Джантифф Рэйвенсрок родился в сравнительно обеспеченной семье в пригороде Фрайнесса на планете Зак, Аластор 503. Отец его, Лайл Рэйвенсрок, калибровал микрометры в Институте молекулярного проектирования, а мать подрабатывала техником-аналитиком в компании «Орайон инструментс». Его сёстры, Ферфана и Джуилья, специализировались, соответственно, в областях кондаптрического[39] фазирования и резьбы по причальным сваям[40].

В начальной академии Джантифф, высокий и худой юноша с вытянутым костлявым лицом и матовой чёрной шевелюрой, на первых порах обучался навыкам графического дизайна, после чего, уже через год, заинтересовался главным образом хроматикой и психологией восприятия. Поступив в высшую школу, Джантифф всецело посвятил себя истории изобразительных искусств – вопреки советам родителей и сестёр, считавших, что он разбрасывается, вместо того чтобы остановиться на чём-то определённом. Отец его указывал на необходимость своевременного приобретения профессии. По его мнению, слишком широкий круг занятий Джантиффа, несмотря на их бесспорную увлекательность, граничил с легкомыслием и даже безответственностью.

Джантифф послушно внимал нравоучениям. Тем временем ему попался на глаза старый учебник пейзажной живописи, автор которого утверждал, что лишь натуральные пигменты могут правдиво отображать натуру и что поддельные синтетические краски оказывают на художников подсознательное влияние и неизбежно придают их произведениям фальшивый оттенок. Джантиффу эти доводы показались убедительными – он принялся собирать, размалывать и смешивать умбру, охру и киноварь, кору, корни и ягоды, рыбьи железы и высохшие экскременты ночных грызунов, чем вызвал лёгкое недоумение и насмешки матери и сестёр.

Лайл Рэйвенсрок решил, что опять пришло время наставить сына на путь истинный. Он начал разговор издалека:

– Насколько я понимаю, ты ещё не смирился с перспективой прозябать в презренной нищете?

Джантифф, временами рассеянный до невнимательности, но от природы податливый и бесхитростный, отвечал не задумываясь:

– Конечно нет! В мире столько приятного и любопытного!

Лайл Рэйвенсрок продолжал тем же наивно-любопытствующим тоном:

– Любопытные и приятные вещи не достаются даром. Надеюсь, ты собираешься зарабатывать на жизнь честным трудом, не вступая на стезю преступлений и мошенничества?

– Разумеется! – подтвердил несколько озадаченный Джантифф. – Само собой.

– Рад слышать! Не совсем ясно, однако, каким образом ты сможешь обеспечивать своё существование, нахватавшись без разбора поверхностных сведений и суждений, но так ничему толком и не научившись? Нужно сосредоточиться на чём-то одном и приобрести профессию. Хорошо платят только тому, кто умеет хорошо делать своё дело!

Понурив голову, Джантифф промямлил, что не успел выбрать специальность, способную интересовать его на протяжении всей жизни. Лайл не согласился с таким подходом. Насколько ему было известно, никакие законы, ни божеские, ни человеческие, не требовали, чтобы работа была интересным или радостным занятием. Вслух Джантифф признал правоту отца, но втайне продолжал лелеять надежду на то, что ему как-нибудь удастся снискивать пропитание за счёт легкомысленных увлечений.

Джантифф окончил высшую школу без особого отличия. Начинались летние каникулы – за несколько быстротечных месяцев ему предстояло решить, чем он будет заниматься до конца своих дней. Была возможность поступить в лицей и получить диплом специалиста или готовить чертежи в какой-нибудь компании, начиная карьеру помощником проектировщика. Безоблачное детство прошло, с праздными утехами юности приходилось прощаться. Приунывшему Джантиффу снова попался в руки потрёпанный трактат о пейзажной живописи. Один отрывок привлёк его пристальное внимание:

Иные мастера посвящают жизнь исключительно запечатлению пейзажей. Сохранилось множество любопытнейших образцов этого жанра. Помните, однако, что картина отражает не столько пейзаж как таковой, сколько неповторимое восприятие самого художника!

Следует хотя бы бегло упомянуть и о другом аспекте пейзажной живописи – о солнечном свете. Будучи важнейшим фактором, влияющим на визуальное восприятие, характер солнечного света меняется от планеты к планете – на одной царят багровые сумерки, другую опаляет ослепительно-голубое сияние. Изменения условий освещения требуют соответствующей регулировки напряжения, неизбежно возникающего в связи с расхождением между объективной реальностью и внутренним представлением. Нет ничего полезнее для мастера, пишущего с натуры, чем путешествовать, посещая разные миры. Настоящий художник учится смотреть на вещи беспристрастно, освобождаясь от искажений, навязанных иллюзиями, воспринимая действительность такой, какова она есть.

Существует мир, где солнце и воздух будто сговорились, порождая безупречный свет, заставляющий каждую поверхность вибрировать истинными, торжествующими цветами. Это неспособное лгать солнце – белая звезда Двон, эта благословенная планета – Вист, Аластор 1716.

Джуилья и Ферфана вознамерились излечить Джантиффа от странностей. По их мнению, основным его недостатком была робость. Сёстры предложили его вниманию целый ассортимент напористых, неукротимо дружелюбных девиц, тем самым надеясь привить ему навыки общения. В компании Джантиффа, однако, искательницам обыденных приключений скоро становилось скучно – они покидали его в замешательстве, даже с некоторой тревогой. Высокий брюнет с бирюзовыми глазами и орлиным носом, Джантифф не мог пожаловаться на непривлекательность. Не отличался он на самом деле и робостью. Он не умел, однако, говорить о пустяках – и не без оснований подозревал, что стал бы предметом насмешек, если бы отважился обсуждать с подругами сестёр свои неортодоксальные томления.

В ужасе от модных вечеринок, Джантифф, не говоря никому ни слова, отправился к причалу на берегу Шардского моря, на принадлежавшую семье плавучую дачу. Джуилья или Ферфана рано или поздно явились бы требовать его возвращения, в связи с чем Джантифф поспешно отдал швартовы, пересёк Фалласский залив и бросил якорь в тростниках на мелководье.

«Тишина и покой, наконец-то!» – думал Джантифф. Заварив чаю и опустившись в кресло на передней верхней палубе, он наблюдал за тем, как оранжевое солнце, Мур, тускнело и пухло, сползая к горизонту. Спокойные воды морщились под дыханием вечернего бриза – мириады оранжевых бликов перемигивались в стройных чёрных тростниках. Джантифф утешился. Тихое широкое небо, игра солнечных лучей на воде лились целительным бальзамом в смущённую, неуверенную душу. Если бы можно было остановить мгновение душеутоляющего покоя, запечатлеть его навсегда! Джантифф печально качал головой: жизнь и время неумолимы, мгновения уходят без следа. Фотографии бесполезны. Краски неспособны передать светлый прохладный простор, переливающийся дуновениями. В недостижимости очевидного и кроется причина щемящих томлений: художник желает подчинить себе магическую связь видимого и прозреваемого, угадать в трёхмерном зеркале действительности то, что оно отражает, проникнуться сокровенной сущностью вещей и распорядиться ею по своей прихоти. Причём «сокровенная сущность» – не обязательно нечто изощрённое или глубокомысленное. Она просто есть. Например: настроение позднего вечера на воде, лодка среди тростников и в ней – что, пожалуй, важнее всего – одинокая фигура. В голове Джантиффа строилась композиция, он уже мысленно выбирал сочетания пигментов… но вздохнул и снова покачал головой. Практически неосуществимо. Даже если ему удастся сохранить мимолётное впечатление, что он будет с ним делать? Повесит на стену? Абсурд! Многократно разглядываемая картина теряет смысл, как ежедневно повторяемая шутка.

Солнце заходило, в тростниках порхали болотные мотыльки. С моря донеслись тихие голоса, занятые спокойной беседой. Джантифф напряжённо слушал, чувствуя, как по коже крадутся осторожные холодные прикосновения неизъяснимого. Кто истолкует голоса моря? Как только случайный свидетель бесшумно погружает в воду весло, пытаясь тайком подобраться ближе, голоса умолкают. О чём их разговор? Опустив голову, закрыв глаза, мы тщимся разгадать таинственный намёк, нам мнится, что мы вспоминаем древний язык моря, слова становятся знакомыми, почти разборчивыми – почти. Джантиффу голоса моря давно не давали покоя. Как-то раз он даже записал их, но при воспроизведении пропадало настойчивое убеждение в осмысленности звуков. Джантифф сосредоточился: конечно же, разговоры моря имеют самое непосредственное отношение к сокровенной сущности вещей… Если бы можно было постигнуть хотя бы единое слово! Одного слова бывает достаточно, чтобы угадать общее направление беседы. Ещё немного – и тайное станет явным! Но, как всегда, едва Джантифф отчаянным внутренним усилием приблизился к разгадке, голоса догадались, что их подслушивают, и замолчали. Море темнело под покровом ночи.

Джантифф зашёл в кубрик, закусил бутербродом с мясом, запивая пивом, и вернулся на палубу. Звёзды горели по всему небу – Джантифф сидел и смотрел, блуждая мыслями в недостижимых далях, вспоминая названия знакомых солнц, воображая имена незнакомых[41]. Чего только нет во Вселенной! Сколько всего нужно ощутить, увидеть, узнать! Одной жизни не хватит… С воды опять донеслось невнятное бормотание. Джантифф представил себе бледные очертания бестелесных фигур, плывущих в темноте, созерцающих созвездия… Удаляясь, голоса мало-помалу замолкли, наступила тишина. Джантифф снова спустился в кубрик – заварить свежего чаю.

Кто-то оставил на столе журнал «Дальновидец». Джантифф рассеянно перелистал пару страниц; в глаза ему бросился заголовок:

СТОЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ АРРАБИНОВ

Достопримечательная эра общественных нововведений на планете Вист, Аластор 1716

Корреспондент «Дальновидца» побывал в Унцибале, многолюдном приморском мегаполисе. Там он обнаружил динамичное сообщество, движимое оригинальными философскими стимулами. Цель аррабинов – удовлетворение человеческих стремлений в условиях досуга и достатка. Как им удаётся это чудо? Посредством радикального пересмотра традиционной системы ценностей. Делать вид, что при этом всё обходится без трудностей и напряжений, значило бы незаслуженно преуменьшать достижения аррабинов, чья энергия, судя по всему, не ослабевает – они готовятся к празднованию столетия эгалистических реформ. Наш корреспондент сообщает любопытнейшие подробности.

Джантифф прочёл статью с живым интересом. Вист благословлён безупречным светом неподражаемого солнца, Двона. Там – как выразился автор трактата? – каждая поверхность вибрирует истинными, торжествующими цветами. Отложив журнал, Джантифф вышел на палубу. Звёзды уже слегка переместились – на востоке всходило, отражаясь в безмятежном море, созвездие, на Заке известное под наименованием «Шамисад». Джантифф обозревал небеса, стараясь угадать: где в россыпях светил прячется чудесный Двон? Вспомнив, что в рубке лежало местное издание «Аласторского альманаха», он отправился на поиски справочника. «Альманах» поведал, что Двон – неяркая белая звезда в созвездии Черепаха, на самом краю Панциря[42].

Джантифф взобрался на верхнюю палубу плавучей дачи и вгляделся в ночное небо. Там, на севере, под спиралями Статора, мерцало созвездие Черепаха, и в нём – бледная искра Двона. Возможно, у Джантиффа разыгралось воображение, но ему казалось, что именно эта звезда в самом деле мерцает всеми оттенками спектра.

До сих пор сведения о планете Вист возбуждали в нём не более чем праздное любопытство, но уже на следующий день он заметил в газете объявление о проведении рекламного конкурса, финансируемого местной ассоциацией агентов космических транспортных компаний. Автору лучшей картины, изображавшей красоты Зака, ассоциация обещала оплатить проезд до любой планеты Скопления и обратно, а также предоставить триста озолей на путевые расходы. Джантифф тут же соорудил станок, приготовил палитру пигментов и набросал на холсте, по памяти, вечерний пейзаж: тростники на мелководье Шардского моря и среди них – плавучую яхту на якоре. Времени было мало. Джантифф работал с яростным сосредоточением и представил законченную работу на рассмотрение комиссии за несколько минут до истечения объявленного срока.

Через три дня Джантифф узнал, что комиссия присудила первый приз пейзажу «Вечер на мелководье Шардского моря». Его это не слишком удивило.

Джантифф подождал до ужина и только тогда поделился новостью с родителями и сёстрами. Тех в равной степени поразило как то, что мазне Джантиффа кем-то придаётся какое-то значение, так и влечение изготовителя оной мазни к посещению никому не известных миров. Джантифф пытался серьёзно обосновать свои побуждения:

– Да, мне нравится жить дома – как иначе? Просто не знаю, чем заняться. Не могу ни на чём остановиться. Такое чувство, будто я вот-вот обернусь и замечу краем глаза что-то новое, радужное, чудесное – оно меня ждёт, оно рядом! Если бы я только знал, как и куда смотреть!

Мать растерянно хмыкнула:

– Хотела бы я знать, в кого ты уродился с такими причудами!

Лайл Рэйвенсрок огорчился:

– Неужели у тебя нет никакого желания жить как все нормальные люди? Не гоняться за радужной чертовщиной, а найти порядочное занятие, завести семью?

– Я не знаю, чего хочу! В том-то и дело. Может быть, для меня лучше всего было бы на какое-то время сменить обстановку, посмотреть, чем занимаются на других планетах. Тогда, наверное, я найду себе место, где-нибудь устроюсь.

– Ну вот! – всплеснув руками, воскликнула мать Джантиффа. – Улетишь в далёкие края и будешь делать там карьеру, а мы тебя больше никогда не увидим!

Джантифф принуждённо рассмеялся:

– Конечно, увидите! Я не собираюсь нигде оставаться надолго. Мне не сидится на месте, я хочу увидеть, как живут другие люди, понять, какая жизнь придётся мне по душе, вот и всё.

Лайл Рэйвенсрок мрачно кивнул:

– В твоём возрасте меня тоже одолевала охота к перемене мест. Но я заставил себя отказаться от этих мыслей и теперь уверен, что поступил правильно. На чужбине нет ничего такого, из-за чего стоило бы изнурять себя тоской по дому.

Ферфана наклонилась к брату:

– А какой пирог с морским щавелем мама готовит! Кто ещё так поджарит браурсаки? А шишхали с чесночком?

– Придётся потерпеть. И откуда ты знаешь, вдруг мне понравится инопланетная снедь?

– Ох! – поёжилась Джуилья. – Всякая пакость, и названий-то не выговоришь.

Семья посидела в молчании.

– Ну что ж, – пожал плечами Лайл, – если ты твёрдо решил ехать, никакие доводы тебя не переубедят.

– Увидите, всё будет к лучшему, – без убеждения отозвался Джантифф. – Когда я вернусь и отряхну с ног пыль далёких миров… надеюсь, всё устроится и определится. И вы, наконец, сможете мной гордиться.

– Ну что ты, Джантик, мы и так уже тобой гордимся, – возразила Ферфана, тоже без особого убеждения.

Джуилья спросила:

– И куда ты отправишься? Что будешь делать?

Джантифф отвечал с деланой весёлостью:

– Куда полечу? Туда, сюда, куда глаза глядят! Чем займусь? Всем на свете! Чем угодно! Главное – набраться опыта. Попытаю счастья на рубиновых рудниках Акадии. Навещу коннатига в Люсце. Не ровён час, приведётся заехать в Аррабус, провести недельку-другую в эмансипированном обществе.

– Эмансипированное общество! – прорычал Лайл Рэйвенсрок. – Щебечущая стая сверкунчиков-однодневок!

– Утверждается, по крайней мере, что аррабины полностью устранили неравенство. Работают всего тринадцать часов в неделю и премного собой довольны.

Джуилья обвиняюще указала пальцем на брата:

– Знаю я его! Останется в Аррабусе, эмансипируется по уши и вспоминать про нас забудет!

– Джулька, что ты придумываешь? Об этом и речи не может быть!

– А тогда ноги твоей чтобы не было на Висте! Читала я статью в «Дальновидце». В Аррабус слетаются бездельники со всех концов Галактики – и никто никогда не возвращается.

Ферфана, втайне мечтавшая о дальних странствиях, задумчиво пробормотала:

– Может быть, нам всем не мешало бы туда съездить, полюбоваться на чудеса в решете?

Её отец отделался сухим смешком:

– Где я возьму время? Кто-то должен работать!