унцибальский космодром казался лишённым всякого очарования и даже какой-либо оригинальности. Джантифф недоумевал: почему общество, способное на протяжении столетия удовлетворять потребности миллиардов, не сочло нужным позаботиться об элементарных удобствах относительно немногочисленных приезжих?
Покинув звездолёты, двести пятьдесят пассажиров очутились в темноте под открытым небом – их никто не встретил. Метрах в четырёхстах цепочка тусклых голубых фонарей тянулась, по-видимому, перед зданием космического вокзала. Ругаясь и ворча, пассажиры побрели по лужам к фонарям[43].
Джантифф, возбуждённый мыслью о том, что под ним – земля другого мира, шёл в стороне от молчаливо бредущей вереницы остальных приезжих. Ветер доносил из Унцибала необычный, но полузнакомый тяжеловато-кислый запашок, лишь подчёркивавший странность планеты Вист.
В здании космопорта к новоприбывшим монотонно обращался потрескивающий голос из громкоговорителя:
– Добро пожаловать в Аррабус! Приезжие подразделяются на три категории. К первой категории относятся представители коммерческих организаций и туристы, наносящие кратковременный визит. Вторая категория – лица, намеренные провести в Аррабусе менее одного года. Третья категория – иммигранты. Пожалуйста, вставайте в очереди у выходов, обозначенных соответствующими номерами. Внимание! Импорт любых пищевых продуктов запрещён! Все имеющиеся у вас пищевые продукты необходимо предварительно сдать в бюро экспроприации контрабанды. Добро пожаловать в Аррабус! Приезжие подразделяются на три категории…
Джантифф протискивался через плотную толпу – по-видимому, несколько сотен пассажиров, прилетевших раньше, ещё не покинули зал прибытия. В конце концов он нашёл петляющую замысловатыми зигзагами очередь к выходу № 2 и занял место в хвосте. Большинство приезжих относили себя к категории иммигрантов – очередь к выходу № 3 была в несколько раз длиннее. У выхода № 1 стояло всего несколько человек.
Постепенно, мелкими шажками, Джантифф продвигался вперёд. Вдали – там, где начиналась очередь, – виднелись восемь турникетов с прозрачными будками для чиновников. Функционировали, однако, только два турникета. Тучный субъект, пыхтевший за спиной Джантиффа, надеялся ускорить продвижение, подкрадываясь вплотную и слегка подталкивая Джантиффа выдающимся животом. Стремясь избежать соприкосновения, Джантифф переместился чуть ближе к стоявшему впереди верзиле. Толстяк не замедлил заполнить образовавшийся промежуток, и Джантифф, подпираемый упругим пузом сзади, уткнулся носом в спину спереди. Тем временем толстяк продолжал напирать. Верзила не выдержал и обернулся:
– Послушайте, любезнейший! Мне не меньше вашего надоело стоять в очереди. От того, что вы клюете мне спину, очередь не станет короче.
Опасаясь оскорбить толстяка, жарко дышавшего ему в затылок, Джантифф не нашёлся что сказать. Но когда верзила снова шагнул вперёд, Джантифф решительно остался на месте, несмотря на участившиеся толчки и пыхтение сзади.
В конце концов Джантифф оказался у окошка прозрачной будки перед турникетом и предъявил посадочный талон. Служащая – молодая женщина с жёлтыми волосами, экстравагантно всклокоченными над одним ухом, – отвела его руку в сторону:
– Что ты мне суёшь? Где разрешение на въезд – зелёная карточка?
Джантифф порылся по карманам:
– У меня, кажется, нет зелёной карточки. Нам не давали никаких зелёных карточек.
– Значит, вернись на звездолёт и возьми зелёную карточку.
Заметив краем глаза, что у толстяка сзади такой же белый талон, как у него, Джантифф в отчаянии возразил:
– А у этого господина тоже нет зелёной карточки!
– Не имеет значения. Тебя не пропишут, пока не предъявишь разрешение на въезд, – неужели не понятно?
– Но мне больше ничего не дали. Белой карточки должно быть достаточно!
– Отойди, не задерживай очередь.
Джантифф застыл, уставившись на свой талон.
– Вот, смотрите, здесь написано: «Посадочный талон и разрешение на въезд»!
Служащая покосилась на талон и с досадой прищёлкнула языком. Раздражённо подойдя к другой будке, она что-то сказала сидевшему там чиновнику. Тот позвонил по телефону.
Растрёпанная блондинка вернулась к турникету:
– Новая форма, её ввели месяц тому назад. А я уже год не тухтела в космопорте – и всех подряд посылаю назад на звездолёт, представляешь? Анкету давай… нет-нет, синий экземпляр, розовый оставь себе.
Джантифф предъявил требуемую бумагу – сложнейший вопросник, тщательно заполненный в полёте.
– Мм… Джантифф Рэйвенсрок. Из Фрайнесса на планете Зак. Мм… Профессия: специалист по технографике. Цель пребывания в Аррабусе: удовлетворение любопытства… Это ещё что? – Желтоволосая церберша подняла брови. – Какое такое любопытство?
Джантифф поспешил объяснить:
– Я хотел бы изучить общественное устройство Аррабуса.
– Так и надо писать!
– Хорошо, я исправлю.
– Поправки не допускаются. Придётся заполнить другую анкету. Где-то у входа, со стороны космодрома, был прилавок с бланками. По крайней мере, я их там видела в прошлом году. Давай поворачивайся.
– Подождите! – возопил Джантифф. – В графе полно пустого места! После «удовлетворения любопытства» я напишу «в целях изучения общественного устройства Аррабуса». Это не будет поправкой.
– Ну ладно. Так не полагается, конечно.
Джантифф быстро приписал несколько слов. Чиновница протянула руку, чтобы взять печать и проштамповать талон. Прозвучал звонок. Уронив печать на прилавок, служащая встала, сняла шаль с крючка на стене будки и накинула на плечи. В будку завалился похожий на мальчишку юноша с пухловатым круглым лицом. Веки его едва поднимались – он провёл бессонную ночь.
– Вот и я! – сообщил он желтоволосой сотруднице. – Маленько припозднился, но ничего, никто не облезет. Вернулся из Серсе: поддали на славу… а тухта тут как тут. Ну и ладно, лучше отбарабанить своё с похмелья, чем время терять. На что ещё тухта годится?
– Тебе везёт. Мне завтра ишачить. Полы мыть или подшипники смазывать.
– На прошлой неделе мне выпал обувной агрегат. Даже забавно – когда поймёшь, когда на какие рычаги нажимать. Где-то что-то, конечно, закоротило, когда полсмены уже прошло. Башмаки полезли с такими, понимаешь, длиннющими носищами, загнутыми в стороны. Я их не браковал – того и гляди косолапость войдёт в моду, и я прославлюсь. Представляешь?
– Раскатал губу! Кому охота позориться в копытах с носками на сторону?
– Кому-то придётся: всё берут, что дают. Башмаки в коробочках, на коробочках ярлычки с номерочками, кому какой номерочек попадётся…
Выглянув из-за плеча Джантиффа, толстяк возмутился:
– Нельзя ли пошевелиться, господа? Нам всем давно пора перекусить и отдохнуть.
Чиновники смерили приезжего одинаковыми взглядами, выражавшими полное, искреннее непонимание. Желтоволосая повесила сумочку на плечо:
– Пойду спать. То есть – спать. На «переспать» сил не осталось, представляешь?
– Ох, не говори… Ну что, пора тухтеть. Кто не тухтит, тот не ест всячину. – Круглолицый юноша подошёл к окошку, брезгливо приподнял с прилавка бумаги Джантиффа. – Посмотрим… Прежде всего давай разрешение на въезд. Зелёную карточку.
– У меня нет зелёной карточки.
– Нет зелёной карточки? Ну, приятель… Что тебе сказать? Позаботься завести себе зелёную карточку. Это нетрудно – даже я знаю, как это делается. Вернись на звездолёт, найди старшего стюарда. Он шнуром всё устроит.
– Белый талон теперь заменяет зелёную карточку.
– Неужели? Опять всё шиворот-навыворот? Ну тогда ладно. Что ещё, что ещё? Голубая анкета… Да ну её, не хочу связываться! А то мы тут оба помрём со скуки. Понятное дело, тебя нужно прописать по месту жительства. Уже приметил себе общагу?
– Ещё нет. Вы не могли бы что-нибудь порекомендовать?
– А что тут рекомендовать? Я из унцибальских – значит, лучше Унцибала города нет. Вот неплохое место, – юноша вручил Джантиффу круглый жетон. – Блок 17–882. Покажи жетон дежурному по этажу. – Высоко подняв печать, он торжественно, со стуком проштамповал талон Джантиффа. – Вот и всё, приятель! Желаю тебе неутомимости в постели, свежей всячины и удачного жребия в тухте!
– Спасибо. Могу ли я переночевать в гостинице? Или придётся ночью искать блок… как его там?
– Ночуй в «Приюте путешественника» сколько влезет – пока не кончатся озоли[44]. Полотно сегодня мокрое, скользкое. Не зная дороги, на твоём месте я не стал бы шарахаться впотьмах.
«Приют путешественника», ветхое массивное здание с дюжиной флигелей и пристроек, находился прямо напротив выхода из космического вокзала. Оказавшись в вестибюле, Джантифф подошёл к конторке и попросил сдать ему комнату. Портье протянул ключ:
– Семь озолей.
Джантифф отшатнулся, не веря своим ушам:
– Семь озолей? За одну ночь в одной комнате с одной кроватью?
– Так точно.
Джантифф неохотно уплатил требуемую сумму. Но когда он увидел комнату, его негодованию уже не было предела: во Фрайнессе такой номер считался бы «помещением с минимальными удобствами» и обошёлся бы не больше озоля за ночь.
Спустившись в кафетерий, Джантифф занял место за эмалированной бетонной стойкой. Разносчик поставил на стойку поднос с пластиковой крышкой.
– Не спешите, – удержал его Джантифф. – Я хотел бы взглянуть на меню.
– Никаких меню. Всячина со смолокном – и глоток студеля вдогонку, червячка заморить. Мы все едим одно и то же.
Джантифф снял крышку и обнаружил на подносе с выдавленными отделениями четыре брикета из спёкшегося коричневого теста, кувшинчик с белой жидкостью и маленькую миску желтоватого желе. Джантифф осторожно попробовал «всячину» – она отличалась довольно приятным, хотя и неопределённым вкусом. Сладковато-кислое смолокно имело слегка вяжущее действие, а студель напоминал разбавленный заварной крем.
Как только Джантифф покончил с едой, разносчик всучил ему квитанцию:
– Оплата наличными в вестибюле.
Джантифф с недоверием смотрел на квитанцию:
– Два озоля? Грабёж среди бела дня!
– Грабёж среди бела дня начнётся, когда взойдёт солнце, – хладнокровно поправил его разносчик. – Но в «Приюте путешественника» плата взимается независимо от времени суток.
Все постояльцы, мужчины и женщины, мылись в одной и той же полутёмной душевой – здесь равноправие решительно возобладало над стеснительностью. Джантифф смущённо воспользовался столь же коллективно-равноправным туалетом, живо представляя себе, что сказала бы его мать, увидев такое безобразие, и поспешно ретировался к себе в комнату.
Ночи на Висте короткие – когда Джантифф поднялся с постели, Двон уже поднимался к зениту. Едва проснувшийся художник напряжённо вглядывался в панораму незнакомого города, изучая игру света на гранях многоквартирных блоков и бегущих магистралях. Каждое типовое общежитие отличалось цветом от соседних и – возможно потому, что Джантифф этого хотел и ожидал, – оттенки действительно казались удивительно богатыми и чистыми, как поверхности только что вымытых и выставленных сушиться на солнце предметов.
Одевшись, Джантифф спустился в вестибюль и спросил у портье, как проехать к блоку 17–882. Не позволяя себе даже думать о завтраке стоимостью в два озоля, он вступил на обширное «полотно» – заполненную толпящимися аррабинами сплошную светло-серую поверхность, медленно скользящую вдоль обочины, ускоряющуюся с каждым шагом в поперечном направлении и стремительно несущуюся в центральной части.
Лучезарное сияние Двона озаряло городской пейзаж по обеим сторонам магистрали – Джантифф смотрел как зачарованный, настроение у него заметно исправилось.
Текущая магистраль плавно изгибалась к западу – справа и слева, сходясь в дымчатой перспективе, к горизонту маршировали вереницы одинаковых блоков. В человеческие реки один за другим вливались боковые притоки. Раньше Джантифф и представить себе не мог столь чудовищные скопления людей: фантастическое зрелище само по себе! Унцибал – одно из чудес населённой человеком части Галактики! Впереди, ныряя под полотно, струилась перпендикулярная человеческая река – пара бульваров, скользивших вместе с деревьями в противоположные стороны. Проезжая над бульварами, Джантифф успел заметить бесчисленные, несущиеся с обеих сторон ряды мужчин и женщин с безмятежно застывшими лицами.
Скользящее полотно повернуло и слилось с другой, ещё более широкой магистралью. Джантифф начал следить за висевшими над дорогой знаками, предупреждавшими об отводах. Вовремя перейдя с отвода на медленно текущую параллельную местную линию, вскоре он сошёл с неё у блёкло-розового двадцатитрёхэтажного здания, занимавшего квадратный участок со стороной не меньше шестидесяти метров: это и был блок 17–882, место временной прописки Джантиффа Рэйвенсрока.
Джантифф задержался – осмотреть фасад. Из-под верхнего слоя краски, местами облупившегося, выглядывали грязно-розовые, лиловатые и розовато-белёсые пятна, придававшие строению бесшабашный, непоседливый характер – по сравнению с соседним общежитием, выкрашенным в безукоризненно-надменный тёмно-голубой цвет. Джантиффу обжитая обшарпанность пришлась по душе, он поздравил себя с удачной пропиской. Как и во всех остальных общежитиях, в наружных стенах блока 17–882 не было никаких окон или проёмов, за исключением общего входа. Вдоль парапета, окружавшего крышу, зеленела листва висячего сада. Под глубокой аркой входа непрерывно сновали входящие и выходящие жильцы – мужчины, женщины, а иногда и дети, все поголовно в карнавально-весёленьких нарядах, слегка раздражавших Джантиффа кричащими сочетаниями цветов. Лица их тоже неизменно выражали веселье – они смеялись и болтали, передвигаясь нарочито бодрой, пружинистой походкой. Заразительная безоблачность настроения окружающих передавалась Джантиффу, его опасения стали рассеиваться.
Джантифф прошёл в вестибюль, приблизился к конторке и вручил свой вид на жительство регистратору – пухлому коротышке с рыжеватой шевелюрой, взбитой над ушами, а на темени завитой хитроумными локонами. Жизнерадостное круглое лицо коротышки тут же сменилось капризно-недовольным выражением:
– Чтоб меня пронесло! Ещё иммигрант на мою голову?
– Я не иммигрант, – с достоинством ответил Джантифф. – Всего лишь временный постоялец.
– Какая разница? Куда ни кинь, лишняя капля в море, а море выходит из берегов! Основал бы эгалистическое общество на своей планете, и всех делов.
Джантифф вежливо возразил:
– У нас на Заке идеи равноправия не пользуются достаточной популярностью.
– Ни у вас на Заке, ни во всей вшивой Вселенной, набитой элитарными предрассудками! А мы не можем бесконечно угождать каждому бездельнику. И так уже машины на соплях держатся. Протокваша кончится, полотна остановятся – что тогда? Все с голоду подохнем, вот что!
У Джантиффа слегка отвисла челюсть:
– Не может быть, чтобы иммигрантов было так много!
– А ты что думал? Тыща в неделю!
– Но не все же остаются? Кто-то уезжает?
– Уезжать-то уезжают, да не все – человек шестьсот в неделю. Ну, семьсот в лучшем случае. Сколько ни вычитай, машин больше не станет. – Регистратор протянул Джантиффу ключ: – Правила объяснит сожительница и столовку покажет. Расписание тухты получишь после обеда.
Джантифф с сомнением вертел ключ в руках:
– Если есть свободная отдельная квартира, я предпочёл бы…
– Тебе и дали отдельную, – пожал плечами коротышка. – Только в ней две койки. Подожди, понаедет ещё миллиард таких, как ты, гамаки будем развешивать. 19-й этаж, квартира Д–18. Я позвоню, предупрежу, что ты вселяешься.
Лифт вознёс Джантиффа на девятнадцатый этаж. Там он отыскал коридор «Д», остановился у квартиры № 18 и уже приподнял руку, чтобы постучать, но в конце концов решил, что у него было право заходить, когда ему вздумается. Руководствуясь этим соображением, он приложил ключ к пластинке замка – дверь сдвинулась в сторону. Джантифф зашёл в небольшую гостиную с парой низких диванов, столом, стеллажом и встроенным в стену экраном. Под ним был жёсткий бежевый ковёр с чёрным узором, с потолка свисало не меньше дюжины шаров, изготовленных из проволоки и цветной бумаги. На одном из диванов сидели мужчина и женщина, оба значительно старше Джантиффа.
Джантифф сделал шаг вперёд, ощущая некоторую неловкость:
– Меня зовут Джантифф Рэйвенсрок. Меня здесь прописали.
Сидевшие приветливо улыбнулись и одновременно, как по команде, вскочили на ноги. (Впоследствии, размышляя о своих приключениях в Унцибале, Джантифф не переставал удивляться тщательно отработанному этикету, позволявшему аррабинам худо-бедно справляться с теснотой и перенаселением.)
Мужчина, высокий и стройный, с правильным тонким носом и жгучими глазами, не отставал от моды – его блестящие чёрные волосы были взбиты пучками над ушами, а на лоб ниспадали витые локоны. Он показался Джантиффу общительнее и прямодушнее своей подруги. По меньшей мере он приветствовал нового жильца энергично-дружеским взмахом руки, ничем не напоминавшим раздражённое брюзжание регистратора:
– Джантифф! Добро пожаловать в Аррабус! Тебе досталась прекрасная квартира в знаменитой Розовой ночлежке!
– Очень рад, благодарю вас, – кивнул Джантифф. Подруга столь умного и жизнерадостного человека не могла быть чересчур неприятной. Опасения, снова начинавшие тревожить Джантиффа, улеглись.
– Позволь представить тебе чудесную, очаровательную – и в высшей степени талантливую – Скорлетту. Меня зовут Эстебан.
Скорлетта говорила быстро, сбивчиво низким грудным голосом:
– По-моему, ты не крикун и не слишком неряшлив. Как-нибудь уживёмся. Но будь так добр, не свисти в квартире, не спрашивай лишний раз, чем я занимаюсь. И сдерживай отрыжку. Не терплю соседей с отрыжкой.
Джантифф подавил вспышку гнева. К такому приёму он не готовился. С трудом подыскивая слова, он пробормотал:
– Будьте уверены, я не забуду о ваших предпочтениях. – Краем глаза он наблюдал за Скорлеттой. «Замкнутая женщина, – думал он, – пожалуй, даже чем-то подавленная». Широкое бледное лицо Скорлетты особыми приметами не отличалось – впечатляли только глаза, горевшие из-под пушистых чёрных бровей. Её кудри, слегка припушённые над ушами, возвышались упрямой округлой копной – крепковатая, вовсе не уродливая женщина, при желании, наверное, умевшая быть привлекательной. Тем не менее Джантифф охотнее разделил бы жильё с Эстебаном.
– Надеюсь, я не причиню лишних неудобств, – сказал он.
– Надо полагать. На вид ты вроде смирный. Эстебан, притащи три кружки из столовки – клюкнем по маленькой, раз такое дело. Пойло[45] найдётся. Джантифф, значит. Жрачки-то захватить догадался?
– Увы! – развёл руками Джантифф. – Мне это и в голову не пришло.
Эстебан отправился за кружками. Тем временем Скорлетта пошарила под стеллажом и вытащила бидон.
– Не подумай, что это западло[46]. От одного бидона Аррабус не обеднеет – куда дальше беднеть-то! Так у тебя точно никакой жранины нет – может, найдётся, если поищешь?
– Ничего нет – одна сумка с вещами.
– Жаль! От пойла без закуси с души воротит. Эх, солёных бы огурчиков! Перчёной колбаски! Ладно, пойдём, покажу твою койку.
Джантифф последовал за сожительницей в небольшую квадратную комнату с двумя стенными шкафами для одежды, двумя сундучками, столом (заваленным мелочами, принадлежавшими Скорлетте) и двумя койками, разделёнными тонкой пластиковой шторой. Скорлетта сгребла безделушки и рукоделье в кучу на краю стола, ткнула большим пальцем в освободившееся пространство:
– Твоя половина. – Большой палец поднялся и повернулся в сторону: – Твоя койка. Пока я на тухте, развлекайся с подружками сколько влезет – а пока тебя нет, квартира в моём распоряжении. Всё устроится, если мы не будем тухтеть в одну смену, что редко случается.
– Да-да, понятно, – бормотал Джантифф.
Вернулся Эстебан с тремя синими стеклянными кружками. Скорлетта их торжественно наполнила.
– За столетие! – провозгласила она звенящим голосом. – Коннатиг заплатит свой долг!
Джантифф влил в себя мутную жидкость и едва сдержал гримасу отвращения – пойло отдавало мышами и пропотевшим старым матрасом.
– Хорошо пошло! – одобрительно отозвался Эстебан. – Пойло что надо! И тост у тебя что надо!
– Крепкий напиток, – согласился Джантифф. – А когда наступит столетие?
– Скоро. Остались считаные месяцы. Праздник будет хоть куда! Бесплатные игры, танцы на полотне, пойло потечёт рекой! Я уж не забуду наварить про запас. Эстебан, ты где-нибудь присмотришь дюжину бидонов?
– Дорогуша, я тухтел на витаминке один-единственный раз – и расчётчик стоял над душой, следил за каждым шагом. Едва уволок пару посудин.
– Значит, пойла не будет.
– А пластиковые мешки не подойдут? – предложил Джантифф. – В конце концов – была бы ёмкость, пойло хуже не станет.
Эстебан мрачно покачал головой:
– Уже пробовали. Аррабинские мешки текут – все текут.
Скорлетта размышляла вслух:
– У Сарпа завалялся бидон без дела – старому бездельнику лень даже пойло варить. Надо сблатовать Кедиду, пускай свистнет. Так, значит, три бидона есть. А всячина откуда возьмётся?
Эстебан вздохнул:
– Придётся недоедать.
– Я тоже буду оставлять, – вызвался Джантифф, – если нужно.
Скорлетта подарила ему одобряющий взгляд:
– Другой разговор! Кто сказал, что иммигранты – прилипалы-кровососы? Только не Джантифф!
Эстебан задумчиво опустил веки:
– Знаю я одного умельца в Лиловом улье… так он примостился отливать протоквашу прямо из кормопровода – отменное получается пойло, прямо-таки забирает! Я мог бы приобщить к делу ведро-другое сырой протокваши, стоит попробовать.
– Что такое протокваша? – поинтересовался Джантифф.
– Сырьё общепита, пульпа. Её гонят по трубам с центрального кормозавода. В кухонном сепараторе происходит её чудесное превращение во всячину, смолокно и студель. Не понимаю, почему из протокваши нельзя было бы варить добротное пойло.
Скорлетта тщательно отмерила каждому ещё по полкружки.
– Ну что ж, опять же… За Фестиваль! Пусть коннатиг заставит лодырей, норовящих сесть нам на шею, заранее отправлять в Унцибал контейнеры с солёными огурчиками и перчёными колбасками!
– А пропунцеры пускай грызут прошлогоднюю всячину…
– …и скармливают объедки коннатигу! Он у нас равнее всех равных.
– Ему-то подадут жранину по спецзаказу из «Приюта», не беспокойся!
– Коннатиг приедет на Фестиваль? – спросил Джантифф.
Скорлетта пожала плечами:
– Шептуны едут в Люсц, его пригласят. Кто знает?
– Не приедет он, – отрезал Эстебан. – Думаешь, коннатиг не понимает, что в поддатой толпе, орущей «Да здравствует эгализм!» и «Скоплению – равенство!», он будет выглядеть последним дураком?
– Ага, и частушки: «Наш коннатиг пошабашит, похлебавши протокваши»…
– Вот именно. Что на это можно сказать?
– Ну, что-нибудь… Например: «Дорогие товарищи подданные! Весьма разочарован тем, что вдоль всей Унцибальской магистрали не расстелили красные бархатные ковры – у меня разболелись любимые мозоли. Хотя за пределами Аррабуса об этом почти никто не подозревает, здесь я могу откровенно признаться: я «блюдолиз»[47]. Ну-ка, набейте мне полный трюм звездолёта вашей самой лучшей жрачкой!
Не осмеливаясь ни смеяться, ни возмущаться, Джантифф растерянно возразил:
– Что вы, в самом деле! Коннатиг ведёт самый умеренный образ жизни.
Скорлетта презрительно усмехнулась:
– Льстивая пропаганда министерства аплодисментов и оваций! Никто на самом деле не знает, как живёт коннатиг.
Эстебан допил всё, что осталось в синей кружке, и расчётливо прищурился, разглядывая бидон:
– Общеизвестно, что коннатиг частенько исчезает из Люсца. Говорят – разумеется, это слухи, но дыма без огня не бывает, – что как раз во время этих «каникул» Боско Босковитц[48] развлекается грабежами и пытками. Слышал, что совпадение этих событий по времени точно установлено, даже сомнений никаких нет.
– Любопытно! – отозвалась Скорлетта. – Кажется, Боско Босковитц содержит на какой-то вымершей планете тайный дворец с прислугой, вынужденной потакать каждой его прихоти?
– Так точно! И не странно ли – Покров никогда ни в чём не мешает Босковитцу!
– Странно? Мягко сказано. Вот почему и я говорю: Скоплению – равноправие!
Джантифф с отвращением выпалил:
– Не верю ни одному слову!
Скорлетта лишь мрачно рассмеялась:
– Ты молод и наивен.
– Не мне судить.
– Неважно. – Скорлетта заглянула в бидон. – Почему бы нам не закончить то, что мы так славно начали?
– Превосходная мысль! – поддержал её Эстебан. – На донышке – самая крепкая брага.
Скорлетта подняла голову, прислушалась:
– Не успеем. Звонят – пошли в столовку. Потом проедемся, покажем город новичку, как по-вашему?
– Всегда рад прогуляться! После дождя посвежело. Как насчёт Танзели? Её можно захватить по пути.
– Само собой. Бедняжка, я её не видела уже несколько дней! Сейчас же позвоню. – Скорлетта подошла к экрану и принялась нажимать кнопки, но безуспешно: – Опять не работает! Дурацкое изобретение! Два раза уже ремонтировали.
Джантифф подошёл к экрану, тоже понажимал кнопки, послушал. Потянув за кольцо защёлки, он опустил откидывающийся на петлях экран и присмотрелся.
Скорлетта и Эстебан стояли у него за спиной и неприязненно разглядывали внутренности экрана:
– Ты в этом разбираешься?
– Не очень. В начальной школе нас учили собирать элементарные схемы, потом я этим мало интересовался. И всё-таки… Это простейшее оборудование, все компоненты сменные, каждый с индикатором отказа… Гм. Кажется, всё в порядке. Ага! Кто-то вставил фильтр в гнездо блокировки – зачем, непонятно. Вот, теперь попробуйте.
Экран засветился. Скорлетта с горечью заметила:
– А недоумок, тухтевший техником, два часа кряду читал руководство и всё равно ни в чём не разобрался.
– Не суди других слишком строго, – повёл плечом Эстебан. – Товарищ не виноват, что ему выпало ишачить. Любой мог бы оказаться на его месте.
Набирая номер, Скорлетта что-то недовольно мычала себе под нос. Когда на экране появилось женское лицо, Скорлетта буркнула:
– Позовите Танзель, пожалуйста.
Лицо воспитательницы сменилось физиономией девочки лет девяти-десяти:
– Здрасте-здрасте, папа-мама!
– Мы заедем через часок – пойдём прогуляемся, развеемся. Тебе сегодня ничего не нужно делать?
– А что тут делать? Я подожду у входа.
– Ну и ладно. Встретимся примерно через час.
Все трое собрались уже уходить, но Джантифф остановился:
– Положу сумку в стенной шкаф. Чтобы с самого начала всё было на своём месте.
Эстебан хлопнул Джантиффа по плечу:
– Эй, Скорлетта! Твоему напарнику цены нет!
– Я же сказала – как-нибудь уживёмся.
Пока они шли по коридору, Джантифф спросил:
– А что случилось с вашим прежним сожителем?
– С сожительницей. Понятия не имею. В один прекрасный день ушла и не вернулась.
– Удивительно!
– Надо полагать. Чужая душа – потёмки. А вот и столовка.
Они зашли в просторный длинный зал с рядами столов и скамей, уже заполненный галдящими жильцами 19-го этажа. Дежурный пробил номера их квартир в регистрационной карточке. Получив подносы с крышками из окна раздаточного устройства, трое уселись за стол и сняли крышки – каждый поднос содержал те же три блюда, что Джантиффу накануне подали в «Приюте путешественника». Даже порции были того же размера.
Скорлетта отложила брикет всячины:
– Пора собирать на следующую выпивку.
Скорчив насмешливую гримасу сожаления, Эстебан сделал то же самое:
– На пойло не жалко!
– А вот и мой вклад! – сказал Джантифф. – Возьмите, я настаиваю.
Скорлетта забрала три брикета:
– Пойду спрячу. Будем считать, что мы их съели.
Эстебан вскочил:
– Превосходная идея! Давай я отнесу, мне нетрудно.
– Не говори глупостей, – огрызнулась Скорлетта. – Здесь всего два шага.
Эстебан рассмеялся:
– Смотри, какая упрямая! Ну пошли вместе.
Озадаченный, Джантифф переводил взгляд с одной на другого:
– У вас так принято? В таком случае я тоже пойду.
Эстебан вздохнул, покачал головой:
– Конечно нет. Скорлетта дурью мается… Не будем возвращаться, и всё.
Скорлетта пожала плечами:
– Как хочешь.
Джантифф примирительно сказал:
– Пусть всячина полежит здесь, мы её не тронем – ведь вы не слишком голодны? А по пути на улицу занесём её в квартиру.
– Конечно, – согласился Эстебан. – Самое справедливое решение.
Внезапные услужливость и уступчивость Эстебана показались Джантиффу чрезмерными.
– Заткнитесь и ешьте! – приказала Скорлетта.
Они обедали молча. Джантифф с интересом наблюдал за другими жильцами. Никто не скрытничал, никто не пытался не попадаться на глаза – каждый, по-видимому, был хорошо знаком с остальными. Аррабины весело перекликались из конца в конец столовки, обмениваясь приветствиями, шутками, намёками на какие-то вечеринки и представления, насмешками над общими знакомыми. Стройная девушка с тонкими золотисто-медовыми волосами задержалась около Скорлетты и что-то прошептала той на ухо, украдкой бросив многозначительный взгляд на Джантиффа. Скорлетта мрачно расхохоталась:
– Не валяй дурака! Ишь чего выдумала!
Девушка присоединилась к друзьям за соседним столом. Её грациозно-округлые формы, миловидная физиономия и нахальная непосредственность вызвали у Джантиффа укол щемящего влечения, но он не решился что-нибудь сказать.
Скорлетта не преминула заметить направление его взгляда:
– Это Кедида. Старый пердун напротив – Сарп, её сожитель. Он десять раз на дню норовит затащить её в постель, что не очень-то удобно. В конце концов, сожителей мы не выбираем, а любовников высматриваем сами, что не одно и то же. Она мне предложила обменять тебя на Сарпа, но я об этом и слышать не хочу. Когда у меня подходящее настроение, Эстебан всегда под рукой – хотя в последнее время не так часто, как хотелось бы.
Джантифф, подбиравший ложкой ускользавшие кусочки студеля, предпочёл никак не комментировать слова Скорлетты.
Покинув трапезную, все трое вернулись в квартиру Д–18. Скорлетта спрятала три брикета всячины и повернулась к Джантиффу:
– Ну что, пошли?
– Я всё думаю – брать с собой камеру или нет? Моя родня просила присылать побольше фотографий.
– Не в этот раз, – посоветовал Эстебан. – Погоди, пока не разберёшься, что к чему. Когда узнаешь, откуда и что снимать, получатся потрясающие снимки! Кроме того, ты ещё не научился иметь дело со свистом.
– Со свистом? Это как понимать?
– С воровством, проще говоря. В Аррабусе свистунов видимо-невидимо. Разве тебе не говорили?
Джантифф покачал головой:
– Не совсем понимаю, зачем у кого-то что-то тащить в условиях полного равенства?
Эстебан расхохотался:
– Экспроприация – основа эгализма! Не свистнешь – не сравняешься. Когда всё, что плохо лежит, мигом исчезает, накопление материальных благ в одних руках становится невозможным. В Аррабусе мы делимся всем, что у нас есть, – со всеми и поровну.
– Не вижу здесь никакой логики, – пожаловался Джантифф, но Эстебан и Скорлетта не проявили стремления к дальнейшему обсуждению социальных парадоксов.
Они взошли на скользящее полотно и проехали примерно километр до районного детского дома, где их поджидала Танзель – непоседливая худенькая девочка с приятным лицом, широкими скулами явно напоминавшая Скорлетту, а тонким носом – Эстебана, но отличавшаяся от обоих долгим задумчиво-проницательным взглядом. Родителей она приветствовала радостно, хотя и без особого проявления чувств, а Джантиффа подвергла неприкрытому изучению с головы до ног. Через некоторое время она вынесла заключение:
– Ты такой же, как все!
– А каким ты меня представляла? – поинтересовался Джантифф.
– Людоедом-эксплуататором. Или жертвой людоедов-эксплуататоров.
– Забавно! Никогда не встречал на Заке никого, кто хотел бы выглядеть эксплуататором или жертвой. У нас даже людоедов нет.
– Тогда зачем ты приехал в Аррабус?
– Трудный вопрос, – серьёзно ответил Джантифф. – Не уверен, что могу на него ответить. Дома… меня всё время что-то беспокоило, я всё время что-то искал, чего не мог найти. Нужно было уехать, привести мысли в порядок.
Родители Танзели прислушивались к беседе отстранённо и чуть насмешливо. Эстебан спросил подчёркнуто непринуждённо:
– И что же, тебе удалось привести мысли в порядок?
– Не знаю. В сущности, я хотел бы создать нечто замечательное и прекрасное, и в то же время безошибочно говорящее обо мне… Хочу выразить тайны бытия. Я не надеюсь их постигнуть, прошу заметить. Даже если я мог бы их постигнуть, то не стал бы их разъяснять… Хочу увидеть тайные, чудесные измерения жизни и сделать их явными для тех, кто стремится их разглядеть – и даже для тех, кто не стремится… Боюсь, я выражаюсь недостаточно ясно.
Скорлетта холодно отозвалась:
– Выражаешься ты достаточно ясно, но зачем всё это нужно – вот что непонятно.
Танзель слушала, сдвинув брови:
– Кажется, я понимаю, о чём он говорит. Не всё, конечно. Я тоже думаю про тайны жизни. Например, почему я – это я, а не кто-то другой?
Скорлетта оборвала её:
– Будешь много думать – скоро состаришься!
Эстебан говорил с дочерью серьёзнее:
– Танзель, не забывай, что Джантифф – не такой, как мы с тобой, не эгалист. Напротив – он хочет создать нечто выдающееся, то есть индивидуалистическое.
– Можно сказать и так. – Джантифф уже пожалел, что стал распространяться о своих намерениях. – Но точнее можно было бы выразиться иначе: я появился на свет с определёнными способностями. Если я не пользуюсь этими способностями – нет, если я не делаю всё, на что способен! – значит, я обкрадываю себя, веду недостойную жизнь.
– Мм… – глубокомысленно промычала Танзель. – Если все будут так думать, никто никому покоя не даст.
Джантифф смущённо рассмеялся:
– Не бойся – таких, как я, достаточно мало.
Танзель повела плечами, демонстрируя хмурое безразличие, и Джантифф охотно прекратил затянувшийся разговор. Уже через пару секунд настроение девочки изменилось – она тянула Джантиффа за рукав и показывала вперёд:
– Смотри, Унцибальская магистраль! Страшно люблю стоять на мосту и глядеть вниз! Пойдём, пойдём, ну пожалуйста! Там есть площадка!
Танзель вприпрыжку побежала на смотровую площадку. Взрослые не спеша последовали за ней и встали, облокотившись на перила, над могучей человеческой рекой – парой скользящих в противоположных направлениях полотен, шириной метров тридцать каждое, плотно набитых аррабинами. Танзель возбуждённо обернулась к Джантиффу:
– Если тут стоять очень-очень долго, можно встретить всех людей, какие есть во Вселенной!
– Не преувеличивай! – обронила Скорлетта. По-видимому, она не одобряла фантазии дочери.
Под ними проносились, угрожающе быстро приближаясь и исчезая под мостом, неподвижные аррабины, люди всех возрастов с безмятежно-расслабленными лицами – такими, будто каждый прогуливался в одиночку, погружённый в размышления. Время от времени то одно, то другое лицо поднимало глаза к площадке, где стояли зеваки, но, как правило, стремнина голов мчалась, ни на что не обращая внимания.
Эстебан проявлял признаки нетерпения. Хлопнув ладонями по перилам, он выпрямился и многозначительно взглянул на небо:
– Пожалуй, пойду. Меня ждёт Эстер – мы договорились.
Чёрные глаза Скорлетты блестнули:
– Некуда тебе торопиться.
– И всё-таки…
– Какой дорогой ты отправишься?
– Какой? По магистрали, как ещё?
– Ну и поедем вместе, сойдёшь у общаги Эстер. Насколько я помню, она живёт в районе Тессеракта.
С достоинством сдерживая раздражение, Эстебан коротко кивнул:
– В таком случае пора идти.
Спустившись по дугообразному переходу к широкой платформе-обочине, они вступили на полотно и смешались с толпой, несущейся на запад. По мере того как Джантифф протискивался вслед за спутниками ближе к скоростной средней части магистрали, он обнаружил необычный эффект. Оборачиваясь направо, он видел лица, поспешно удалявшиеся вспять и сливавшиеся с отстающей толпой. Повернувшись налево, он замечал шеренги лиц, появлявшиеся словно ниоткуда и стремительно надвигавшиеся. По какой-то непонятной причине одновременное восприятие противоположных ускорений вызывало растерянность, даже испуг. У Джантиффа закружилась голова. Он поднял глаза к плывущим мимо разноцветным многоквартирным блокам – розовым, бежевым, шоколадным, канареечно-жёлтым, блёкло-красным, оранжевым, малиновым, зелёным всевозможных тонов: цвета залежавшегося мха, зеленовато-белёсым с прожилками светло-зелёного, трупного сине-зелёного оттенка, зеленовато-чёрным. Каждый цвет громко заявлял о себе, озарённый ясными лучами Двона.
Джантифф увлёкся многообразием оттенков. Окраска блока, несомненно, оказывала символическое влияние на жильцов. Персиковый тон с размытыми водянисто-рыжеватыми пятнами: кто и почему выбрал именно эту краску? Какие правила или традиции при этом соблюдались? Ярко-белый с сиреневым отливом, голубой, ядовито-зелёный – типовые корпуса тянулись к горизонту веером верениц, причём каждый цвет, несомненно, что-то означал, был чем-то дорог тем, кто к нему привык… Танзель тянула его за рукав. Джантифф обернулся и заметил справа фигуру Эстебана, торопливо лавировавшую, уже исчезавшую в толпе. Девочка хмуро пояснила:
– Он забыл о важной встрече, а теперь вспомнил и попросил за него извиниться.
Мимо с ловкостью ртутной капли проскользнула багровая от злости Скорлетта:
– Неотложное дело! До скорого! – Она тут же пропала в лабиринте человеческих тел. Джантифф, оставшийся наедине с девочкой, спросил в полной растерянности:
– Куда они убежали?
– Не знаю. Поехали дальше! Я бы тут так и каталась!
– По-моему, лучше вернуться. Ты знаешь, как проехать к Розовой ночлежке?
– Проще простого! Перейди на магистраль Диссельберга – потом останется чуть-чуть проехать по 112-й латерали.
– Показывай дорогу. На сегодня с меня хватит. Странно, что Эстебан и Скорлетта внезапно решили нас тут оставить!
– Свинство, – согласилась Танзель. – Но я привыкла к свинству… Хорошо. Если хочешь вернуться, сойдём на следующем развороте.
Пока они ехали, Джантифф интересовался жизнью Танзели, с его точки зрения, вполне заслуживавшей внимания. Он спросил, в частности, нравится ли ей учиться в школе. Танзель пожала плечами:
– Если бы я не училась, пришлось бы тухтеть. Так что я хожу на уроки чтения, счёта и онтологии. В следующем году нас будут учить динамике общения, это гораздо забавнее. Будут показывать, как драматизировать обыденность общепринятыми выражениями. А ты ходил в школу?
– Ходил, конечно – шестнадцать бесконечных лет!
– И чему ты научился?
– Чему только нас не учили! Всего не припомнишь.
– А потом тебя послали тухтеть?
– Нет, ещё нет. Я ещё толком не понял, чем хочу заниматься.
– Похоже, на твоей планете эгализм ещё не победил.
– Не в такой степени, как у вас. У нас каждый работает гораздо больше, но почти каждому нравится то, что он делает.
– А тебе не нравится.
Джантифф смущённо рассмеялся:
– Я не боюсь тяжёлой работы, но ещё не представляю себе, как за это взяться. Вот моя сестра, Ферфана, вырезает орнаменты и скульптурные рельефы на причальных сваях. Наверное, и я займусь чем-нибудь в этом роде.
Танзель кивнула:
– Как-нибудь ещё потреплемся. Вот уже детский дом, мне сходить. Розовая ночлёжка скоро, с левой стороны. Ну, пока.
Джантифф остался один в толпе. Действительно, вдали показалась обшарпанная Розовая ночлежка – как ни удивительно, ему надлежало теперь считать её своим домом.
Войдя в общежитие, Джантифф поднялся в лифте на 19-й этаж и быстро прошёл по коридору к своей квартире. Отворив раздвижную дверь, он вежливо позвал:
– Это Джантифф! Я вернулся!
Ответа не было – квартира пустовала. Джантифф зашёл, задвинул за собой дверь. Некоторое время он стоял посреди гостиной, не зная, чем заняться. До ужина оставалось два часа. Опять всячина, смолокно и студель! Джантифф поморщился. Его внимание привлекли подвешенные к потолку шары из цветной бумаги и проволоки. Он рассмотрел их поближе: зачем эти шары? Маслянистая полупрозрачная зелёная бумага и проволока были явно «свистнуты» с какого-то предприятия. Возможно, Скорлетта просто хотела украсить квартиру весёлыми подвесками. «Если так, – подумал Джантифф, – её поделки трудно назвать удачными или даже просто аккуратными»[49]. Что ж, постольку-поскольку они развлекали Скорлетту, он не собирался совать нос в чужие дела.
Джантифф заглянул в спальню, оценивающе присматриваясь к двум койкам и неубедительно разделявшей их пластиковой шторе. Что сказала бы его мать? Несомненно, её не порадовала бы такая близость между её сыном и случайной сожительницей. Что ж, поэтому он и уехал – знакомиться с обычаями других планет. Хотя, по правде говоря, если уж близость неизбежна, он предпочёл бы делить спальню с молодой женщиной (как её звали – Кедида?), обратившей на него внимание в столовой.
Джантифф решил распаковать пожитки, подошёл к стенному шкафу, где оставил сумку, – и застыл. Сердце его упало: кто-то сломал замок на сумке, оставив открытым откидной верх. Джантифф нагнулся и проверил содержимое. Немногочисленные предметы одежды никто не тронул, но «парадные» ботинки из дорогого серого лантиля исчезли. Исчезли также все его пигменты и палитра, камера и диктофон, а также дюжина мелочей. Джантифф медленно вернулся в гостиную и опустился на диван.
Уже через несколько минут в квартиру зашла Скорлетта – насколько мог судить Джантифф, в исключительно дурном настроении: чёрные глаза сверкали, сжатые губы превратились в бескровную черту. Голосом, срывающимся от напряжения, она проговорила:
– Ты здесь давно?
– Пять-десять минут.
– Латераль Киндергоффа перекрыли ремонтники-подрядчики, – пожаловалась Скорлетта. – Пришлось топать полтора километра.
– Пока мы гуляли, кто-то взломал замок на моей сумке и стащил почти все мои вещи.
Услышав эту новость, Скорлетта едва не вышла из себя.
– А чего ты ожидал? – воскликнула она неприятно резким тоном. – Ты в стране всеобщего равноправия! Почему у тебя должно быть больше, чем у других?
– А почему у вора должно быть больше, чем у меня? – сухо поинтересовался Джантифф. – Теперь это он нарушает принцип равноправия.
– Ты не ребёнок. Учись сам справляться со своими проблемами, – подвела итог Скорлетта и промаршировала в спальню.
Через несколько дней Джантифф отправил родным письмо:
Дорогие мама, папа и сёстры!
Я устроился, пожалуй, в самой удивительной стране Скопления – в Аррабусе на планете Вист. Меня прописали в двухкомнатной квартире. Соседка – женщина довольно приятной наружности, убеждённая эгалистка. В частности, она не одобряет мой образ мыслей и мои привычки. Но ведёт себя прилично и даже кое в чём мне помогает. Её зовут Скорлетта. Вам может показаться необычным, что меня поселили в одной квартире с незнакомой женщиной, но на самом деле всё очень просто. В эгалистическом обществе разнице полов не придают значения. Любой человек считается равным любому другому во всех отношениях. Подчёркивание половых признаков здесь осуждают и называют «сексуализацией». Например, если девушка выгодно демонстрирует преимущества своей фигуры, её обзывают «сексуалисткой», а её манеру одеваться считают серьёзным проступком.
Квартиры первоначально предназначались для женатых пар или друзей одного пола, не возражающих против совместного проживания, но этот принцип отвергли как «пережиток сексуализма», и теперь людей прописывают случайно, по жребию, хотя нередки последующие обмены по предпочтению.
В Аррабусе приходится расстаться со всеми предрассудками! На первый взгляд многие стороны здешней жизни напоминают привычные представления, но я уже понял, что приезжему нужно постоянно быть начеку. Первое впечатление всегда обманчиво! Задумайтесь над этим. Подумайте о бесчисленных мирах Скопления и Ойкумены, Эрдического сектора, Примархии! Триллионы и триллионы людей, и у каждого неповторимое лицо! В этом есть нечто пугающее.
И всё же я чрезвычайно впечатлён Аррабусом. Система работает, никто не хочет изменений. Аррабины кажутся счастливыми и удовлетворёнными (по меньшей мере никто не стремится к изменениям). Превыше всего они ценят отдых и развлечения, жертвуя личным имуществом, возможностью хорошо поесть и в какой-то степени свободой. Уровень образования здесь очень низкий, никто не специализируется в какой-либо определённой области. Техническое обслуживание и ремонт поручают случайным людям по жребию, а в серьёзных случаях – подрядчикам из Потусторонних лесов. (Потусторонние леса – обширные области к югу и к северу от Аррабуса. Там нет государственной власти. Сомневаюсь, чтобы в Потусторонних лесах вообще было какое-нибудь общественное устройство, но я о них почти ничего не знаю.)
Мне ещё не удалось сделать ничего существенного, потому что все мои принадлежности украли. Скорлетта считает это нормальным явлением и не понимает, почему я огорчаюсь. Она насмехается над моим «антиэгализмом». Ну и ладно. Как я уже упомянул, аррабины – странный народ. По-настоящему их возбуждает только еда – не повседневная «всячина со смолокном», а любые натуральные, дефицитные в Аррабусе продукты питания. В этой связи один мой знакомый, Эстебан, пару раз упомянул о пороках настолько невероятных и отвратительных, что я лучше воздержусь от их описания.
Общежитие, где я живу, называют «Розовой ночлежкой», потому что снаружи здание выкрашено в розовый цвет, хотя краска изрядно облезла. Насколько я знаю, все общежития одинаковы и лишь выкрашены в разные цвета, но местные жители приписывают каждому многоквартирному дому индивидуальный характер, один называя «скучным», другой «легкомысленным», третий «кишащим лукавыми свистунами», «местом, где всячина вкуснее», «местом, где можно отравиться», «притоном шутников-садистов» или «гнездом недобитых сексуалистов». В каждой «общаге» – свои легенды, свои песни, особый жаргон. Считается, что у нас в Розовой ночлежке обитают люди более или менее покладистые, хотя немного нахальные. Ко мне такое определение, конечно, подходит.
Вы спросите: что такое «свистун»? Попросту говоря – вор. Я уже имел несчастье привлечь внимание свистуна, и моя камера пропала, так что я не могу прислать никаких фотографий. К счастью, озоли я всегда носил с собой. Пожалуйста, пришлите мне на обратный адрес новые пигменты, растворитель, кисти и большую пачку матричного картона. Ферфана знает, что мне нужно. Застрахуйте посылку – если она придёт обычной почтой, её могут изъять.
Пишу через пару дней. Отработал первую смену «тухты» на так называемом экспортном заводе и получил «пайку» – по десять «деревянных» (бумажных талонов) за каждый час работы. Недельная пайка после отработки нормы – сто тридцать «деревянных», из которых восемьдесят два я должен сразу заплатить общаге за жильё и питание. Остающиеся талоны не слишком полезны, так как купить на них почти нечего: продаются только одежда и обувь, билеты на стадионы и жареные водоросли в парке аттракционов, Дисджерферакте. Теперь я одеваюсь, как аррабин, чтобы не слишком выделяться. Некоторые лавки в космическом порту торгуют импортными товарами – инструментами, игрушками, экспроприированной у приезжих контрабандной «жраниной» – по ценам, вызывающим оторопь! Всё продаётся по талонам, конечно, а талоны практически ничего не стоят (за один озоль дают что-то вроде пятисот «деревянных»). Абсурдное положение вещей. Хотя, если подумать, не такое уж абсурдное. Кому нужны аррабинские талоны? На них нигде ничего нельзя купить.
И всё-таки местный образ жизни, при всех его нелепостях, не так уж плох. Подозреваю, что в любых условиях жизнь заставляет людей находить определённый компромисс между различными свободами. Разумеется, различных свобод столько же, сколько человеческих представлений о свободе, и наличие одной свободы иногда означает отсутствие другой.
В любом случае мне приходят в голову идеи для картин (можете насмехаться над моей мазнёй, сколько хотите). Свет здесь просто восхитительный – обманчиво бледный, но будто рассыпающийся всеми цветами спектра по краям и неровностям!
Я мог бы ещё многое рассказать, но сохраню часть сведений про запас, чтобы было о чём писать потом. Не прошу вас посылать мне жрачку – меня… честно говоря, не знаю, что со мной сделают, если я буду получать продуктовые посылки. Лучше, наверное, не знать.
Иммигранты и временные постояльцы здесь не в почёте, но про меня уже ходят слухи, что я – мастер на все руки, умеющий ремонтировать бытовую аппаратуру. Смех, да и только! Я знаю не больше того, чему учили в школе и дома. Тем не менее каждый, у кого ломается настенный экран, настаивает, чтобы я его чинил. Иногда приходят совершенно незнакомые субъекты. А когда я делаю такое одолжение, как меня благодарят? На словах благодарят, но при этом у них на лице весьма любопытное выражение – его трудно описать. Презрение? Отвращение? Антипатия? Потому что мне легко даётся то, что с их точки зрения – навык, требующий особых способностей и длительного обучения. Сегодня я принял решение: больше не буду оказывать услуги бесплатно. Потребую талоны или отработку часов «тухты». Тогда меня станут больше уважать, хотя за спиной будут поругивать, конечно.
Вот несколько сюжетов для будущих картин:
– многоквартирные блоки Унцибала – пестрота оттенков, в глазах аррабинов символизирующих последние остатки индивидуальности жилищ;
– вид со смотровой площадки на Унцибальскую магистраль – набегающие волны лиц, безмятежных, ничего не выражающих;
– игры – шункерия, аррабинская версия хуссейда[50];
– Дисджерферакт – вечный карнавал в приморской низине (о нём подробнее напишу позже).
Ещё пара слов о местном варианте хуссейда. Надеюсь, никто из вас не будет слишком шокирован или огорчён. Играют по общепринятым правилам, но шерль проигравшей команды подвергается самому позорному и мучительному обращению. Её разоблачают и помещают в особую тележку-клетку, оснащённую отвратительным деревянным макетом, автоматически совершающим неестественное надругательство над шерлью по мере того, как игроки проигравшей команды, запряжённые в тележку, волочат её вокруг игрового поля на потеху зрителям и тем самым приводят автомат в действие. Никогда не перестаю удивляться: каким образом находятся девицы, добровольно рискующие оказаться в таком положении? Ведь рано или поздно любая команда проигрывает!
Тем не менее тщеславие иных представительниц женского пола превозмогает любые доводы разума. Кроме того, встречаются девушки отчаянно храбрые и неизлечимо глупые, а некоторыми, видимо, движет нездоровая, недостаточно изученная способность испытывать наслаждение от публичного унижения.
Довольно об этом. Кажется, я упомянул, что у меня украли камеру – посему фотографии не прилагаются. По сути дела, не уверен в том, что в Унцибале вообще есть лаборатория или предприятие, где можно было бы распечатать снимки из кристалла памяти.
Дальнейшие новости – в следующем письме.
Целую всех,