Ингэ ушла не попрощавшись. И пусть пожилой лекарь в лечебнице очень этому удивился, но, как по мне, этого и стоило ожидать. Два дня назад, едва оказавшись в состоянии встать с постели, она уже спешила уйти, но тело ее было еще слишком слабым и истощенным. Не успела она дойти до ворот, как дуновение ветра повалило девушку с ног.

Наблюдая за тем, как Ингэ спотыкается и постоянно падает, я подумала, что она будет отдыхать и восстанавливать силы ровно до тех пор, пока их не хватит, чтобы переступить порог лечебницы. Она не хотела оставаться тут ни на день дольше. Ингэ всей душой жаждала найти волнующие ее ответы, так что не могла больше ждать. Вот так не прошло и двух дней, и она оставила плату за лечение и в полном одиночестве отправилась в путь.

Я не была уверена, стоит ли нам и дальше следовать за ней, так как дело о настоящей госпоже Юэ мы практически распутали. Кроме вопроса о том, умер Жун Юань на самом деле или нет, других сомнений в происходящем практически не оставалось. Но завершение этого дела означало, что время моей разлуки с Му Янем неумолимо приближается.

Я не знала, каким образом это изменить, но мне все равно очень хотелось побыть с ним еще чуть-чуть подольше. Возможно, он будет волноваться, что я, такая беззащитная девушка, отправлюсь в дорогу совсем одна, и хотя бы составит мне компанию до тех пор, пока мы не найдем Цзюнь Вэя и Сяо-Хуана? Если Му Янь и правда на это согласится, то, может, стоит написать Цзюнь Вэю письмо, чтобы он скрылся как можно дальше и мы никогда его не нашли?

Так или иначе, я решила сначала разведать намерения Му Яня.

Пробираясь сквозь цветы и плакучие ивы, я обнаружила, что его сейчас нет в комнате, и тут же вспомнила, что полчаса назад видела белоснежного почтового голубя, который приземлился на его окно. Я предположила, что он вышел, чтобы встретить каких-то гостей. Я шла и не могла перестать думать о деле Ши Саньюэ. Если Жун Юань действительно умер, какова вероятность того, что он, как говорят слухи, скончался именно от болезни?

В истории существует множество подобных легенд, словно в этом прекрасном мире есть только одна возможная причина смерти. Но в царском дворце, где находятся самые лучшие лекари, естественная смерть от болезни – дело чрезвычайно редкое. Если все так, как сказал Му Янь, и Пин-хоу Жун Сюнь взошел на престол, заставив прежнего правителя отречься, а не получив этот трон по доброй воле Цзин-хоу, то вполне возможно, что смерть Жун Юаня от болезни полгода спустя тоже не так проста, как это кажется на первый взгляд.

Я вспомнила, что при предыдущей династии правящий род тоже был слаб, правление нестабильно, государство не процветало, а князья на местах восставали друг против друга. Сян Иму, наследник царства Цзиньси, убил старшего брата и отца, чтобы унаследовать титул, но был разоблачен правителем царства Ци, который собрал всех князей империи, чтобы пойти войной против него. Не прошло и двух месяцев, как бунтовщик проиграл, а территория царства распалась на множество частей. Самая большая часть вошла в состав царства Ци.

Обладая даром мелодии страны грез, что открывает чужие тайны, и будь я рождена мужчиной в ту пору, когда царство Вэй еще не было уничтожено, быть может, мне удалось бы на просторах этой земли учинить расправу, подобную той, что присуждают Цзиньси. И кто знает, устояло бы тогда царство Вэй, продлив свое существование хотя бы на несколько лет.

Когда-то я хотела предотвратить беду, но время было не то. Эта навязчивая мысль повергла меня в смятение. В итоге я поняла, почему все мои предшественники, что, еще будучи живыми, обучились технике мелодии страны грез, закончили не очень хорошо. Эта секретная техника делает из тебя жадного и алчного человека и сильнее всего сбивает с толку. С самого начала в сердце зарождается семя цветка страстного желания, и, если не научиться сдерживать себя, однажды тебя поглотит огромный цветок, распустившийся в душе.

И даже я, будучи мертвецом, не смогла удержаться от фантазий о том, что я могла бы обрести, обладая этой техникой. Но в конечном счете, оглядываясь сейчас на тот дворцовый переворот в царстве Чжэн, я подумала, что правда не имеет ко мне никакого отношения, за исключением того, что она ценна для остальных государств, которые все еще существуют на этом неспокойном континенте.

* * *

Выйдя из лечебницы, я увидела вдали гряду горных вершин. По правде говоря, я не знала, куда идти искать Му Яня. И вот так, растерявшись, я решила пройтись вдоль улицы. Без Сяо-Хуана рядом было немного одиноко. Впрочем, будь он рядом, то наверняка помешал бы мне побыть наедине с Му Янем. Придя к такому умозаключению, я решила отказаться от прошлой мысли.

На горизонте вечерние облака сливались воедино, закат был похож на расплавленное золото. Ветер доносил «Песнь рыбака в ночи»[76], а маленький город был полон покоя. Я все шла и шла, временами где-нибудь останавливаясь, и забрела в антикварную лавку. Следует сказать, что я никогда не питала особой любви ко всем таким старинным вещам, канувшим в прошлое. Но тут мой взгляд скользнул в сторону, и ноги больше не могли сдвинуться с места. Я смотрела на совершенную ажурную шпильку из белого нефрита, всю сияющую, словно излучающую свет в слабом вечернем сумраке.

Так долго стоя у прилавка и неподвижно разглядывая вещицу, я решила, что этого будет недостаточно. Разбудив задремавшего старого хозяина, попросила достать шпильку, положила ее на ладонь и снова долго смотрела.

Хозяин лавки сказал улыбаясь:

– Этой шпильке уже двести лет. Превосходный нефрит, и такая же невероятная работа мастера. Только вчера доставили. Раз девушке с первого взгляда она пришлась по вкусу, это точно судьба. Если вам правда нравится, старик продаст ее за три сотни золотых.

Я аж ахнула от изумления, да так, что еще полдня не могла прийти в себя. Что тут говорить про триста золотых, даже если бы он сказал, что продаст за один медяк, мне бы все равно это было не по карману. Но эта шпилька так подходила Му Яню, что мне не хотелось с ней расставаться.

Разлука с Му Янем давно уже была предопределена, а вот время новой встречи никто не может знать. Прошлые двадцать лет своей жизни он встречал множество девушек, но я просто не успела попасть в их число. Следующие двадцать лет и еще двадцать лет спустя скольких девушек он еще встретит? Одна мысль об этом уже была невыносима. Я просто одна из многих представительниц прекрасного пола, которых он встречал. Придет день, когда он забудет меня и уже никогда не вспомнит по собственной воле.

Я опустила голову в ладони, затем спустя мгновение подняла ее и спросила старого хозяина, смотрящего на меня с беспокойством:

– Могу я обменять что-нибудь на эту шпильку?

Он озадаченно посмотрел на меня и ответил что-то невпопад:

– Эта шпилька как-то связана с вами?

Я помотала головой:

– Нет, я просто хочу ее, чтобы подарить одному… одному моему другу. Но у меня нет денег. Думаю, может, ему тоже приглянется эта шпилька и он будет всю жизнь… – сказав это, я замерла и подумала, что Му Янь наверняка не будет носить ее всю свою жизнь. Так что неохотно оговорилась: – В общем, когда он будет ее носить, он, наверное, будет вспоминать обо мне.

Хозяин лавки долго разглядывал меня, а затем произнес:

– Тогда что девушка хочет предложить в обмен на эту шпильку?

Я подумала-подумала и ответила:

– Вы тут принимаете тигров? Четыре лапы, живой…

– Э?..

* * *

В конце концов я купила эту шпильку из белого нефрита за одну картину. Хозяин лавки еще даже дал мне сто золотых на сдачу. Забирая мое художество, он смеясь сказал:

– Если бы не знал, что это невозможно, точно бы поверил, что ваша картина – подлинное произведение искусства, вышедшее из-под кисти принцессы Вэньчан.

Я обомлела:

– Вы действительно эрудированны. А вот если бы это был подлинник, как вы думаете, сколько бы он стоил?

Хозяин, поглаживая бороду, все так же улыбался:

– Не меньше десяти тысяч золотых.

Я еле сдержала порыв рвануть к полке с антиквариатом и прихватить еще парочку древних вещичек. Но, еще поразмыслив, рассудила: на всей земле, кроме меня, кто еще знает, что изображенный на картине пейзаж Суйюаня стоит десять тысяч золотых? И если бы я действительно была жива, разве могла бы картина стоить так дорого? Е Чжэнь мертва, и мастерство ее тоже. Даже если я продолжу рисовать, картины все еще будут не более чем подделкой.

Когда я вышла из антикварной лавки, в домах по всему городу уже зажглись огни. Я неожиданно наткнулась на старого лекаря, который вышел, чтобы купить себе вина. Так я и узнала от него, что Му Янь ушел в павильон Чжэсянь, павильон Низвергнутого Бессмертного. Я подумала, что это один из трактиров, а тут как раз дело шло к ужину. С радостью на душе, убрав шпильку, я пошла спрашивать дорогу до этого места. И, только дойдя до входа, поняла, что это публичный дом.

Я и сама не знала, о чем думать в тот миг. Пусть мне и в голову не приходило, что Му Янь посещает такие места, я изо всех сил старалась сохранять самообладание. Подкупив определенных людей, пробралась в беседку на возвышении, где увидела изящную девушку, сидящую за семиструнным цинем, а Му Янь с совершенно беззаботным видом возился с посудой и приборами для чаепития, сделанными из камня муюйши[77].

В центре беседки стояла маленькая, искусно сделанная печь из красной глины. Угли в ней горели синеватым пламенем – должно быть, горело оливковое дерево. В голову мне пришло лишь одно имя, и лицо мое с каждым мгновением становилось все бледнее. Цинь Цзыянь. При одной этой мысли первоначальный гнев и желание устроить разборки мгновенно развеялись как дым. Если эта девушка и впрямь Цинь Цзыянь, что я смогу вообще сделать, когда подойду? Я представила, как подхожу, а Му Янь непременно настаивает на том, чтобы представить мне ее: «Это Цзыянь, в следующем году мы поженимся. Как придет время, приглашаю тебя на церемонию». Самая сдержанная реакция, которую я могла себе придумать в ответ на это, – броситься к нему, задушить и умереть вместе с ним. Только я подняла ногу, чтобы повернуться и уйти восвояси, как обнаружила, что взгляды обоих в беседке прикованы ко мне. Это возвышение было единственным на заднем дворе павильона Низвергнутого Бессмертного. Другими словами, вокруг не было ни одного укрытия.

Я подняла голову и пристально посмотрела на Му Яня, но все же решилась уйти. Только я сделала два шага, как услышала за спиной плавный голос:

– Я только что вскипятил свежий чай, подготовленный барышней Ляньсин. Раз уж пришла, выпей одну чашечку и потом иди.

Я не знала, стоит ли мне подходить. Спустя мгновение все же нерешительно направилась к ним, нашла самое отдаленное место и села туда. Му Янь бросил на меня взгляд и опустил голову, продолжая возиться с приборами. Что бы он ни делал, у него все выходило на высшем уровне.

Сумерки уже начали сгущаться. Под загнутыми карнизами павильона на всех четырех углах раскачивались фонари, из павильона Низвергнутого Бессмертного доносились фривольные песни. Где струится настоящее золото и серебро, там текут и подлинные наслаждения – это, пожалуй, самое простое правило в мире. Но передо мной все еще стоял один неразрешенный вопрос. Я наклонила голову и спросила у девушки, сидевшей за цинем:

– Тебя правда зовут Ляньсин?

Она даже не успела и рта раскрыть, как за нее это сделал Му Янь:

– Барышня Ляньсин прибыла в Суйюань из столицы царства Чжао – города Цянь – позавчера и останется здесь на два месяца, чтобы обучаться танцам у самой популярной куртизанки Ли Юнь.

Я искоса посмотрела на него:

– Вы знали друг друга до этого дня?

Он как раз поднимал чайник, чтобы первым настоем ополоснуть чайную утварь, поочередно поливая гайвань[78], чайный столик, чахай[79] и чашки. Его движения были изящны, словно плывущие облака и текущая вода.

– Нет, а что?

Я напрягла мышцы лица:

– Врешь!

* * *

Он в конце концов поднял голову и сказал:

– М-м? И в чем же я соврал?

Я уставилась на его лицо, думая, что оно же такое красивое, как оно вообще может лгать?

– Ты сказал, что она здесь всего два дня, да и ты впервые в Суйюане. Так как же вы оказались тут вместе?

Ляньсин, сидящая рядом, начала говорить с натянутой улыбкой:

– Я никогда раньше не встречала господина Му. Возможность побеседовать с ним сегодня не что иное, как проделки судьбы. Мы с господином, – она бросила взгляд на Му Яня, – просто нашли общий язык и сошлись характерами.

Му Янь же, соглашаясь с ее словами, кивнул:

– Все так.

И все так же продолжал возиться с чайным набором. А потом вдруг, словно вспомнив, спросил:

– Ты ужинала?

Пять слов могли отлично описать мое выражение лица и эмоции в тот момент: я просто умирала от злости.

Он улыбнулся, обернулся и дал указание Ляньсин:

– Вынеси что-нибудь поесть. Похоже, она проголодалась.

Скрипя зубами, я поднялась и пошла к выходу.

– Это ты тут проголодался. Сами вы тут все голодные.

В итоге я вскочила слишком резко, случайно наступила на подол платья и чуть не упала на глиняную печь, но он смог удержать меня:

– А сейчас ты что пытаешься сделать?

Я сжала губы, сдерживая слезы:

– Иду гулять!

– Поужинаешь – потом иди, – сказал он, поставив меня на ноги в устойчивое положение.

– Не стоит. Я привыкла сперва гулять перед ужином. – И оттолкнула его в сторону.

Он только нахмурился:

– Это с каких пор у тебя появилась такая привычка? Почему я об этом не знал?

– Вот как раз с сегодняшнего дня… – высказала я ему, стиснув зубы.

Отойдя от них уже на довольно большое расстояние, я услышала, как за спиной раздался смех Ляньсин.

– Девчонка, кажется, вне себя от злости.

Это все из-за того, что у меня теперь слишком острый слух, но в то же время мне очень хотелось услышать реакцию Му Яня на ее слова. Я навострила уши, но услышала лишь одно простое слово:

– Пускай.

Слезы тут же потекли из глаз. Я подумала: «Черт, этот человек слишком невыносим».

* * *

На ночном небе загорелись мириады звезд, словно цветы, что расцвели на черном небосводе. Я сидела без дела на соломенном навесе за лечебницей и размышляла о некоторых жизненных вопросах. Ветер приносил с озера легкий бриз, так что мне стало немного прохладно и я спрятала руки в рукава.

Как говорится, «знать легко, а вот довести дело до конца сложно». Вот он, неизменный на протяжении уже многих лет принцип. Как, например, я всегда хотела относиться ко всему проще и постоянно внушала себе, что уже давно пришла к этому. Но вот только все доходит до дела, как понимаешь, что все решает одно мгновение, а оно крайне изменчиво. Я подняла голову на бескрайнее звездное небо и как будто бы даже могла увидеть плывущие облака. Не удержавшись, я тяжело вздохнула.

Повздыхав, услышала за спиной приближающийся звук шагов. Не нужно было даже поворачивать голову, чтобы понять, что это был Му Янь. Я сразу же закрыла рот на замок и притворилась, что совсем не заметила его и совершенно не собиралась обращать на него внимание и разговаривать с ним. Он улыбнулся и, ни на что не обращая внимания, сел рядом со мной.

– Только что разузнал одну очень увлекательную новость. Хочешь послушать?

Я повернула голову в другую сторону и ответила:

– Нет.

Он поставил короб с едой на землю.

– А я думал, тебе будет интересно. – Выждал паузу, а затем добавил: – Это касается Цзин-хоу Жун Юаня.

Я снова повернула голову к нему:

– А? Тогда послушаю.

Я думала, что наконец услышу что-то про местонахождение Жун Юаня, но лишь с удивлением узнала, что после того, как Жун Юань из-за болезни отрекся от престола, рядом с ним тайком находился легендарный лекарь Байли Юэ. Му Янь, играя веером, с интересом произнес:

– Байли Юэ был последним человеком, который находился рядом с Цзин-хоу. Жив Жун Юань или мертв, что произошло с пожаром в резиденции правителя на горе Дуншань – стоит только спросить его, и все сразу станет понятно.

В голове вдруг промелькнула кое-какая догадка, и меня словно осенило.

– Неужели Ингэ приехала в Суйюань, чтобы отыскать Байли Юэ? Он здесь?

Хоть я и знала, что легендарный лекарь и мой наставник были хорошими друзьями, всегда слышала о том, что у него нет какого-то постоянного места обитания и он вечно неуловим. Байли Юэ умел находить хорошие места для уединенной жизни.

Му Янь кивнул с улыбкой на лице:

– Верно мыслишь, но это еще не все. Пин-хоу Жун Сюнь появился на том корабле, на котором мы сюда приплыли, вероятно, тоже чтобы найти Байли Юэ.

Я была несколько удивлена:

– А ему для чего искать лекаря? Неужели Цзин-хоу правда еще жив? Или даже правитель не знает о том, где тот сейчас находится?

Му Янь многозначительно посмотрел на меня:

– Об этом я не слышал. Опираясь на сведения, что я узнал, та самая любимая его жена, госпожа Юэ, в которой он души не чаял, внезапно скончалась во дворце Пин-хоу. Во время похоронных обрядов правитель поверил в слова шамана о том, что отпущенный госпоже срок жизни еще не истек и ее можно спасти. Для этого он начал повсюду разыскивать искусных лекарей, а десять дней назад выяснил, что Байли Юэ скрывается в городе Суйюань.

Я не сдержалась, и на лице моем возникла холодная усмешка.

– Так у него все же есть сердце. С его гордостью правителя, он лично отправился в путь, чтобы разыскать лекаря. Его любовь к Цзиньцюэ переполняет все до краев.

Только слова сорвались с моих уст, я внезапно осознала, что сейчас совершенно спокойно веду с Му Янем задушевные беседы, так что тут же поджала губы. Я ведь все еще злюсь, о каких теплых разговорах может идти речь? Что бы он ни сказал дальше, впредь не произнесу ни слова.

Он нахмурился:

– Только что все было хорошо, что снова случилось?

Но я все так же игнорировала его.

Спустя время он глубоко вздохнул и заговорил:

– Ты голодна и поэтому так капризничаешь? Ты ужинала?

Так он с самого начала и до сих пор думал о том, что я так себя веду из-за того, что давно ничего не ела? Я сделала глубокий вдох и повернулась к нему, озлобленно посмотрев прямо в глаза.

– Я не голодна! Не буду ничего есть!

Его рука, открывавшая в этот момент короб с едой, замерла.

– Что?

Я уже собиралась грозно повторить свои слова еще раз, как вдруг в рот мне запихнули огромный цзяоцзы. Он прищурился:

– Что ты сейчас сказала? Повтори.

Я подавилась от неожиданности, и хотелось что-то предпринять, но у меня не было сил, так что лишь беспомощно заерзала в попытках выплюнуть еду. Он холодно сказал:

– Только попробуй выплюнуть.

Я сначала и в самом деле хотела попробовать это осуществить, но вдруг сзади каркнула какая-то птица, я испугалась и проглотила половину цзяоцзы.

Только я хотела что-то сказать, как у моего рта оказался еще один цзяоцзы с тонким тестом и щедрой начинкой.

– Купил тебе в городе цзяоцзы с луком и креветками. Вот, съешь еще один.

Хоть я сейчас и опозорилась, но отступать уже ни в коем случае было нельзя. Я злобно вскинула голову в сторону:

– Не буду! Сказала не буду – значит, не буду. Ты меня уже достал!

Палочки зависли в воздухе. Он убрал их, а его голос стал равнодушным:

– Хорошо, я отдам еду другим.

И тут я задумалась, не была ли последняя сказанная мной фраза слишком грубой? Но, услышав его ответ, я снова вышла из себя. Сначала хотела просто сдержаться, но все же не смогла и почувствовала, как глаза краснеют и наворачиваются слезы. Хотела притвориться равнодушной, но мне недоставало актерского мастерства. Так что все, что я могла, – это лишь с трудом сдерживать свои всхлипывания.

– Отдай другим. Отдай той Ляньсин, пусть поест. Она наверняка будет тронута таким поступком. А как доест – сыграет тебе красивую песню. В конце концов, я все равно ничего не умею, если и попытаюсь сыграть на цине, то только заберу чью-нибудь жизнь.

Я больше не могла так продолжать, и у меня не получалось больше и слова вымолвить. В рукаве у меня лежала шпилька, которую я купила специально для него, потратив для этого так много сил. Но он строил глазки под луной и любовался цветами с другой девушкой. Еще и думает, что я злюсь из-за того, что голодна. Он не знал, что я никогда больше в этой жизни не испытаю чувства голода.

Му Янь пристально смотрел на меня. Его взгляд был необычным, задумчивым, словно лунный свет упал в глубокий пруд. Спустя мгновение он тихо произнес:

– А-Фу, ты…

Я перебила его:

– Я некрасивая, вечно создаю одни проблемы. Да и к тому же с делом Ши Саньюэ покончено. Уезжай завтра, иди к той Ляньсин и больше не ходи за мной.

Собственные слова напугали меня, я даже невольно вздрогнула. Как я могла хотеть его прогнать? Да и проблем, если честно, особо не создавала. Слова вырвались сами, ранили мое сердце, печень, селезенку, легкие – все болело, будто и ему тоже было плохо, хотя я не должна была чувствовать никакой боли.

Но он, напротив, только рассмеялся и не спеша раскрыл веер.

– Раз уж так скоро прогоняешь меня, расплатись сначала за мою работу.

И тут я совсем запуталась:

– Это когда я тебе задолжала?

Он подпер голову рукой:

– После того как мы с тобой снова встретились на горе Бишань, я почти десять дней был твоим телохранителем, неужели так быстро забыла?

Я уже не могла сдерживать гнев:

– Я не нанимала тебя! Ты сам за мной пошел!

Он ничего не ответил и только помахал веером.

Мне было ужасно обидно, а главное, я не ожидала, что он может быть таким раздражающим. Я вспомнила, что после обмена картины на шпильку и взятки для хозяйки публичного дома у меня осталось чуть больше девяноста золотых монет. Так что я, продолжая злиться, полезла в рукав за кошельком. Не успела я это сделать, как он сложил веер и холодно сказал:

– Каждый день – сто золотых. Допустим, посчитаем за полмесяца. Итого выходит полторы тысячи золотых. Отдашь деньги – я завтра же уберусь с глаз долой и не буду тебе надоедать.

Моя рука с кошельком замерла в рукаве, я с недоумением смотрела на него:

– Почему так дорого?

Он спокойно посмотрел на меня, так же сдержанно снова помахал веером и лениво произнес:

– Я, по сравнению с обычными телохранителями, не имею каких-то других особенностей, кроме одной – дорого обхожусь.

Мне казалось, я сейчас расплачусь от злости.

Этот вечер закончился тем, что я швырнула кошелек в голову Му Яня.

* * *

На следующий день я все же осознала, что мне стоит пойти и извиниться перед ним. Когда я оглядываюсь назад, то понимаю: было вполне нормально, что он считал меня неразумной и нелогичной. Он же не знает, что нравится мне. Это похоже на то, как если бы кто-то из официальных лиц поехал с начальником выполнять служебное поручение и в то время, когда нужно идти пешком, он вдруг захотел ехать верхом, да еще и на одной и той же лошади, при этом что-то бессвязно бормоча. Начальник не подумал бы ничего, кроме того, что этот человек, должно быть, с ума сошел и у него не все в порядке с головой.

Прежде я молила лишь об одном – чтобы Му Янь обернулся и взглянул на меня. Я жила с этой жалкой надеждой, забывая о скоротечности времени. Но вот наконец он становился все ближе ко мне, все ближе и ближе, но этого было уже недостаточно. Я хотела большего.

Я всегда отгоняла от себя эти мысли, но теперь, успокоившись и немного поразмыслив, с ужасом осознала всю их тяжесть. Мои чувства к Му Яню на самом деле не так чисты, как я себе представляла. Если же так будет продолжаться и дальше, все точно закончится плохо. Возможно, действительно стоит принять решение… Я запрокинула голову и закрыла глаза. Впервые всерьез задумалась о том, чтобы стать той, кто уйдет первой.

Не успела я до конца собраться с мыслями, как дверь в комнату распахнулась. Я замерла как статуя и смотрела на каменное лицо Му Яня, стоявшего в дверном проеме. Я начала рефлекторно:

– Добр…

Не закончив привычное приветствие, то ли от сильного волнения, то ли еще отчего-то, я прикусила язык…

В моих воспоминаниях образ Му Яня всегда представал элегантным и спокойным, я редко видела его с таким серьезным выражением лица, да еще и совершающим такие невежливые поступки, как вход в комнату без разрешения. Свиток с картиной лежал развернутым на его столе. Я вытянула шею, чтобы подсмотреть, и снова прикусила язык. Это была та самая картина, которую я нарисовала вчера для хозяина антикварной лавки.

Подняв взор, я посмотрела в окно: обвивая бамбуковую изгородь, распустилась прекрасными цветами ипомея[80] вместе с кленовыми листьями. Му Янь сел за стол, его рука небрежно лежала на краю, взгляд был загадочным, а когда он посмотрел на меня, я прочла в его взгляде некоторое замешательство. Спустя мгновение он тихо рассмеялся, опустил глаза на пейзаж на столе и мягко произнес:

– Неплохо нарисовано, но впредь не пиши больше картины.

Мне стало любопытно.

– Как ты достал ее?

Му Янь решил уклониться от ответа:

– Ты, однако, неплохо заработала на ней. Суйюань не такой уж большой город, откуда у тебя вдруг взялось столько денег? Стоит немного поспрашивать, и всегда можно выяснить нужную тебе информацию.

Я не нашлась что ответить, вспомнив, что все еще сержусь на него. Подумала, что нужно изменить выражение лица, но затем осознала, что лишь мгновение назад собиралась извиниться. В итоге я так и застыла в нерешительности, не зная, как поступить.

Он был словно чем-то встревожен и стучал пальцем по краю стола, сказав мне затем с серьезным видом:

– А-Фу, запомни: тебе больше нельзя рисовать.

– Почему? – Я совершенно не понимала, о чем он.

Он снова не ответил на мой вопрос и, переведя разговор на другую тему, продолжил разглядывать пейзаж:

– Хозяин лавки сказал, что эта картина стоила четыреста золотых. Посчитаем это за залог. Так что теперь тебе остается отдать всего тысячу. Хм, тебе нужно продолжать стараться.

Я прямо-таки лишилась дара речи.

– Ты не можешь быть таким несправедливым!

Улыбка сверкнула в уголках его губ, и, словно насмехаясь, он сказал:

– О какой справедливости по отношению к ребенку может идти речь? Разве ты не вела себя так все время? – Не дожидаясь моего ответа, он уже опустил кисть в тушь. – Это хорошая картина. Только жалко, что у нее нет никакого эпиграфа. Какой ты бы хотела?

Косые солнечные лучи проникли в комнату. Я смотрела на него, сидящего в ореоле света, и вдруг вспомнила ту ночь, когда сотни звезд застилали все небо; когда меня укусила ядовитая змея, а я не знала, как себе помочь, была в растерянности, а он поднял меня на руки; когда от его одежды веяло ароматом сливы, а ночь казалась бесконечно долгой.

Он тихо поторопил меня:

– А-Фу?

– Вином упиваюсь, гляжу на цветы. Опавшие лепестки сливы приносят мне лишь грусть. И у беседки прощаний в родных краях лишь воды безмятежно текут.

* * *

Поначалу я думала, что таким образом мы и примирились, и такой способ восстановления отношений был вполне неплох. Но как только Му Янь закончил надпись на картине, появился старый лекарь, а за ним – молодая девушка, которая представилась служанкой, прислуживающей барышне Ляньсин из павильона Низвергнутого Бессмертного. Та передала, что ее госпожа просит его зайти для беседы.

Му Янь свернул картину и последовал за ней на выход. Дойдя до двери, он обернулся:

– Я скоро вернусь.

Я изо всех сил пыталась сдержаться, но снова не смогла себя остановить и сказала:

– Иди и можешь не возвращаться.

Служанка, стоявшая неподалеку, начала посмеиваться, прикрывая рукой рот. А он будто столкнулся с чем-то забавным:

– Снова капризничаешь и показываешь свой характер? Я же по делу ухожу. Раньше ты была такой… – Он подумал и выбрал слово «послушной». – Что с тобой последние дни, почему чуть что – сразу вспыхиваешь?

Я подумала, что, кажется, он уже начал меня презирать. Быть может, мысль покинуть его первой все же правильная. Но на душе было невыносимо обидно. Я удрученно отвернулась в сторону.

Он еще на какое-то время задержался в дверном проеме, но так ничего и не сказал, решительно зашагав вслед за служанкой. Человек, в которого я по уши влюбилась, относится ко мне совершенно безразлично. Раньше я думала, что могу просто всегда оставаться рядом с ним. Мне будет достаточно просто смотреть на него, от одного этого факта я уже буду счастлива. Все так и было, потому что он не любил меня, но и не любил других на моих глазах. А сейчас… сейчас… я смотрела на свои руки, и это было совершенно невыносимо.

Я немного посидела, склонившись над столом, чувствуя, что мне правда было ужасно грустно. Изо всех сил пыталась вспомнить что-нибудь радостное, чтобы стало легче. Спустя полчаса мне стало немного лучше.

У Му Яня своя жизнь, у меня своя. Его жизнь в другом месте, моя же рядом с Цзюнь Вэем. Подумав об этом, я посчитала, что мне стоит уже пойти и найти его и Сяо-Хуана. Но, подняв глаза, я здорово перепугалась, схватившись за грудь. Мне потребовалось много времени, чтобы в конце концов нормально поздороваться с вошедшим человеком:

– Госпожа Ингэ. Рада видеть вас в добром здравии.

После того как она сбежала, я и подумать не могла, что мы встретимся вновь. Сложно было предположить, с какой целью она решила разыскать меня. Ингэ уже выглядела не как та девушка в фиолетовом, что я повстречала в первый раз. В то время в глазах ее был виден свет, сейчас же там не было абсолютно ничего.

Она смотрела на меня, словно не слыша, и спустя мгновение медленно произнесла:

– Я слышала, что мудрецы никогда не врут. Я повстречала одного из них. Он рассказал мне о некоторых вещах, но я все еще не могу поверить, что это правда. Он сказал, что ты единственный человек, который может мне помочь. С помощью твоего искусства иллюзий можно увидеть то, что недоступно обычным людям. Ты можешь показать мне то, что я хочу. Он отправил меня к тебе.

В окно пробивались лучи солнечного света. Я подумала кое о чем, но не знала, попросит ли она меня именно об этом. Выждав немного, я подперла голову руками и спросила:

– О чем ты хочешь узнать?

Ее губы дрожали.

– Я хочу узнать о своем муже.

Ингэ еще не успела договорить, как начала задыхаться от слез, но быстро взяла себя в руки:

– Я хочу знать, почему он оставил меня и где сейчас.

Помимо создания иллюзий страны грез, чарующая мелодия действительно обладала такой способностью: показывать некоторые моменты прошлого человека в его отсутствие. Но для этого нужна была особая вещь, которую этот человек особенно сильно любил, чтобы стать проводником. Моя кровь будет как направляющая сила, чтобы создать специальный цинь. Мелодия не имела значения.

Но, даже учитывая все эти хлопоты по приготовлениям, можно было увидеть лишь те моменты прошлого, когда мысли человека были связаны с этим проводником. Это все равно что если бы я хотела увидеть прошлое Му Яня и выбрала бы для этого его цинь в качестве проводника, пропитала его своей кровью на два часа и в закрытом пространстве сыграла бы на этом инструменте что-нибудь. Тогда в пространстве бы возникли сцены его первой встречи с цинем, его подробного изучения, путешествий с этим инструментом… но больше ничего узнать бы не получилось.

К тому же это занятие невероятно истощает дух. В отличие от страны грез, которая помогает совершенствовать жемчужину русалки, это будет исключительно бесполезная трата ее магической силы. Одна такая сделка растратит… в перерасчете на мою продолжительность жизни примерно полтора-два года. Время от времени слухи могут подпитать твой дух, но жертвовать ради сплетен своей жизнью – это уже психическое расстройство. В конце концов, я не святой человек и не могу понять всю боль в ее сердце, лишь чувствую, что все в этом мире по-своему страдают, и я не исключение. В этом деле мне будет трудно помочь, так что я решила ее запугать, чтобы она передумала и отступила. Немного подумав о словах, что хочу ей донести, я сказала:

– Ты хочешь, чтобы я использовала технику иллюзий и помогла тебе. Но даже не знаю, можно ли это назвать помощью. Мне подвластно такое волшебство, вот только тебе придется за это пожертвовать для меня своим телом и жизнью. Я заберу твои кости, сделаю из них цинь и исполню на нем мелодию, которая покажет отрывки из прошлого твоего мужа. Как тебе уже известно, в этих сценах я смогу увидеть все, но ты это сделать уже не сможешь. Если твой муж еще жив на этом свете, я подарю ему цинь из твоих костей. Если же его уже нет в живых, я похороню вас вместе в одной могиле. Если ты согласна на все это, я помогу тебе.

Еще с самого начала лицо ее было белым, но сейчас оно потеряло вообще все цвета и стало безжизненным. В темных глазах не осталось и проблеска каких-то эмоций. А кто захочет обменять свою жизнь на результат, о котором ты даже не сможешь узнать? Я поднялась с места:

– Тогда не буду провожать, я…

Не успела я договорить, как она тихонько меня перебила:

– Я согласна.

– Что ты сказала? – Я задрала голову от неожиданности.

Ингэ провела рукой по лбу. Ее голос прозвучал холодно – она пыталась говорить ровно, но в нем проскальзывала еле сдерживаемая дрожь:

– В последнее время все чаще думаю о том, что я словно дерево, что изо всех сил пытается вырваться из земли, чтобы найти другое дерево, но никак не может это сделать и при этом не знает, как снова укорениться. Ты будто чувствуешь, как корни дерева начали увядать, медленно высыхая до самых листьев. Возможно, они вот-вот погибнут. Ты не знаешь, каково это – медленно умирать. Раньше и я не знала. – Она сделала небольшую паузу, немного успокоилась и продолжила: – Если ты правда сможешь сделать цинь, это будет здорово. Это будет всяко лучше, чем вот таким образом усыхать и погибать. Так я смогу побыть с ним вместе еще какое-то время, и не придется вот так… вот так искать его по всему свету, ни о чем не зная.

Это был первый раз, когда я услышала такую длинную речь от Ингэ, более спокойную и в то же время тяжелую, в отличие от всего, что она говорила до этого. Я молча смотрела на нее, а затем попыталась успокоить:

– Я пошутила. У тебя очень красивые длинные волосы. Мне не нужны твои кости. Отдай только волосы, этого будет достаточно. Я смогу сделать из них струны и создать нужный мне цинь.

Я решила сделать это не из-за сострадания к ней. Просто подумала: а если мы с Му Янем однажды разъедемся кто куда и мне перед смертью захочется в последний раз увидеть его? Совершая сегодня доброе дело, надеюсь, что в будущем кто-то так же поможет и мне. Думая об этом, я напрочь забыла, что еще мгновение назад страдала из-за его безразличия.

* * *

Нам потребовалось всего четыре компонента: одна глухая комната, где нас никто не потревожит, цинь без струн, один таз и нож.

Спустя два часа я вытащила позаимствованные у Ингэ волосы из небольшого таза, наполовину наполненного моей кровью, словно доставала лапшу из чашки. Затем разложила их на ладони, и выглядели они точно красный шелк, из которого шьют свадебные наряды.

Капли крови будто прилипли к волосам. Независимо от того, как я их сжимала и терла, она все никак не хотела стекать. Я довольно легко скрутила из них семь струн и установила на деревянный корпус циня, сделанного из древесины клена. Красные струны под светом лампы отливали холодным блеском. Я не чувствовала запахи, но могла себе представить, что вся эта комната, затянутая черной тканью, должна была быть наполнена запахом крови.

Но что собой представляет глухая комната? Это ведь не просто крепко закрыть двери и окна да завесить их черной тканью – такое помещение можно будет назвать не более чем просто чуланом. Я обсудила это с Ингэ и пришла к выводу, что так не пойдет, ведь главная причина необходимости этой комнаты – чтобы мне не мешали. Если в процессе меня кто-нибудь отвлечет и прервет, все наши усилия пойдут прахом. Легко сказать о том, что можно просто начать все сначала. Я-то смогу заново подготовить все необходимые приспособления, но вся проблема в том, что, пусть даже я сразу же наполню таз кровью, Ингэ все равно потребуется какое-то время, чтобы снова отрастить волосы.

Да и к тому же это не то же самое, что сыграть мелодию страны грез. В этот раз не получится создать иллюзию, полностью оторванную от реальности. Любой, кто войдет в комнату, сможет увидеть сцены, которые я вызываю игрой.

Представьте себе вот такой вечер: из заброшенной комнаты лечебницы, что находится в центре города, вдруг доносятся странные звуки циня. Вот ты толкнул и открыл дверь, а там видишь, как посреди комнаты идет снег, еще в воздухе сидит или стоит множество людей, обсуждающих погоду сегодня или то, выдаст ли дворец правителя в конце года двойное жалование… Но это еще куда ни шло, ведь по соседству тут еще и гробы продают. Очень трудно не напугать людей до смерти такой обстановкой.

Мы как раз ломали голову над тем, что же делать дальше, как вдруг в дверь легонько постучались два раза. По тому, каким был звук, можно было сразу понять, кто это. Я все же замешкалась, но в конце концов направилась к двери. На полпути меня осенило: вот же решение нашей проблемы! Я ускорила шаг и резко отодвинула засов. Му Янь стоял в дверях. Он бросил взгляд через мое плечо, быстрым движением глаз оценил обстановку в комнате и вновь перевел взгляд на меня.

– А что вы тут делаете?

Я бросила на него взгляд, прикусила уголок губ и отвернулась.

– Хочешь получить возможность искупить вину?

Он невозмутимо покачал головой:

– Не хочу.

Я опешила и взволнованно посмотрела на него.

– Я тут первая предлагаю тебе помириться, а ты не хочешь? Ты должен!

– Ладно. Я хочу загладить свою вину.

Пока Му Янь сторожит за дверями этой комнаты, маленький чулан перестал быть маленьким чуланом и вырос до глухой комнаты. Теперь я могу быть спокойна.

В момент, как коснулась струн, я увидела, как Ингэ немного вздрогнула. Струны, сделанные из ее волос, передавали большую часть мыслей Жун Юаня о ней. Она не только могла видеть прошлое, но и знать, о чем он думал. Конечно, я, воссоздающая эти сцены, тоже могла все это знать.

В пространстве начала появляться та самая первая брачная ночь во дворце правителя царства Чжэн в западном павильоне Сияющего Спокойствия. Лепестки цветущих груш кружились за окнами, словно снежинки, а за ними были видны силуэты тонких вишен. До сих пор мы видели лишь одну сторону истории, даже не подозревая о существовании другой. Но сейчас вторая ее грань начала проявляться, постепенно обретая ясные очертания. История Жун Юаня, открывшаяся нашему взору, началась в тот самый миг, когда он впервые увидел Ингэ.

Увидев ее в первый раз, он еще не догадывался, что девушка в фиолетовом, склонившаяся у брачного ложа над снежным барсом, – не та, на которой он хотел жениться. На самом деле в этом нет ничего удивительного, ведь его впечатление о Цзиньцюэ было довольно смутным. На охоте он тоже не разглядывал девушку внимательно, помнил только, что ее руки дрожали, когда она передавала ему раненого детеныша снежного барса. Длинные тонкие белые руки без огрубевших мозолей от меча не могли быть руками наемного убийцы, который давно замышлял какой-то заговор.

Что уж говорить о том, что Ингэ и Цзиньцюэ были похожи как две капли воды. Но даже будь их внешность совершенно разной, он все равно вряд ли сумел бы их различить. Причина, по которой Жун Юань хотел жениться на Цзиньцюэ, состояла лишь в том, что удалившаяся от дел вдовствующая императрица поверила советам шаманки. Та считала, что в день охоты он встретит девушку, с которой ему судьбой предначертано быть вместе.

И только в эту брачную ночь, смотря через половину западного зала павильона Сияющего Спокойствия, он впервые внимательно разглядел женщину, которая должна была стать его женой. У нее были тонкие и длинные брови, черные глаза цвета непроглядной тьмы. Под светом свечей ее выразительный взгляд ласково трепетал, но в нем скрывался холод, подобно тому замороженному десерту из ледяной крошки в виде горы на вечернем банкете: политый сверху теплым сливовым сиропом с ароматом османтуса[81]. Казалось, что снаружи он пышет жаром, но внутри него словно слой льда в три чи.

Он сжал ее руку и увидел мелькнувшую в глазах тревогу. Подумал, что в душе она, вероятно, напугана, но упорно старается делать вид полного спокойствия. Ее застывшее тело словно кричало о сопротивлении, но в руках не было и капли борьбы. Она изо всех сил притворялась нежной и покладистой, не зная, что истинная покорность – не невозмутимое принятие, а проявление всех своих тревог и страхов перед человеком.

Будучи правителем государства, он повстречал уже немало девушек, но еще ни разу не видел той, в ком сочетались бы столь противоречивые черты – от внешности до самой сути. Когда он поцеловал ее в губы, глаза Ингэ были по-прежнему широко распахнуты. Эти прекрасные глаза, особенно темные, когда пристально смотрят, начали медленно наполняться влагой, пока их совсем не заволокла пелена. Он отпрянул, но пальцы сами потянулись к ее векам и ощутили слезы. Она плакала.

Она плакала. Это был хороший знак. Он на мгновение подумал, что ему нравится видеть ее такой. Словно лицо актера, лишенное грима, скрывавшего его подлинные эмоции горя и радости. Теперь и он мог увидеть ее настоящую.

Уголки глаз Ингэ сильно покраснели, будто от какой-то великой обиды. Лицо ее было напряжено, но она упорно притворялась спокойной. Выглядело это все очень жалко. Он решил отпустить ее. Но только Жун Юань обронил слова об освобождении от супружеского долга этой ночью, она, уже наполовину раздетая, опустилась на колени и залезла на него.

В такого рода делах он никогда не находился в невыгодном положении. Инстинктивно он захотел взять инициативу в свои руки. Помня о том, что на нем сейчас сидела хрупкая девушка, он применил меньше силы, но даже этого хватило бы, чтобы перевернуть ее и оказаться сверху. Однако подняться у него так и не вышло – вместо этого он почувствовал, как прижавшееся к нему тело начало дрожать. Жун Юань подумал, что, наверное, она очень нервничает, да так, что сама не замечает, какая огромная сила скрывается в ней, в этой, казалось бы, слабой женщине.

Ее волосы были очень длинными, на руках ни одной мозоли от пользования ножом или чем-то еще. Даже все его семь наложниц из царского гарема, будучи представительницами знатных родов аристократии, не могли с ней сравниться. Кто еще, кроме новорожденных младенцев, мог иметь такие безупречные руки? Тем более он слышал, как ей нравилось заниматься домашними делами в поместье Жун Сюня.

Ее волосы слегка щекотали его уши, и он услышал, как она прошептала:

– Ваше величество, это все равно произойдет рано или поздно. Тогда лучше уж раньше, чем позже, не так ли?

Тогда он подумал, что эта девушка и впрямь очень хрупка, но в то же время в ней заключена огромная сила. Она постоянно терпит и бывает иногда груба.

* * *

Шпионов во дворце кормили не просто так. В конце концов о настоящей личности Ингэ все стало известно слишком быстро. Результат был ожидаемым: оказывается, Цзиньцюэ была ненастоящей, под ее именем скрывалась Ингэ – убийца по имени Ши Саньюэ. Он вспомнил своего племянника, всегда действовавшего предельно осмотрительно и обстоятельно, – как тот мог не понимать, что шила в мешке не утаишь?

Он пошел на преступление, скрывая правду от правителя, тем самым его оскорбив, лишь бы не отдавать настоящую Цзиньцюэ. Должно быть, она была его самой большой любовью. Еще с давних времен мудрейшие правители больше всего остерегались соревноваться с подданными за две вещи: богатство и женщин. Жун Юань беззаботно поднял голову, оторвавшись от свитка, и окинул взором стоявшего перед ним охранника, преклонившего колено.

– Сегодня я ничего не слышал.

Молодой стражник покорно опустил голову:

– Его величество правы, сегодня подчиненный ничего не докладывал.

Он кивнул, давая ему знак удалиться, но, когда стражник уже отступил к двери, снова окликнул его:

– Ты только что сказал, что Жун Сюнь удалил шрамы, оставшиеся на ее теле со времен работы убийцей. Как он это сделал?

Стражник замешкался, на его лице читалось сочувствие.

– Сменил кожу.

Чай в руке правителя нечаянно пролился на свиток. Он опустил взгляд и увидел, как вода размывает его красные пометки. Жун Юань подумал, что тогда ей наверняка было очень больно.

Этой ночью он закончил разбирать накопившиеся документы и бумаги, когда время уже близилось к третьей страже. Он совсем не хотел спать, так что решил прогуляться вдоль сада Юйцзинь и как-то незаметно для самого себя добрался до павильона Сияющего Спокойствия. Огромный восточный зал был безлюден и выглядел так, словно его забросили. У западного зала росли два дерева вишни, и один евнух задремал под ними, притаившись.

Внутри павильона горел свет. Он медленно пошел туда и остановился за пять шагов до своей цели. Внезапно пробудившийся ото сна евнух торопливо собрался объявить о прибытии правителя, но его остановили одним движением руки. С этого угла обзора через незакрытое окно с резными ставнями уже можно было разглядеть происходящее внутри. Женщина в фиолетовых одеждах сидела на корточках под небольшим светильником из бамбука, в руках она держала волан, украшенный павлиньими перьями, вращала его и с любопытством разглядывала на свету.

У какой девочки в юности не было такого волана? Даже если к нему не были привязаны павлиньи перья, игра оставалась все той же, ничего особенного. Но она держала его так, словно это был самый редкий и драгоценный предмет в ее жизни. Ингэ долго молчаливо смотрела на него и внезапно высоко подбросила. Рукав платья в мгновение задул пламя светильника. К моменту, когда волан начал падать, она уже встала, подобрав доходящее до пола платье, и слегка подняла ногу. Сверкающие всеми красками павлиньи перья описали дугу снизу вверх и уверенно взмыли к самой балке. На ее обычно безэмоциональном лице внезапно возникла улыбка, которая на первый взгляд показалась даже наивной.

Волан с перьями не спеша приземлился на ее колено, она мягко подбросила его ногой, и он снова взлетел в воздух. Ингэ повернулась спиной, намереваясь поймать его пяткой, но падающий волан с легким хлопком приземлился мимо. Он видел, как она удивленно повернула голову и с широко раскрытыми глазами уставилась на пол. Выражение лица ее в этот момент было таким суровым, что это могло заставить людей не то смеяться, не то плакать. Она какое-то время так и смотрела пристально на волан, а затем ее губы задвигались, вызывая служанку. У Жун Юаня был отличный слух, так что, даже скрываясь в тени деревьев вишни, он хорошо мог услышать, как холодно она отдала свой приказ:

– Выбросите эту вещь.

Служанка стояла будто в оцепенении:

– Госпоже это больше не нужно?

Ингэ развернулась и шагнула во внутренние покои:

– Выбрасывай. Вещь, которой я не нравлюсь, мне тоже не придется по вкусу.

Светильник из бамбука в покоях очень скоро погас. В ушах всплыло услышанное днем прошлое Ингэ: как ее растили, как учили убивать людей, как она дожила до двадцати лет, постоянно ступая по лезвию ножа, как получила раны на своем теле, как ее бросил Жун Сюнь и как ей пришлось отправиться во дворец в качестве замены своей младшей сестры.

Он не очень хорошо разбирался в женской красоте, но подумал, что Ингэ, порхающая при слабом свете, словно пурпурная бабочка, была ослепительно красива. Бегло отдав поручения евнуху, он развернулся и возвратился к себе по тому же маршруту, что и пришел. На всем его пути дул холодный ветер, цветение вишен уже подошло к концу. Он подумал, что Жун Сюнь, вот так бросивший ее, такой глупец. Но то, что он отказался от нее и отправил во дворец, помогло самому Жун Юаню. Это действительно судьба.

Он не влюбился в нее с первого взгляда. От чувства жалости до полной любви ему потребовалось три дня. Три дня, чтобы влюбиться. Возможно, кто-то подумает, что три дня – это слишком короткий срок. Но лишь тот, кто познал суть вещей, поймет: для судьбоносной встречи и одного взгляда бывает слишком много, что уж говорить о трех днях, наполненных такими взглядами. Он правда сильно полюбил ее.

* * *

Все последующие события были подобны тем, что мы уже видели во снах Ингэ. Жун Юань спросил ее: знает ли она, что такое любовь правителя? Она ответила, что это безграничная любовь, такая же благодатная, как дождь и роса, которые нисходят на всех и приносят пользу всем людям в мире в равной степени. Но он не мог с этим согласиться, полагая, что это нельзя назвать любовью. Это всего лишь долг, который правитель по природе своей должен исполнять перед народом.

Он отличался от тех правителей, что понимали лишь так называемую безграничную любовь. На вершине одиночество ощущается острее всего. Увидев ее, он понял: ему нужен человек, который останется рядом с ним. На той высоте троим было бы слишком тесно, а одному – одиноко. Ему нужен был один-единственный человек. Та, что была хрупкой и в то же время сильной, сдержанной и безрассудной, некогда убийцей, но по ошибке ставшей его женой.

Он знал, что Ингэ хочет уйти. Жун Юань всеми способами пытался ее удержать. Он мог дать ей все, что она только захочет, кроме разве что свободы. Он также знал, что сердце ее покрылось слоем льда. Но, даже даровав ей свободу, он не смог бы сделать ее счастливой. Из-за сурового и запутанного прошлого она забыла, каково это – уметь искренне плакать и смеяться.

Он хотел сберечь ее ото всех бед. Она должна была радоваться и ни о чем не беспокоиться, как наивная девочка, не ведающая о мирских заботах, чтобы он мог держать ее на ладони, сомкнуть пальцы и с особой осторожностью оберегать.

Он просчитал абсолютно все, только не взял в расчет судьбу. В его планах они должны были быть вместе еще долгое время в полной любви и гармонии, он бы защищал ее, как каждый цунь земли у своих ног в смутное время. Через сто лет их бы положили в один гроб, так что даже в темной усыпальнице они бы не знали одиночества.

Однако в тот день явилась судьба и показала ему, что жизнь его на самом деле не такая длинная, как он себе представлял. О каких ста годах вместе может идти речь? Все это оказалось лишь несбыточными мечтами.

Жун Юань родился недоношенным. В детстве он постоянно болел. Старый Чжэн-хоу пригласил во дворец всех известных лекарей того времени. Большинство предрекало: если усердно лечить юного господина и тщательно ухаживать за ним, он, возможно, доживет до восемнадцати лет. Если же правитель желал, чтобы сын прожил дольше, оставалось лишь молить Небеса о даровании его чаду долгих лет жизни.

У Чжэн-хоу не было другого выбора. Он не хотел сдаваться до последнего и решил, что хвататься надо за любую соломинку, так что отдал Жун Юаня обучаться владению мечом в тщетной попытке укрепить его тело. По счастливому стечению обстоятельств, у наставника по искусству владения мечом он встретил вечно неуловимого легендарного лекаря Байли Юэ, который неизвестно каким способом излечил корень болезни мальчика, преследовавшей его с детства. С той поры весь правящий дом Жун возвел Байли Юэ в ранг почетного гостя, чтимого всем родом.

После того как старый Чжэн-хоу скончался, Жун Юань не виделся с этим легендарным лекарем восемь лет. Они снова встретились в конце года, когда Ингэ был пожалован титул госпожи Цзыюэ. После проводов старого года близкие уже столько лет друзья наконец встретились. Это было первое, что Байли Юэ с серьезным выражением лица сказал ему:

– Ваше величество, за последний год доводилось ли вам подвергаться воздействию какого-нибудь яда?

Только тогда он узнал, что яд, полученный при усмирении обезумевшего снежного барса в прошлый канун Нового года, пусть и не был сильно ядовитым, но именно для него он оказался смертельным. В тот год, чтобы справиться с болезнью Жун Юаня, Байли Юэ использовал порядочное количество ядовитых трав для приготовления лекарств. Все существа в этом мире сочетаются и противостоят друг другу, и, приняв те лекарства, он на всю жизнь приобрел абсолютную непереносимость трех вещей: облачного цветка мальвы, хризантемы инея и сумерек и травы зимнего соблазна. Согласно слухам, трава зимнего соблазна давно исчезла со всего континента. Жители Новоландии уже даже не знают, как она выглядит и какими свойствами обладает. Однако в яде на когтях снежного барса в ту ночь был как раз этот смертельный для Жун Юаня ингредиент, причем в большом количестве.

В саду Юйцзинь становилось все холоднее, сквозь оголенные деревья были видны загнутые углы крыши дворца Струящейся Луны. Жун Юань смотрел в том направлении, затем медленно спросил стоящего перед ним Байли Юэ:

– Сколько мне еще осталось жить?

– Примерно через три месяца его величество начнет рвать кровью, а спустя год…

– А через год?

– Скончаетесь от кровотечения…

Лицо его побледнело, но голос по-прежнему оставался таким же спокойным:

– Неужели даже вы, учитель, не знаете никакого решения?

* * *

Байли Юэ был легендарным лекарем, но не богом. Трава зимнего соблазна находилась в теле Жун Юаня почти год, нейтрализовать и вывести ее уже не было никакой возможности. Впервые он пытался обмануть себя и поверить в собственную ложь. Он надеялся, что Байли Юэ, который никогда не ошибался, именно в этот раз оплошал, а сам он не отравлен никаким ядом и это всего лишь ложная тревога.

Но только спустя три месяца, когда во время чтения документов без малейших на то признаков его вырвало кровью, он наконец убедился в своей участи, о которой ему поведал лекарь. Характер у него был холодный, еще с детства невозможно было понять: злится он или рад чему-то, но в ту ночь в нем проснулся спавший доселе зверь, и он разгромил кабинет до основания. Но раз уж так вышло, отступать было некуда, придется заново продумывать каждый свой следующий шаг.

Десять дней спустя под предлогом оскорбления его величества из-за сокрытия правды он заточил Ингэ на горе Тинхуашань, чтобы она обдумала свои собственные ошибки, а на следующий день составил некролог, объявив, что госпожа Цзыюэ скончалась от болезни. Байли Юэ, играя с ним партию в шахматы, взял белую фишку и сказал:

– Когда наступит ваш последний день, ваше величество вспомнит сегодняшние события и непременно пожалеет.

Но он просто не придумал способа лучше. Жун Юань думал, что после его возвращения у нее было бы только два пути: последовать за ним в могилу или жить в одиночестве во внутренних покоях дворца. Если позволить ей выбирать, зная при этом ее характер, она точно перережет себе горло прямо у его кровати. Она только выглядит очень сложной натурой, на самом же деле если Ингэ влюбится в человека, то пойдет с ним на смерть. Что, если бы в ту ночь, когда он увидел ее, в нем не возникло заблудших чувств? Могла бы она прожить жизнь получше этой?

Он заточил ее на десять лет. После полной изоляции от мира на горе Тинхуашань она забудет его. И пусть даже ее молодость уже никто не сможет вернуть, она хотя бы сможет свободно жить той жизнью, о которой мечтала прежде. А кому следует передать трон царства Чжэн и как это сделать, он решит сам.

Не прошло и пары дней, как по дворцу разлетелись слухи о беременности госпожи Хунчжу. Якобы мудрейший лекарь Байли Юэ сам по пульсу определил, что новорожденный будет мальчиком.

Хунчжу правда была в положении, но ребенок был не от Жун Юаня. Правитель уже больше двух лет не виделся с ней. Этот ребенок получился от ее тайных отношений с одним из стражников. То, что Байли Юэ прощупал ее пульс, тоже было правдой: Жун Юань лично привел легендарного лекаря в сад Фанчжу. Хунчжу стояла, преклонив колени, и дрожала от страха, а того стражника заживо казнили у нее на глазах.

Эти две фразы из слухов на самом деле были правдой. Но предсказание того, что будет мальчик, было чистейшей ложью. Пусть даже искусство врачевания Байли Юэ по своему уровню достигало Небес, но даже так он никак бы не смог определить, какого же пола будет дитя. Но, поскольку это были слова авторитетного лекаря, всем только и оставалось, что верить ему безо всяких сомнений. И этого было достаточно. Жун Юаню нужно было, только чтобы все, от чиновников до обычных граждан, узнали, что у него вскоре родится наследник и после его смерти следующим правителем царства Чжэн станет не Жун Сюнь. В особенности надо было сделать так, чтобы об этом узнал и сам Жун Сюнь.

Байли Юэ попытался поразмышлять по этому поводу:

– Это дело царства Чжэн, и оно не имеет ничего общего со мной, но, раз уж вы давно планировали передать трон Жун Сюню, зачем устраиваете этот спектакль, вынуждая его узурпировать трон?

Жун Юань поднял чайную чашу с каменного стола и спокойно произнес:

– Если бы я смог прожить долгую жизнь и если бы Цзыюэ смогла родить мне наследника, как думаешь, сколько бы смог терпеть Жун Сюнь, прежде чем взбунтоваться против меня? У него есть способности к управлению страной, но он слишком жадный до власти и славы. Держать его при себе – словно растить тигра. Я думал, у меня будет достаточно времени, чтобы сточить его клыки, но теперь, – он слегка нахмурился от недовольства жарой и снова поставил чашу на каменный стол, – разве, передавая ему трон, я должен вернуть ему еще и Цзыюэ?

Он пошел на хитрость. Жун Юань знал о том, что у Жун Сюня еще остались чувства к Ингэ. Он не сможет увидеть того, что случится через десять лет, но знал, что если сегодня Жун Сюнь восстанет против него и заставит отречься от престола, то с Ингэ у него больше не будет никаких шансов.

Байли Юэ выглядел удивленным:

– Если вы не хотите, чтобы Цзыюэ последовала за вами в могилу, если хотите, чтобы она счастливо жила дальше, вы должны были подумать о том, что однажды она может выйти замуж за другого.

Жун Юань равнодушно посмотрел в сторону:

– Ее мужем может стать любой человек, но только не Жун Сюнь.

* * *

В последний раз он увидел Ингэ звездной ночью в безлюдных торговых кварталах города. От вестей о том, что она с боем сбежала с горы Тинхуашань, его сердце сжалось от тревоги. Он не знал, ранена она или нет, так что под предлогом болезни отменил несколько утренних аудиенций. Взяв с собой несколько стражников, он в спешке выехал из дворца. Неизвестно, как долго он скакал, но наконец увидел ее – эту девушку, стоящую перед ним, всю покрытую шрамами и ссадинами, с мечом в руке, бледным лицом, с подолом платья, пропитанным кровью.

Жун Юань думал, что должен, несмотря ни на что, прижать ее к груди, но… как он мог? Она с разбитым сердцем и в полном отчаянии спрашивала его:

– Как я могла поверить тебе? Откуда таким представителям знати, как ты, знать о ценности человеческого сердца?

Он смотрел на беспорядочно выбившиеся волосы у нее на висках, на слезы, струящиеся из-под прикрывающей глаза руки, крупными каплями скатывающиеся по щекам, на то, как сильно она прикусила зубами губы. Он хотел уже сказать ей пару слов, как вдруг в горле что-то забулькало, и он почувствовал привкус крови, заполнившей половину его рта. Ее печаль была самым острым оружием против него. Но он все же отослал Ингэ обратно.

Смотря на ее силуэт в свете луны, все дальше удаляющийся от него, он хотел окликнуть ее, позвать по имени: «Ингэ». Это имя тысячи раз повторялось в его сердце, но ни разу он не смог произнести его перед ней.

– Ингэ…

Но она уже ушла слишком далеко, чтобы его услышать.

Прошло совсем немного времени, и Жун Сюнь в самом деле поднял бунт и вынудил правителя отречься от престола в его пользу. Этот дворцовый переворот прошел слишком быстро и тихо, ведь Жун Юань с самого начала не хотел оказывать ему никакого сопротивления. Как и говорили слухи, Жун Сюнь, сдерживая гнев, приставил меч, что носил у себя на поясе, к шее Цзин-хоу, а потом задал ему всего лишь один вопрос:

– Я вручил ее тебе в целости и сохранности, почему же ты сломил ее?

Жун Юань лишь поднял голову и спокойно сказал:

– Пусть так, но Цзыюэ разбилась в моих объятиях.

Меч Жун Сюня дрогнул, оставив на шее правителя тонкую кровавую полоску, но он не придал этому значения.

– За все эти годы ты сделал для меня самые благожелательные вещи: первую – два года назад, когда подарил мне Цзыюэ, вторую – сегодня, подняв против меня мятеж.

В его опустевших глазах появилась тень насмешки.

– Но я знаю, что единственное, о чем ты сожалеешь в своей жизни больше всего, – это о том, что приказал Цзыюэ отправиться ко мне во дворец.

Жун Сюнь смотрел на него и через мгновение словно поник. Спустя время горько произнес:

– Когда она уходила, как она выглядела? Какую боль ей пришлось вытерпеть?

Он равнодушно ответил:

– Даже если бы и пришлось, что в этой жизни она не смогла бы вынести?

После этого Жун Юань отрекся от престола, передав свое место Жун Сюню, а потом и вовсе переехал в свою загородную резиденцию на горе Дуншань, чтобы пытаться поправить здоровье. Это как раз был пятый месяц, и цветы вишни медленно увядали. Все это было занесено в летописи. Таким образом эра Цзин-хоу царства Чжэн и подошла к своему концу, оставив потомкам лишь несколько страниц.

На следующий год, когда вишни зацвели по всей горе Дуншань, наступил тот самый последний день, о котором некогда ему говорил Байли Юэ. Я знала это, потому что с движением моих пальцев с кровавых струн капала кровь, а это означало, что воспроизводимая сцена подходила к своему логическому завершению.

Перед глазами стоял изумрудный горячий источник, за которым росла роща вишен. Трава зимнего соблазна, похоже, не так сильно мучила Жун Юаня и доставляла ему неудобства. Во всяком случае он выглядел хорошо, только разве что похудел. Но я быстро отбросила эту мысль – это был последний день, и необычное сияние на его лице, должно быть, было лишь временным улучшением перед смертью.

Отблески заката растянули на горизонте золотисто-алый шелк, окутав вишневую рощу за источником, сделав ее яркой и сверкающей, как красный снег. Он спокойно отдал распоряжение стоявшему позади мальчику-слуге:

– Сегодня мне намного лучше. Принеси пару книг, я хочу немного понежиться в источнике.

Мальчик, топая, побежал по направлению к библиотеке. Жун Юань же не раздеваясь зашел в воду. Опираясь на стенку резервуара, он вытащил из рукава одну искусно сделанную игральную кость. Это была та самая кость, которую подарила ему Ингэ. Она думала, что та раскрошилась, развеявшись по ветру той ночью в безлюдных кварталах, однако в тот момент кость спокойно лежала у него на ладони.

Он внимательно посмотрел на кость, и в этот момент его темные, точно тьма, зрачки были подобны весенним водам реки: такие же неразрывные и нежные. Спустя долгое время он сжал ее, закрыл глаза и улыбнулся. Поблизости раздался жалобный вопль какой-то неизвестной птицы. В роще, что росла за источниками, внезапно вспыхнул пожар. Огонь, словно свирепый тигр, быстро распространялся, в мгновение ока заполнив все небо. Деревья трещали, словно журчащее масло на сковородке. Красные вишневые лепестки танцевали в огне, похожие на красных мотыльков. Отблески пламени делали лицо Жун Юаня особенно красивым, но в этом палящем жару его глаза больше не открывались.

Когда Ингэ собралась броситься вперед, тело Жун Юаня уже медленно сползало по стенке источника, погружаясь в воду. Все ее тело начало дрожать. Она хотела крепко обнять его, не позволив упасть в воду с головой. Вот только она забыла, что эта гора, огонь, эти цветы вишни и вода, в которой лежал Жун Юань, были лишь иллюзией, что я создала с помощью игры на цине.

Пламя пожара позади уже не на шутку разбушевалось, будто бы желая обратить в пепел половину вишен, растущих на этой горе. Ее руки раз за разом проходили сквозь его тело. Какими бы нежными ни были ее движения, она не могла даже обнять его, но все равно не сдавалась, снова и снова пытаясь обхватить, тщетно наблюдая, как он медленно скользит в воду.

Его плотно закрытые глаза, высокий нос, тонкие губы – все эти черты лица постепенно скрылись под водой. Вода в источнике успокоилась, и остался лишь беспредельный лесной пожар. А она молча смотрела на гладь воды перед собой, затем, содрогаясь, словно одинокий зверек, горько разрыдалась.

Видение бесследно исчезло. Жун Юань и правда умер.

* * *

Вот и вся история. Ингэ в той или иной степени уже догадывалась об этом, но до последнего не хотела верить.

Оглядываясь на эту любовную историю, я могу сказать, что она похожа на увядшие цветы. Жизнь Жун Юаня была слишком короткой, и он упрямо защищал свою любимую жену своим способом. Это и была та самая любовь правителя, о которой он когда-то ей говорил.

В это беспокойное время, вдоволь насмотревшись на бездарных сановников и глупых правителей, я знала, сколько есть дворцов на землях континента и сколько юных красавиц похоронило в них свою молодость, обратившись в прах. Но я увидела и такие чувства, которые проросли из темноты дворцовых зданий, словно единственный цветок, распустившийся в бескрайних потемках. Пусть их безжалостно топтали копыта судьбы, они упрямо пускали свои корни и побеги.

После того как сцены прошлого Жун Юаня исчезли, Ингэ упала в обморок. Му Янь уложил ее на низкую кровать, что стояла поблизости. Затем он повернулся и посмотрел на меня сверху вниз.

Со струн по-прежнему скатывались капли крови, окрашивая цинь из клена в ярко-красный цвет. Я перевернула свою руку и посмотрела на пальцы, только тогда заметив пятна крови на кончиках. Как и в тот день, когда бросилась с городской стены, я чувствовала, как моя жизнь утекает сквозь пальцы. Я хотела подняться, но у меня просто не хватило на это сил. Это был первый раз, когда я отчетливо поняла, что без жизни, что дарит мне жемчужина русалки, тело мое было всего лишь разбитым трупом.

Голос Му Яня раздался у меня над макушкой, но я не смогла уловить его настроение.

– Откуда взялась эта лужа крови?

Смотреть на него снизу вверх было слишком утомительно, я зашевелила губами, давая ему знак присесть на корточки.

Он сел на колени, оказавшись со мной на одном уровне. Теперь он смотрел прямо на меня. Му Янь коснулся пальцем капельки крови, что еще осталась на цине, поднес к кончику носа и понюхал. Выражение его лица в тот же момент стало мрачным.

– Это твоя кровь или Ингэ?

Я покачала головой из стороны в сторону и серьезным тоном сказала:

– Это куриная. – Увидев, что он никак не отреагировал на это, все же добавила пару слов: – Чтобы провести этот ритуал, надо было принести жертву Небесам, так что нам пришлось убить для этого дела одну курицу.

Он же нахмурил брови и поднялся.

– Не говори ерунды. Скажи мне правду. Или хочешь, чтобы я вас обеих отвел к лекарю?

Напрягая свои последние силы, я все равно продолжала настаивать:

– Ну правда кровь курицы…

Он только пристально смотрел на меня:

– У вас дома у куриц тоже кровь пахнет как человеческая?

– Все потому, что это необычная курица… – все так же серьезно сказала я. Но не успела я закончить свою мысль, как он схватил меня за запястье, закатал рукав, и туго забинтованная повязка на руке предстала перед ним при дневном свете. Я подняла голову и, сохраняя спокойствие, посмотрела на него. – На самом деле это так называемый метод похудения. Нужно плотно обмотать место, в котором хочешь скинуть вес. Таким образом ты стимулируешь акупунктурные точки и…

Он сразу перебил меня:

– Только попробуй и дальше нести этот бред.

Я опустила голову и промямлила:

– Просто видела, что ты, кажется, волнуешься, и хотела сказать, что не стоит, это ерунда, у меня много крови, да и рана не болит. Я не хочу идти к лекарю, я и сама неплохо перевязала.

Он смотрел на меня, держась за лоб, а затем вздохнул:

– Ты просто… У меня от злости уже голова разболелась.

Мое тело уже могло кое-как двигаться, так что я попыталась нормально усесться и шепотом возразила:

– Разве может у кого-то так легко разболеться голова? Словно ты никогда раньше не злился.

Он притворно улыбнулся:

– Я в самом деле никогда не злился, только лишь иногда немного выходил из себя. Те немногие, кто вызывал мой гнев, обычно плохо кончали. Хочешь попробовать разозлить меня?

Я осторожно бросила на него взгляд и вытянула две руки, чтобы приложить их к его вискам.

– Что ты делаешь? – опешил он.

– Не злись. Будешь злиться – быстрее состаришься. Давай, я помассирую. Еще болит?

* * *

Мы не знали, какой путь выберет Ингэ и что она станет делать. Но что бы она ни решила, это уже не имело к нам никакого отношения, и мы не сможем никак на это повлиять. От воспоминаний о ее утерявшем всякий блеск отчаянном взгляде и тех решительных словах, с которыми она пришла ко мне, на душе стало тяжело. Как раз именно в это время маленький серый голубь влетел в только что открытую деревянную створку окна и приземлился прямо мне на ладонь.

Это был почтовый голубь наставника. Я замерла. Даже не думала, что новый заказ появится так скоро.

Открыв белую бумажку и прочитав ее содержимое, я не удержалась и показала ее Му Яню.

– Ты говорил, что Жун Сюнь ищет по всему свету лучшего лекаря, способного спасти Цзиньцюэ, и оказался прав. На этот раз он даже нашел моего наставника.

Му Янь как раз в этот момент приводил в порядок окровавленный цинь и, услышав мои слова, поднял голову.

– Да? Неужели твоя мелодия страны грез обладает такой силой – воскрешать мертвых?

– Ну это, конечно, громко сказано, – замялась я. – Просто… с помощью нее можно обменивать жизни. – А потом, подумав, добавила: – Других людей оживить не выйдет, только тех, кто умер в реальности, выбрав отдать свою жизнь мне за создание их желанного миража. Еще одним условием является добровольное желание обменяться жизнями кровного родственника этого человека.

Он призадумался:

– То есть твой наставник отправил тебе письмо, чтобы попросить обменять жизнь Ингэ на воскрешение Цзиньцюэ?

Я убрала письмо и покачала головой.

– Наставник вообще не знает, что у Цзиньцюэ есть старшая сестра, которая еще жива на этом свете. Он просто просит меня съездить туда для вида. Говорит, что правитель царства Чжэн уже обратился к нему лично и отказать будет очень неловко.

Затем я нашла кисть и тушь, сказав Му Яню:

– Надо написать ему ответное письмо. Завтра придется выдвигаться в путь на поиски Цзюнь Вэя и Сяо-Хуана. Как тут еще какое-то время найти? Цзиньцюэ сама захотела умереть, какой же смысл ее спасать? Раз принуждение и уговоры бесполезны, с какой стати надо так мучиться и стараться? И та, кого спасут, едва ли будет благодарна.

Как раз в этот момент я подошла к кровати и, проходя мимо Ингэ, внезапно почувствовала, как она сжимает мою руку. Я удивленно опустила голову:

– Ты проснулась?

Она не открывала глаза, но и не переставала держать меня за руку. Спустя время все же сказала:

– Если госпожа Цзюнь может спасти мою младшую сестру, прошу, приложите для этого все силы.

Я взглянула на нее:

– Ты что, с ума сошла? Кроме как обменять твою жизнь на ее, нет другого способа спасти твою сестру. Если ты и впрямь так просто хочешь расстаться со своей жизнью, лучше отдай ее мне. Я сплету для тебя прекрасный сон, где вы будете с Жун Юанем вместе навсегда.

Она наконец-то открыла глаза. Ее зрачки были темными, без единого проблеска – это, наверное, подтверждение того, что нет большего горя, чем потеря надежды. На первый взгляд она казалась еще мертвее, чем я.

Прошло какое-то время, и она, кажется, наконец осознала мои слова, повернула голову и пустым взглядом уставилась на меня.

– А какой в этом смысл? Все там будет ненастоящее.

Я только вспомнила, что она ко всему относится слишком серьезно. Она предпочтет страдать, чем быть счастливой в полном забытье. Во всей этой истории именно она сохраняла трезвость ума.

Мне нечего было сказать ей в ответ.

Она снова повернулась к балке, ее голос был ровным и безжизненным:

– В этом году мне исполняется двадцать шесть лет. Я неплохо прожила эту жизнь. Долго жила, и мне не о чем грустить и не о чем жалеть. – Сделав паузу, она добавила: – После моей смерти, прошу вас, похороните меня вместе с моим мужем.

Стоял седьмой месяц. Алели цветы горца[82], поутру распускался гибискус.

Сделав круг, мы вернулись в царство Чжэн.

* * *

Местом для проведения ритуала была выбрана земляная платформа для жертвоприношений, построенная в восточной части города Сыфан. Я подумала, что, скорее всего, Ингэ не захочет видеть Жун Сюня, так что под предлогом того, что во время проведения этого секретного обряда никто из живых людей не должен мне мешать, я расчистила пять ли вокруг места от всех посторонних и оставила у подножия Му Яня, который пил там чай.

Гроб с телом Цзиньцюэ подняли на жертвенную платформу к часу Петуха. Прошел уже почти месяц с момента ее смерти. Тело, которое в обычных условиях должно было уже начать гнить, не показало и признаков разложения, только лицо ее было немного бледным – было видно, что Жун Сюнь действительно приложил немалые усилия.

К часу Собаки на место пришла Ингэ. Когда она сняла свой головной убор с вуалью, я увидела волосы, что снова доходили до пояса, и ее совершенно бесстрастное лицо. Я протянула ей чай с каплей моей крови:

– Сейчас ты все еще можешь передумать.

Но она за один глоток осушила всю чашку. Я посмотрела на пустую чашу и все еще хотела попытаться переубедить ее:

– Я совершенно не уверена в результате.

Я указала ей на два циня, лежавших на столе:

– Мне придется одновременно играть две мелодии страны грез для вас обеих, не пропустив ни одной ноты, и еще направлять силу жемчужины русалки, чтобы соединить нити твоего сознания…

Она перебила меня:

– Госпожа Цзюнь, если все пойдет не так и ритуал провалится, будет ли какой-то отрицательный эффект для вас?

– Нет. – Я покачала головой. – Но с большей вероятностью ты тогда не выживешь, и спасти твою младшую сестру тоже не получится.

Она окинула взглядом лежащую в гробу Цзиньцюэ, ее взгляд был спокойным.

– Тогда все в порядке. Госпожа Цзюнь, можете начинать.

Я встала на возвышении, и все двенадцать улиц города Сыфан со всех сторон света стали видны как на ладони. Заходящее солнце скрылось за горизонтом. Выстроенные ровными рядами дома казались покрытыми золотом, кое-где поднимался дымок от очагов – и в обычном мире тоже было обычное счастье.

Звуки циня лились как журчание ручья, на платформе внезапно поднялся сильный ветер. Лежащая на каменном алтаре Ингэ медленно закрыла глаза. Пурпурная вуаль на ее длинной юбке развевалась на ветру, словно невероятной красоты дерево, становясь все больше и больше, постепенно окутывая ее. Прощай, Ши Саньюэ.

Я закрыла глаза и уже хотела сосредоточить все свое внимание на активации силу жемчужины русалки, как вдруг в воздухе послышался свист. Раскрыв глаза, я увидела, как старинный меч крепко вонзился в семиструнный цинь прямо передо мной. Струны порвались, а ветер стих. Я растерялась от страха и подняла глаза на алтарь впереди, увидев там мужчину в фиолетовых одеждах. Ивовый пух кружился в воздухе, неторопливо опускаясь на землю, словно измельченные гусиные перья. Я, держа в руках сломанный цинь, за несколько шагов подошла к нему. Мужчина наклонился, чтобы приоткрыть вуаль на лице Ингэ. Его длинные пальцы, дрожа, погладили ее брови. Голос был низкий и спокойный:

– Она спит?

Я поклонилась в знак приличия, соблюдая этикет, и вновь накрыла ее лицо пурпурной вуалью, тщательно заправила уголки, затем опустила рукава, чтобы прикрыть ее холодные руки.

– Из двух девушек в живых может остаться только одна. Если ваше величество хочет спасти госпожу Юэ, я нашла еще живую Цзыюэ, чтобы обменять ее жизнь. Если Цзыюэ не умрет, госпожа Юэ не сможет ожить. Кого из них двоих вы хотите спасти? Ваше величество может подумать еще немного.

Я долго ждала его ответа, но так и не дождалась: едва я закончила говорить, легкая вуаль колыхнулась – Ингэ постепенно пришла в себя. Я думала, она пробудет без сознания еще какое-то время, но, к моему удивлению, ее миндалевидные глаза медленно открылись. Прошло какое-то время, и в ее черных глазах словно вспыхнули тысячи разных красок. Она смотрела на мужчину в фиолетовом с прямой спиной, что стоял перед ней, и внезапно бросилась к нему в объятия. Голос ее был чистый и наивный, как у маленькой девочки:

– Наконец-то мы можем быть вместе!

Он на мгновение застыл, затем поднял руки и крепко ее обнял. Ингэ еще сильнее прижалась к его груди.

– Наконец-то мы можем быть вместе, Жун Юань.

Его лицо мгновенно побледнело. Он слегка отстранил ее, но взгляд его оставался спокойным и все так же был устремлен в глаза напротив.

– Кто… Я?

Уголки ее глаз начали краснеть, наполняясь влагой. Ингэ, не отрывая пристального взгляда от его лица, вдруг протянула руки, обвила его шею, прижалась головой к плечу и, всхлипывая, прошептала:

– Они все говорили, что ты умер. Я им не верила. Если бы ты правда погиб, что бы я делала?

Руки Жун Сюня одеревенели, повиснув вдоль тела. Спустя долгое время он хрипло произнес:

– Госпожа Юэ…

Я тихо сказала ему:

– Не обращай внимания. Она, должно быть, сошла с ума. В процессе обмена жизнями лучше никого не тревожить, так что, вероятно, именно поэтому… Если ваше величество все еще хочет спасти госпожу Юэ, то даже в таком состоянии Цзыюэ не станет помехой. Вот только придется затруднить ваше величество с просьбой подарить мне еще один семиструнный цинь.

Он совсем не обращал внимания на то, что я сейчас говорила. Спустя мгновение на его бледном лице мелькнула горькая улыбка.

– Пусть даже у нее помутился рассудок. Но в конце концов я смог ее заполучить.

– Если же она придет в себя, боюсь, первым делом она последует за Цзин-хоу в могилу из-за того, что они больше не могут быть вместе на этом свете.

Ивовый пух застилал собой все небо, словно на место для проведения ритуала ложился легкий и мягкий снег, которому не было конца. Жун Сюнь взял Ингэ на руки и пошел вниз по каменным ступеням.

– Тогда пусть она никогда не приходит в себя.

Вуаль Ингэ упала на землю, а ветер подхватил ее, словно бабочку с оторванными крыльями.

* * *

Простояв на земляной платформе еще долгое время, я пребывала в смятении, не зная, что было бы в этой ситуации правильным. Сейчас, казалось, тоже все сложилось неплохо: каждый получил то, что желал.

Жун Юань хотел, чтобы Ингэ продолжала жить – она осталась жива. Жун Сюнь хотел быть вместе с Ингэ – теперь они вместе. Ингэ хотела найти Жун Юаня – в своем подсознании она действительно обрела его. Все это было похоже на страну грез, созданную чарующей мелодией. Это была красивая ложь, но каждый нашел в ней свое место.

Спустившись вниз, я увидела, как Му Янь с безмятежным видом заваривает свой чай. Я с раздражением спросила:

– Ты почему только что не остановил Жун Сюня?

Он спокойно и без суматохи посмотрел на меня:

– Я сам его и позвал. Зачем же мне его останавливать?

У меня от такого аж глаза на лоб полезли.

Он передал мне только что заваренный чай:

– У каждого должна быть возможность выбора, ведь так? Ты согласна, А-Фу?

Я не знала, так ли это или нет. Знала лишь, сколько людей заблудились в этой вымышленной стране грез, считая, что познали красоту любви, и стремились ухватиться за нее, боясь упустить. На самом деле все они просто слабы.

Что самое ценное, что есть у человека? Это не любовь, а смелость жить ради нее. Но среди всех людей, что я встречала, ни один этого не понимал.

Спустя несколько дней мы покинули Сыфан. Согласно слухам, Цзиньцюэ похоронили со всеми почестями. А в один из благоприятных дней в этом месяце Ингэ должна была выйти замуж за Жун Сюня. Узнав эту новость, я не испытала каких-то особых чувств. Но утром девятого дня разнеслись вести о том, что в ночь бракосочетания Ингэ просто пропала, не оставив после себя никаких следов. Жун Сюнь перевернул вверх дном весь город Сыфан, но так и не нашел ее. Му Янь спросил меня:

– Как думаешь, куда она ушла?

В этот момент я как раз писала письмо Цзюнь Вэю, пытаясь узнать его точное местоположение, чтобы поскорее найти его и Сяо-Хуана. На вопрос Му Яня я ответила что-то невпопад, потому что делала в это время сразу несколько дел:

– Возможно, она наконец пришла в себя и отправилась исполнять свое последнее желание.

«После моей смерти, прошу вас, похороните меня вместе с моим мужем». Я вспомнила, как она тогда сказала это мне. Это и было ее последнее желание. Му Янь помолчал, затем подошел и помог мне растирать тушь.

Той ночью Му Янь, всегда представавший передо мной как культурный и элегантный молодой человек, с редким для него уставшим видом появился в моей комнате. Ночной ветер со свистом раскачивал оконные пролеты. Я протянула руку, чтобы закрыть окно, и попутно изумленно спросила его:

– Куда это ты ходил, что вернулся в таком состоянии?

Он достал из рукава кусочек фиолетовой вуали, усмехнулся и небрежно произнес:

– Нашел в усыпальнице Жун Юаня.

Я так и замерла с водой для него в руках:

– Ингэ в усыпальнице Жун Юаня?

Он взял из моих рук чайник и сам налил себе чашку.

– Точнее будет сказать, что она с ним в одном гробу.

Я обомлела от услышанного и спустя время сказала:

– Неудивительно, что они не смогли найти ее.

Он улыбнулся:

– Никто не осмелится пробраться в усыпальницу Цзин-хоу. Они никогда не найдут ее. – Выждав небольшую паузу, он легко добавил: – Никто, кроме меня.

Я одобрительно закивала головой:

– Да, никто, кроме тебя – И указала на его рукав: – Но кажется, тебя ранили.

Он, сохраняя полное хладнокровие, отдернул руку.

– Ничего подобного.

Я схватила его за руку, закатала рукав и стала наносить мазь, заметив, как он на мгновение застыл. Я взглянула на него с легким смущением:

– Я ведь иногда бываю… слишком капризной и своевольной?

Он, подперев лоб рукой, с улыбкой в уголках губ посмотрел на меня:

– Нет, вот так в самый раз.