С тех пор на протяжении целого месяца множество лекарей тайно приходили в обитель Хрустальных Вод. Всех этих престарелых медиков приводили в поместье Ингэ с завязанными глазами одного за другим, а через какое-то время их так же уводили оттуда. В воде в садовом канале оставались следы лекарственных отваров. Коричневые отходы от их приготовления множились день ото дня. Вся обитель погрузилась в безмолвие, словно умерла, и покой этот нарушало лишь журчание воды. За этот месяц мертвой тишины шрамы от старых ранений на теле Ингэ чудесным образом исчезли, что говорило о высоком уровне мастерства чжэнских лекарей в пластических операциях.

Вероятно, Жун Сюнь хотел, чтобы Ингэ была абсолютно во всем похожа на Цзиньцюэ. Но так как стать ею внутренне было просто невозможно, он стремился хотя бы к внешнему сходству – на ней не должно было остаться ни единого шрама. Даже если что-то все же сохранится, они должны были выглядеть так, словно она порезалась по неосторожности ножом для чистки фруктов, а не получила ранение от меча. Лишь таким образом она бы стала похожа на благородную и безупречную во всех смыслах девушку, достойную любви Жун Юаня с первого взгляда.

Властвование Жун Юаня было до крайней степени мирным и спокойным, какие-то масштабные и важные события были весьма редки. Прибытие Ингэ во дворец стало главным событием года в царстве Чжэн. Придворные летописцы были ужасно этому рады. Только представьте: если бы не появление этой девушки во дворце, они бы не знали, о каких событиях за год им писать.

Мы с Му Янем смогли войти в сон Ингэ через Мост Сновидений благодаря жемчужине русалки, которая в определенной степени связала наши с ней сознания. Но даже так мы не могли догадаться, о чем она думала в первую ночь во дворце, сидя в западном павильоне Сияющего Спокойствия.

На дворе стояла уже холодная осенняя погода, шел десятый месяц. Но в руках Ингэ по-прежнему держала веер из бамбука, что обычно используют только летом. Ее от природы холодные черты лица выглядели мягкими и кроткими, ничто не выдавало в ней бывшую некогда убийцу. Когда она подняла свой складной веер и слегка стукнула им по макушке детеныша снежного барса, который сидел у нее в ногах, надеясь отогнать его от себя подальше, мы поняли истинное предназначение этого предмета. Не успели мы подойти поближе и изучить обстановку, как у входа во внутренние покои появился Жун Юань.

Честно говоря, с нашего с Му Янем ракурса было трудно сразу заметить его местонахождение – мы лишь ощутили его властную ауру, подняли взгляд и увидели высокую и стройную фигуру, заслонившую половину луны, правителя царства Чжэн у входа, до которого было рукой подать.

Это подтверждало тот факт, что становление Жун Юаня правителем было предопределено с рождения. Человек со столь могущественной аурой, которую просто невозможно скрыть, не мог стать никем иным, кроме как главой государства. Ингэ замерла на мгновение с занесенным над барсенком веером, затем живо сменила жест на ласковое поглаживание. Для нее эти пушистые существа делились на тех, которых можно съесть, и на тех, из которых суп не сваришь. Но сейчас Ингэ была под носом у Жун Юаня, а в его глазах она все еще являлась Цзиньцюэ, спасшей маленького барса, – той Цзиньцюэ, которая была ласкова даже к муравью. Хоть она и не была ею, хоть и ненавидела больше всех на свете этих пушистых питомцев, никого на этом свете данный факт не заботил. Лишь она одна знала о том, что является заменой своей сестры.

Свет падал на него сзади, создавая сияющий ореол вокруг, и, хотя он стоял всего в шаге от нас, разглядеть выражение его лица было невозможно. Лишь блики на голубовато-белом одеянии мерцали, словно серебряные звезды. При каждом его движении ткань колыхалась, будто рябь на воде в отсветах свечей.

Ингэ насильно обняла изо всех сил сопротивляющегося маленького бедного снежного барса и села на край кровати, слегка опустив голову, пытаясь принять застенчивый вид. Хоть она и хотела сперва показаться смущенной и просидела так какое-то время, на щеках ее так и не проступил румянец – напротив, лицо начало бледнеть. Жун Юань встал перед ней. Его темные, как бездна, глаза скользнули по все еще сопротивляющемуся барсу в ее руках, а затем по ней.

– Где все служанки?

Барс в конце концов сумел вырваться и энергично спрыгнул вниз с ее колен. Она же замешкалась:

– От такого количества мельтешащих перед лицом людей у меня кружится голова, так что я отпустила их отдыхать.

Он коротко кивнул, махнул рукой в сторону полога, задернутого перед ширмой. Свет свечи высвечивал на ярко-желтый занавес две фигуры, стоящие очень близко друг к другу. Его низкий голос прозвучал над ее макушкой:

– Тогда сегодня вечером раздеться мне поможешь ты.

* * *

При тусклом свете дворцовых фонарей тонкие пальцы Ингэ медленно коснулись пояса одеяния Жун Юаня, зазвенели нефритовые подвески.

Он внезапно схватил ее за руку. Девушка подняла на него удивленный взгляд – и его губы коснулись ее щеки.

На пологе отражались тени двух сплетенных друг с другом тел на ложе. Одеяние Жун Юаня по-прежнему надежно сидело на нем, а вот ее длинное фиолетовое атласное платье уже сползло с плеч, опережая его действия и обнажая изящные ключицы и белоснежную кожу.

Они целовались со всей страстью, но глаза у них были широко открыты: оба сохраняли ясность рассудка. Они прижимались друг к другу так близко, но все еще не позволяли себе лишнего, оставаясь невозмутимыми, что, должно быть, было смертельным ударом друг для друга. Они решили на мгновение оторваться и передохнуть, Ингэ слегка запыхалась. Ее изначально бледные губы, казалось, сейчас были словно накрашены румянами, придававшими им темно-красный оттенок, а уголки глаз стали влажными. Рука Жун Юаня коснулась ее виска, и он спросил у нее шепотом:

– Ты плачешь?

Ингэ уставилась на него, но не произнесла в ответ ни слова. Он оперся своей длинной рукой на фарфоровую подушку, слегка нахмурясь.

– Боишься? – Не дожидаясь ее ответа, он перевернулся на другой бок, а затем лег на спину, устроившись головой на другой подушке. – Если боишься, давай просто ляжем спать.

В душе я тяжело вздохнула от разочарования – и не успела выдохнуть, как все же увидела, что полураздетая Ингэ вдруг перевернулась, усевшись на его бедрах:

– Если ваше величество позволит мне сделать все самой, мне не будет страшно.

Уголки ее глаз покраснели, губы были плотно сжаты, выражение лица было непоколебимым, полным решимости… Не похоже, что она шутит…

Хотя Ингэ согласилась с Жун Юнем, признав, что ей в самом деле страшно, но я понимала, что она ни капли не боялась и плакала совсем не из-за этого. Она постоянно находилась на грани жизни и смерти, так что также может игнорировать свое целомудрие и другие подобные вещи. Тем более Жун Юань был весьма красивым мужчиной.

Наша время от времени то соединяющаяся, то разрывающаяся связь позволила мне понять, о чем она тогда думала: она внезапно вспомнила о Жун Сюне, и эта мысль очень расстроила ее. Но ее печалило вовсе не то, что он полюбил Цзиньцюэ, а то, что он, зная, что произойдет этой ночью и во время множества ночей после этого, все равно отправил ее во дворец Жун Юаня. Вот какой была причина ее слез.

Черные как смоль глаза Жун Юаня, казалось, были бездонными. Он молча смотрел на нее. Она уткнулась головой в его плечо, волосы скользнули по спине, словно обрушившийся вниз ливень. Спустя мгновение она рассмеялась:

– Ваше величество, это все равно произойдет рано или поздно. Тогда лучше уж раньше, чем позже, не так ли?

Договорив это, она решительно подняла голову и стала стаскивать с Жун Юаня его одежду без единой складочки. Руки, привыкшие всегда держать лишь короткий клинок, слегка дрожали, но она все равно не останавливалась.

Выражение его лица скрылось в тени, когда она склонилась над ним. Спустя время он спросил:

– А ты умеешь?

* * *

Что касается моего отношения ко всему происходящему, я бы хотела и дальше продолжать смотреть на эту сцену. Для освоения искусства мелодии страны грез необходимо не бояться множества вещей: крови, насилия, любовных утех, а также любовных утех, совмещенных с кровью и насилием.

Думаю, вы знаете, что детали решают исход событий: удача это будет или поражение. И многие подробности их желаний как раз скрываются в таких моментах через мелодию страны грез. Нужно иметь проницательный взгляд, чтобы различать такие тонкости. Если же, к несчастью, вы, как и я, лишены сообразительности, придется быть вдвое внимательнее. Но в этот раз со мной рядом был Му Янь. Он наверняка думает, что подглядывать за ними и дальше будет просто неприлично. С момента, когда Жун Юань поцеловал Ингэ в щеку, я ждала, что он оттащит меня из павильона Сияющего Спокойствия.

Я даже придумала, как буду вести себя с ним в таком случае. Он скажет: «Ты же девушка. Как ты можешь подглядывать за супружескими утехами других людей? Иди за мной». А я ему сразу отвечу: «Добрый видит добро, мудрый – мудрость. Каждый смотрит на ситуацию по-разному. Этой ночью они в комнате для новобрачных, а ты смотришь только на их утехи? Прости, но мы с тобой обращаем внимание на разные вещи. Я вижу, что именно поймало ее в ловушку и привело к тому, что она лежит сейчас без сознания и не может проснуться. Я вижу тысячи узлов в ее сердце». Ему определенно точно станет стыдно после такого, и он спросит у меня: «И что же заставило ее так страдать?» А я бы снова ответила: «Э, я еще не до конца разобралась с этим. Давай досмотрим и потом снова поговорим».

В мгновение, когда Ингэ склонилась, обвивая шею Жун Юаня, Му Янь наконец заговорил. Вот только сказанные им слова не имели ничего общего с тем, что я уже представила себе в голове. Лениво помахивая веером, он равнодушно поинтересовался:

– Занимательно?

Мне было неловко с этим соглашаться, поэтому я пробормотала:

– С-совсем нет!

Он лишь продолжил размахивать своим веером:

– Раз уж тебе неинтересно, нам еще нужно продолжать смотреть?

– Все же стоит немного…

– М? Что ты сказала? Говоришь, что это очень занимательно?..

– Н-нет! Совсем нет! Это совершенно неподходящее зрелище для такой юной девушки, как я.

– Тогда пойдем, – кивнул он.

Он сделал несколько шагов к выходу из павильона, затем обернулся, не то улыбаясь, не то нет, и произнес:

– Почему не идешь?

Я бросила последний взгляд на ярко-желтый полог у ложа и, питая в душе своей злобу, засеменила за ним.

– Угу. Иду…

* * *

В тот год, когда Жун Юань только встретился с Ингэ, по номинальному возрасту[65] ему исполнилось двадцать пять лет. В его царском гареме было восемь наложниц. За год до этого одна из них скончалась от болезни, так что их осталось всего семь. Брак с Ингэ как раз заполнил свободное пространство для двух столов с игрой в маджонг, вернув гарему царского дворца атмосферу радости и гармонии… Все это, конечно, лишь мои выдумки и полная нелепица. Ингэ не играла в маджонг, да и семь других наложниц Жун Юаня тоже.

Если просто представить, что, если бы у Цзюнь Вэя в его двадцать пять было восемь наложниц, мы бы все точно подумали, что он настоящий мерзавец и вообще отброс общества. Но когда та же самая ситуация происходит с Жун Юанем, весь народ думает о том, что правитель царства Чжэн в самом деле соблюдает свою моральную чистоту и укрощает порочные желания. Можно заметить, какие низкие требования у народа к своему правителю.

Впрочем, возвращаясь к сказанному: хоть в гареме и было всего восемь красавиц, борьба за внимание все равно разгоралась нешуточная. Все они были постоянно заняты: каждый день им надо было причесываться, делать макияж, затем поправлять макияж и снова причесываться, да и в принципе ухаживать за своим телом. Даже во сне они не могли расслабиться и притупить бдительность. Каждая наложница жаждала предстать перед государем в лучшем виде. Даже когда он являлся глубокой ночью, она должна была показать все лучшее, что у нее есть. Даже если правитель являлся в момент, когда наложница справляла нужду.

Спустя время они стали девушками, которые быстрее всех во всем царстве Чжэн наносят макияж и ходят в туалет.

Так все и продолжалось вплоть до кончины госпожи Циньлю, родившей принцессу Сихэ.

Госпожа Циньлю скончалась от болезни и оставила пятилетнюю принцессу Сихэ. Она была единственным потомком Жун Юаня.

С одной стороны – равнодушный, воздержанный государь, нахождение рядом с которым было так же непредсказуемо, как и дружба с тигром. Никто не мог постичь замыслы, что скрывались в его сердце. С другой стороны – малолетняя принцесса, потерявшая мать и не представляющая никакой угрозы. Заполучив право опеки над ней, можно было навсегда обеспечить себе место в дворцовом гареме. Столкнувшись лицом к лицу с такой ситуацией, обладающие малейшей способностью к суждению люди выбрали бы последний вариант.

Все это привело к тому, что оставшиеся семь наложниц начали действовать окольными путями, отказавшись от прошлого образа жизни и погрузившись в борьбу за опеку над принцессой. Но все их усилия были обречены на провал. Порой борьба заключается в отказе от сражения, а иногда прекращение сопротивления становится высшей формой соперничества. Результатом такого ожесточенного противостояния во дворце стало решение Жун Юаня напрямую передать принцессу Сихэ в руки Ингэ, только что занявшей западный павильон Сияющего Спокойствия.

Маленькая принцесса беспокойно стояла перед Ингэ, обнимая только что раненного кролика.

– Мой отец сказал, что госпожа сможет перевязать рану крольчонку. Вот здесь, здесь и еще вот здесь. Плохой слуга нанес кролику раз, два, три – о, три раны! Госпожа, скорее перевяжи его.

Перед павильоном Сияющего Спокойствия два старых дерева вишни уже полностью сбросили листву. Ингэ подняла глаза и встретилась со взглядом Жун Юаня за спиной Сихэ. Высокий и статный, он стоял под тощими вишнями, а его темные, как древний омут, глаза были спокойны и загадочны.

Еще не став мамой, она была вынуждена стать мачехой. Поистине мучительное занятие. Это все равно что думать, что взял в жены юную красавицу, а под алой фатой обнаружить ее матушку. Такое разочарование не каждый сможет пережить.

К счастью, Ингэ отличалась от большинства знатных барышень, плохо осознававших реальность такой, какая она есть на самом деле, и не питала немыслимых романтических иллюзий о супружеской жизни. С самого начала, как только ее нога ступила в гарем Жун Юаня, она постоянно ждала, когда подвернется подходящий момент, который позволил бы ей, словно страусу, спрятав голову в песок, благополучно сбежать.

Первую половину своей жизни она была убийцей. Ингэ жила ради Жун Сюня, но он бросил ее в запущенных покоях дворца правителя царства Чжэн – просто и без малейших колебаний.

Лишь тогда девушка поняла: все эти долгие годы своей жизни она была всего лишь инструментом. Инструменту достаточно лишь выполнить свое предназначение. Требовать от хозяина быть ответственным за тебя всю жизнь – явно не то отношение, которое испытываешь к орудию. Хороший инструмент не должен просить ничего взамен и обязан лишь всем сердцем жаждать исполнить волю хозяина, а перед смертью подумать о том, как стать удобрением, чтобы питать цветы. Ингэ посчитала, что с нее уже достаточно такой жизни. Она оказалась в гигантской клетке, и никто не придет, чтобы спасти ее. Она должна справиться с этим сама. Если никто не будет к ней добр, хотя бы она сама будет добра к себе.

Нежась под зимним солнцем в павильоне Сияющего Спокойствия, она придумала неплохое решение: только она покинет город Сыфан, сразу отправится на поиски какой-нибудь деревеньки рядом с живописными пейзажами, высокими горами и водной гладью. Там она купит себе несколько участков необработанной земли, выучится ткачеству и другим занятиям, присущим обычным девушкам. Так ей не придется убивать людей, чтобы заработать на жизнь.

Момент для исполнения ее плана вскоре представился.

Двенадцатого числа зимнего месяца, в годовщину смерти родной матери Сихэ, госпожи Циньлю, Ингэ сопровождала принцессу на гору Линшань для обряда поклонения предкам. Жун Юань приставил к ним личную охрану. На полпути к вершине горы на карету напали неизвестно откуда взявшиеся наемники. Несмотря на тщательную защиту гвардии из личных покоев правителя, при всей их осмотрительности внезапно возник промах. Из-за сложного рельефа Ингэ и Сихэ сорвались с обрыва.

По правде говоря, согласно изначальному плану Ингэ, она не хотела тащить за собой обузу в лице Сихэ. Но ничего не поделаешь. Все произошло слишком быстро: не успев выбрать момент для «случайного» падения, она увидела, как дрожащая Сихэ с кроликом в обнимку уже летит вниз. Если бы она не спасла ее, пятилетняя принцесса точно бы умерла. Ингэ была ей мачехой на протяжении двух месяцев, так что уже не могла не сжалиться над малышкой.

При падении с большой высоты с ребенком на руках даже мастеру трудно было замедлить падение, цепляясь клинком и используя для этого всю свою силу. К счастью, хоть обрыв и был высоким, высота эта не переходила все мыслимые и немыслимые границы. Падая, Ингэ зацепилась поясом за торчащую ветку и смягчила падение, а приземлившись, сломала лишь ногу. Маленькая принцесса уже надежно упала на тело мачехи, все еще крепко сжимая спасенного два месяца назад белого кролика. Она нигде не поранилась, но от страха и испытанного шока упала в обморок.

В таких случаях обычно следует оставаться на месте и ждать, пока тебя кто-нибудь не спасет. Но Ингэ хотела воспользоваться этим шансом, чтобы сбежать, так что ей нельзя было тут надолго оставаться, но и взять с собой Сихэ она тоже не могла. Ее исчезновение еще можно было бы объяснить простой пропажей без вести, но ее исчезновение вместе с принцессой стало бы настоящим похищением, и ее бы точно преследовали тысячи ли, чтобы поймать.

В сгущающихся сумерках она поднялась, оттащила Сихэ в пещеру, что была неподалеку, и развела костер. Затем она освежевала ослабевшего в объятиях девочки кролика, поджарила его на ветке до хрустящей корочки, тщательно отделила кости, уничтожила следы в виде шкурки и все тех же костей, а мясо завернула и положила рядом с Сихэ, которая все еще была без сознания.

В этих глухих зимних горах, среди кружащих вокруг ворон и высохших деревьев, большинство живых существ уже впало в спячку. И это еще не говоря о том, что сейчас Ингэ была хромой. Даже с полностью здоровыми конечностями ей было бы трудно найти пропитание в таких суровых условиях. Но к счастью, падая со скалы, Сихэ ухватилась за кролика, так что, даже если сама Ингэ уйдет, а охрана Жун Юаня не сможет отыскать ее за короткий срок, принцесса не умрет с голоду или от лап неуснувших тварей. По крайней мере, безопасность будет ей обеспечена.

* * *

Волоча за собой раненую ногу, Ингэ, давно не улыбавшаяся искренне, вышла из пещеры и оперлась на только что срезанную палку. В глазах ее мелькнула легкая, едва заметная улыбка.

Но не прошла она и двух шагов, как улыбка медленно начала сползать с ее лица.

У покрытого туманом холодного озера впереди, словно с неба свалившись, мелькнула белая парча, и появилась фигура Жун Юаня, который должен был в это время находиться во дворце и разбирать документы. Несколько усталых птиц возвращались в свои гнезда, издавая протяжные крики. Луна в горах разрывала облака на части, холодный свет лился вокруг, падая на их лица. Ей негде было укрыться. Она сжала палку, которая служила ей опорой. В глазах потемнело, и она замерла, ожидая, пока он, при свете звезд и луны, спешно приблизится. Мягкие сапоги его наступали на сухие ветки, издавая хруст. Жун Юань остановился в двух шагах перед ней, рукава и полы его одежды были в траве и пыли. Вид у него был немного подавленный и потрепанный, но на этом красивом лице не было и капли недовольства. Его глубокие, как омут, глаза скользнули по палке в ее руках, по ее правой ноге.

– Что произошло?

Она подняла на него глаза, но взгляд ее все еще был устремлен на озеро вдали.

– С Сихэ все в порядке. Она только сильно испугалась и все еще спит. Я вышла… набрать ей воды.

Он молча смотрел на нее.

Ингэ замешкалась, выдавила улыбку:

– Нога… тоже в порядке…

В его темных глазах вспыхнула ярость. Одним резким движением он притянул ее за локоть и прижал к скале. Сломанная нога дернулась с неожиданной силой – можно представить, насколько это было больно. Ингэ была все той же Ингэ: даже когда клинок некогда пронзил лопатку, она издала сдавленный стон. Сейчас она лишь рефлекторно нахмурилась.

Он заключил ее в объятия и спросил:

– Больно?

Она прикусила губу, но так и не ответила. Сквозь зубы все же вырвался едва слышный стон. Взгляд его помрачнел пуще прежнего, свободной рукой он снял со своих волос нефритовую заколку и вложил ей в рот. Рассыпавшиеся волосы скрыли его лицо, когда он наклонился к ее ноге и крепко сжал.

– Если будет больно, просто кричи.

Кость хрустнула. На лбу ее проступили большие капли холодного пота. Боль от вправления костей сравнима разве что со скоблением кости стальным ножом. Но Ингэ по-прежнему не издала ни одного звука. В его глазах возникло еще большее негодование. Он прижался к ней уже почти вплотную, старательно пытаясь не задеть только что вправленную ногу.

– Кто тебя научил этому? Кто научил тебя молчать даже со сломанной ногой, изо всех сил пытаясь вытерпеть эту боль?

Она стояла в растерянности и смотрела на него.

Он хмурился, позволяя ей рассмотреть себя, а пальцы коснулись уголков ее глаз. Выражение его лица начало понемногу смягчаться, возвращаясь к тому прежнему бесстрастному Жун Юаню. Она моргнула, и в глазах ее начала накапливаться влага, так что она спешно запрокинула голову.

Он удержал ее голову, не позволяя двигаться, прямо глядя в ее наполненные слезами глаза. Одна капля все же скатилась по ее щеке. Он прижался лбом к ее лбу и тихо прошептал на ухо:

– Цзиньцюэ, просто плачь.

Плач – это такое дело, что если начнешь, то уже не сможешь остановиться. Тихие всхлипывания со временем превратились в звучные рыдания в голос. Кажется, Ингэ сама не понимала, почему сейчас плачет. Но, по крайней мере, это дало нам понять, что нет на свете женщин, от рождения неспособных лить слезы.

Он крепко обнял ее у холодного озера под бесплодной луной и произнес своим глубоким голосом:

– Все хорошо, я здесь.

Ингэ уже обессилела от рыданий. Я думаю, одной из причин стало то, что ей было так нелегко найти подходящий момент для побега, а в итоге все пошло под откос из-за Жун Юаня. Ей нужно было выплеснуть свои эмоции. Когда я рассказала об этих мыслях Му Яню, он дал им такую оценку:

– А-Фу, ты такая практичная девушка.

* * *

В конце концов, я всего лишь просто занимаюсь бизнесом. Хоть я считаю себя меланхоличной и сентиментальной, но, когда наши мысли не сливались воедино, в основном я не понимала, о чем думает Ингэ. Это самая закрытая девушка из всех, что я когда-либо встречала.

Так как это был сон, который она придумала сама, а не тот, что я сплела для нее, мне оставалось лишь наблюдать за событиями, словно рассматривать книжку с картинками: сцены одна за другой постоянно сменяли друг друга. К тому же у меня не было возможности что-нибудь там изменить. Трудно сказать, произошел ли какой-то сдвиг в отношениях Жун Юаня и Ингэ после того падения с обрыва. Тут сложно было судить: с виду все, что могло и не могло произойти между ними, уже давно произошло. Однако в ту ночь после возвращения во дворец правителя царства Чжэн Ингэ провели не в западный павильон Сияющего Спокойствия, а в личные покои Жун Юаня – дворец Чистой Прохлады.

Обстановка в нем соответствовала названию и отличалась холодной простотой: лишь в стеклянном сосуде у лампы стояли две сухие ветви белой вишни, которые среди суровой зимы придавали покоям оттенок пустоты и безмолвного уединения. Рану на ноге Ингэ заботливо перевязали дворцовые лекари, не встретив с ее стороны никакого сопротивления. Но после всех этих долгих хлопот и манипуляций с ее ногой она еще до наступления ночи с усталым видом легла на кровать. Прислуга поправила фитиль лампы, а Жун Юань, у которого, вероятно, сна не было ни в одном глазу, взял в руки свиток и, прислонившись к изголовью, стал читать. Они оба молчали.

Осознав, что смотреть там больше не на что, я собиралась потащить за собой Му Яня полюбоваться какое-то время на деревья и мириады звезд. Я еще не успела схватить его за рукав, как мой взгляд зацепился за Жун Юаня, который и переворачивал страницы, и приподнимал веки. Когда его взгляд снова опустился на книгу, раздался его холодный голос:

– Ложись ближе.

Му Янь взглянул на меня, и я застыла, не сделав ни шага. Пока мы безмолвно с ним общались, Ингэ, не открывая глаз, перевернулась. Одеяло немного приподнялось, создавая видимость сокращения расстояния между ними, но, по сути, она лишь поменяла позу для сна. Жун Юань оторвался от книги, поднял голову, нахмурился, немного понаблюдал за ней, а затем вновь погрузился в чтение.

– Мне холодно. Подвинься еще ближе.

На этот раз Ингэ даже не шевельнулась, притворясь спящей. Но факт остается фактом: они лежали на одной кровати, так что уже было неважно, притворяется она или в самом деле уснула. И правда, когда свет погас и настало время сна, Жун Юань притянул лежавшую к нему спиной Ингэ поближе к себе. Она слегка заерзала, лежа у его груди, – это можно было определить лишь по шороху ткани и последующим словам Жун Юаня.

Непроглядная тьма, словно черная тушь, опоясала мир сновидений. Спокойный голос Жун Юаня прозвучал в этом безбрежном сне:

– Ну что ты такая непослушная? Я же тебе говорю, мне холодно.

Ингэ равнодушно ответила ему:

– Прикажи тогда принести грелку.

Спустя мгновение прозвучали два холодных, как иней, слова: шутливые, но в то же время серьезные, будто это был приказ:

– Не хочу.

Желание мужчины спать вместе с женщиной – это одно дело, а вот лечь с ней под одним одеялом и просто разговаривать – это совсем другое. Так что тут мы можем заметить, что Жун Юань – мудрый государь. Конечно, если кто-то скажет, что отсюда можно сделать вывод, что у него проблемы с исполнением супружеского долга, тут мне уже нечего будет добавить. Но мой вам дружеский совет: вы можете назвать парня жестоким и бесчеловечным, но ни в коем случае не говорите ему в лицо о том, что у него проблемы с мужской силой. Пока он остается мужчиной и все еще дышит, он доползет, чтобы уничтожить вас.

Когда Ингэ проснулась на следующий день, теплое солнце уже освещало покои. За окном изредка щебетали зимние птицы, которые не боялись мороза. Солнечный свет проникал через резные ставни, ложась на шелковое одеяло легким сиянием. Ингэ, у которой не было никакой надобности куда-то идти, еще долго сидела, застыв в этих лучах. Лицо ее оставалось совершенно пустым, без единой эмоции.

После таких крупных происшествий, как покушение и падение с обрыва, ответственный муж не должен был отпускать жену из дворца в ближайшее время. Но мышление лучших нельзя оценивать обычными мерками – будь то лучший в чистке яблок или в щелканье семечек, не говоря уж о Жун Юане, первом фехтовальщике царства Чжэн.

С тех событий прошло полмесяца, и следы ранения Ингэ полностью исчезли. Как-то ночью Жун Юань пришел навестить павильон Сияющего Спокойствия, и его взгляд зацепился за ее поврежденную ногу под фиолетовой юбкой.

– Ты находишься во дворце уже три месяца. Должно быть, тебе тут стало немного скучно. Завтра пойдем с тобой прогуляемся.

Вероятно, она думала, что прогулка эта пройдет в пределах территории дворца. Но, оказавшись на самом деле на улицах города Сыфан, даже всегда спокойная Ингэ была ошеломлена. Мы же с Му Янем заметили, что великолепие древней столицы не изменилось.

Уже на улице правитель с безразличным лицом спросил свою молодую жену:

– Куда хочешь пойти?

Ингэ была закутана в толстую стеганку и фиолетовый плащ с воротником из лисьего меха. Из-под капюшона виднелись лишь выразительные глаза.

– Поскольку ваше величество позволил мне выбрать… – Подумав, она сказала: – Тогда в Нефритовую башню лотоса.

Жун Юань слегка приподнял брови, в глазах его мелькнуло удивление, мгновенно исчезнув. Он лишь смахнул с ее капюшона упавшие с дерева листья.

Жун Юань был так удивлен, потому что, хоть название башни Бифу[66] звучало весьма культурно и изящно, словно местечко, где можно купить лотосы, в действительности же таковым не являлось. Это был большой игорный дом, известный во всем городе.

Сюда постоянно издалека съезжались иностранцы, чтобы встретиться за столом для азартных игр. Изначально это занятие было противозаконным, но визиты международных друзей невольно стимулировали развитие туризма в регионе, создавая тем самым дилемму для высших властей.

Смотря на величавую фигуру, медленно движущуюся впереди, я не выдержала и сказала Му Яню:

– Жун Юань же хорошо знает тело Ингэ и все равно закутал ее как цзунцзы[67]. Если появятся наемные убийцы, как тут использовать нож? Ждать, пока она, кругленькая, покатится и раздавит убийцу насмерть?

Му Янь остановился и, к моему удивлению, не стал сразу же со мной спорить и препираться, а, наоборот, серьезно задумался.

– Мужчины в большинстве своем именно такие. Какую бы сильную девушку они ни полюбили, она все равно остается девушкой. Так что парни всегда будут надеяться уберечь ее от тревог и невзгод, будут хотеть собственными глазами убедиться, что их девушка живет в достатке, ни в чем не нуждается, что она счастлива и беззаботна. Только тогда парни могут быть спокойны.

В груди что-то екнуло, и я отвела взгляд в сторону:

– Раз ты так думаешь, то девушке, что выйдет за тебя в будущем, очень повезет.

Жаль только, что мне было не суждено стать той самой счастливой девушкой.

Он неожиданно серьезно кивнул, и взгляд его скользнул по мне. Он с намеком на улыбку произнес:

– Это правда, выйти за меня – сплошные преимущества.

После этого на сердце стало в сто раз тяжелее. Я не могла стать той, кого он возьмет в жены, и не хотела, чтобы этим человеком стал кто-то другой. Все дошло до того, что в голове даже мелькнула злобная мысль: раз этот человек не может полюбить меня, пусть уж лучше не отдает свое сердце никому или полюбит какое-нибудь чудовище…

На улице Сюаньу башня Бифу с взмывающими ввысь карнизами и загнутыми углами крыши выглядела внушительно и неповторимо. Вся планировка здания была сделана по образцу правительственных учреждений, затмевая самый большой трактир в городе слева и такой же большой публичный дом справа.

Войдя внутрь, можно было сразу увидеть петушиные бои и собачьи бега[68], как кто-то играет в маджонг, вэйци[69], любо[70], цуцзюй[71] и еще во множество всего, словно все азартные игры мира собрались здесь. Неудивительно, что заядлые игроки бежали сюда при первой же возможности.

Однако ходили слухи о том, что в павильоне Бифу вы не встретите заядлых азартников, тут бывали только обычные гости, которым нравится время от времени поиграть в игры. И все потому, что всякого, чье название заканчивается на «-ик», нельзя считать хорошим человеком – взять, к примеру, разбойника. А где это слыхано, чтобы разбойники были гостями в приличных заведениях? Такого уж точно не бывает.

Обычно такими азартными игроками становились дети из зажиточных семей, которые разбрасывались деньгами, ничего не жалея. Они ставили на кон сотни золотых, выигрыши и проигрыши исчислялись тысячами. Видимо, сегодня у Ингэ не было шансов сесть за игорный стол – разве только какой-нибудь псих специально ради игры потащит с собой банкноты на тысячи золотых. Больше всего людей толпилось вокруг столов с игрой в любо. Ингэ медленно подошла и тоже встала там, Жун Юань последовал за ней.

С первого взгляда одетый в белое господин позади Ингэ казался скромным и ничем не примечательным, но деньги у него определенно водились. Слуга радостно подбежал, почтительно склонил голову и начал уговаривать Жун Юаня, объясняя, что тот богато одетый господин в зале – настоящий мастер игры в любо, который уже три года играет в башне Бифу без единой ошибки. Если Жун Юань проявит интерес, слуга может устроить между ними поединок.

Он говорил долго, но, видя, что Жун Юань никак на него не реагирует – руководствуясь неясными мотивами, – вдруг принялся восторженно расхваливать того знатного молодого господина в парчовом одеянии. Парень начал говорить о том, какой тот загадочный, что никто не знает ни его имени, ни его происхождения. Известно лишь, что родом он из района Синьлян царства Лоу. Так как он круглый год играл исключительно только в любо, люди стали называть его с уважительной и в то же время дружеской ноткой – «Синьлянский игрок в любо».

Слуга снова очень долго об этом рассказывал, но Жун Юань по-прежнему даже не шевельнулся. Но, к счастью, эта история взволновала стоящую рядом Ингэ. Ее темные, как омут, зрачки легким движением скользнули в его сторону.

– Звучит весьма интересно. Госу… муж тоже искусен в этой игре. Почему бы тебе не попробовать? Может, и правда получится одержать над ним победу?

Жун Юань опустил голову и взглянул на нее.

– Может быть? – Он сделал паузу. – Я не брал деньги.

У слуги пропал дар речи.

Тем временем за игорным столом Синьлянский игрок в любо ловким ходом снял с доски три черные фишки соперника – исход партии был предопределен. Окружившая их глазеющая публика лишь сдержанно ахнула, оставшись без какой-либо интриги. Жун Юань, только что заявивший об отсутствии денег, невозмутимо занял место проигравшего, когда тот поднялся. Сидевший напротив игрок опешил:

– Сегодня пятнадцатое число. По этим дням я играю только три партии. Сегодня они все уже были разыграны. Прошу прощения, но я не смогу с вами сыграть.

Жун Юань, развлекаясь с белой шашкой в руках, бесстрастно ответил:

– Говорят, ты три года подряд никому не проигрывал. Я могу победить тебя, но моя супруга не может в это поверить. Прими этот вызов сегодня, и я готов поставить любую сумму, какую только назовешь.

На лице юноши, которого люди по-дружески, но не без должного уважения величали Синлянским игроком в любо, застыло удивление. Его взгляд скользнул за спину Жун Юаня, и он хихикнул:

– Вы так уверены в себе. Если уж хотите, чтобы я нарушил свое правило, тогда давайте сыграем по-крупному. Я поставлю на кон свою жену, а вы свою, что стоит сейчас за вами. Ну как? Согласны?

Изначально румяное и свежее лицо Ингэ вмиг стало бледным как смерть. И я знала, почему это случилось. Молчание, начавшееся у стола для игры в любо, широкими волнами расползлось по залу. На мгновение в здании воцарилась абсолютная тишина. Белая шашка, которую Жун Юань крутил все это время между пальцев, со стуком упала на доску для игры из палисандра. Его голос прозвучал ровно, без эмоций:

– Поменяй ставку.

Юноша принял задумчивый вид.

– Разве вы только что не утверждали категорически, что можете выиграть у меня эту партию? Раз уж это правда так, то что вам мешает всего только на эту игру задеть чувства вашей супруги?

Фишка в руке Жун Юаня беззвучно раскололась на четыре части. Он с каменным лицом раскрыл ладонь, и две четкие трещины, словно от удара лезвием, пересекали фигуру.

– Некоторое время назад я собирался бережно хранить эту фигурку, но спустя мгновение все же разломал ее на части. Это доказывает, что в мире нет ничего абсолютного. И поскольку это так, подвергать опасности своего любимого человека, – он сделал паузу, – было бы безрассудством.

Еще не оправившаяся от шока и испуга Ингэ вдруг подняла голову, но тут же поймала на лету брошенный ей Жун Юанем длинный меч. Рукоятка его была инкрустирована большими камнями синего нефрита. Его прозрачная текстура и переливающийся блеск заставляли задуматься, сколько гор пришлось перевернуть, чтобы добыть такой камень. Их взгляды встретились всего на мгновение, а Жун Юань уже повернулся к противнику.

– Отнеси этот меч хозяину и обменяй его на сто тысяч.

Первые слова его были обращены к Ингэ, а вот следующие – уже к юноше напротив:

– Если ты все еще хочешь поставить на кон свою жену, делай как знаешь. Но я не хочу, чтобы ты оказался в невыгодном положении. На эту партию я поставлю сто тысяч.

Только Жун Юань закончил говорить, даже мгновения не прошло, как вся башня Бифу погрузилась в хаос. Столкнувшись лицом к лицу с самой крупной ставкой за всю историю существования этого заведения, никто не хотел упустить шанс стать свидетелем этого зрелища.

Те, кто стояли к ним ближе всего, сначала собирались не спеша пройтись до места, где будет проходить игра, но на полпути вдруг почувствовали, что рядом поднялся настоящий ураган. Присмотревшись, они заметили, что это парень из-за соседнего стола, что играл в маджонг, во всю прыть несся посмотреть на игру. Стойкое чувство опасности мгновенно охватило их, они ругнулись и тоже бросились бежать. Стол для игры в любо, за которым сидели Жун Юань с Синьлянским игроком, был окружен плотными кольцами зрителей, внутри и снаружи. Так в башне Бифу воцарился полнейший беспорядок.

«Нет лучше прикрытия, чем хаотичная толпа», – подумала я. Это был идеальный момент для побега. Возможно, Жун Юань намеренно дал Ингэ шанс сбежать. Это было почти наверняка так. Он мог просто сразу положить меч на стол против его соперника, но все же попросил ее пойти и обменять его на деньги. Либо он сделал это намеренно, либо у него с головой проблемы и он уже перестал соображать, что к чему. Других разумных объяснений такому поступку я не нашла.

Ингэ решила ухватиться за такую возможность во что бы то ни стало.

В такое смутное время найти спутника – дело редкой удачи. Это то, чего нельзя добиться лишь по собственному желанию. Быть может, Жун Юань наконец заметил, что Ингэ не тот человек, который ему подходит. Хватит с нее такой жизни в золотой клетке. Она всегда думала о побеге. Всегда.

На втором этаже павильона было попросторнее. Му Янь нашел место, откуда как раз можно было наблюдать за игрой Жун Юаня и его соперника. Вскоре хозяин заведения, дрожа и сжимая в руках пачку серебряных банкнот, пробился сквозь стену из зрителей к игорному столу и, согнувшись в почтительном поклоне, преподнес вырученные деньги Жун Юаню, словно святыню.

Рука Жун Юаня, в которой лежали игральные кости, замерла в воздухе.

– А где моя жена?

Хозяин пытался вытереть холодный пот со лба и не мог вымолвить ни слова. Спустя мгновение Жун Юань без всякого предупреждения опустил кости:

– Я проиграл.

Борьба между белыми и черными фигурами на доске была в самом разгаре. Сидевший напротив Синьлянский игрок не мог поверить своим ушам и сидел с широко открытыми глазами. Спустя какое-то время, скрежеща зубами, он вымолвил:

– Это… Что все это значит?

Хозяин, стоявший рядом, подпрыгнул от удивления и тут же бросился сглаживать ситуацию в поисках компромисса:

– Раз уж этот господин не желает больше играть, то не надо. Вы же выигрываете сто тысяч серебряных банкнот просто так! К тому же вы ведь тоже наш постоянный клиент, мы давно знакомы, не ставьте старика в неловкое положение.

Мне кажется, Жун Юань говорил не только про эту партию в любо. Он дал Ингэ шанс сбежать, но все равно надеялся, что она этого не сделает. Мне это хорошо знакомо. Чем дольше я следую за Му Янем и нахожусь рядом с ним, тем тяжелее мне будет с ним расстаться. Заблудшая душа, позволяя себе все глубже увязнуть в земных привязанностях, знает лишь сама, как невыносимо больно будет в час расставания. Это похоже на безнадежную партию азартной игры – таково и было настроение Жун Юаня в этот миг.

Толпа зрителей рассеялась, все разбежались кто куда. Судя по выражениям их лиц, они, конечно, были немного расстроены, но, вероятно, уже догадались, что Жун Юань – какой-то высокопоставленный чиновник. Тут только и оставалось, что смириться. Все думали, что игра будет такой же впечатляющей, как и ставка в ней. Но никто не думал, что все закончится именно так.

Молодой государь молчаливо сидел перед столом для игры. Белая фигура замерла между его пальцев, а в следующее мгновение рассыпалась, превратившись в белоснежный порошок, медленно высыпавшись из ладони. Прошло много времени, и он наконец поднялся. Его лицо было таким спокойным, будто ничего и не произошло. Словно сегодня он с самого начала пришел сюда один: по внезапной прихоти пришел в это место, так же по прихоти сыграл полпартии и теперь, довольный, один вернется во дворец.

Перед башней Бифу простиралась оживленная улица. Он постоял на крыльце, глубоко задумавшись. Его одинокая фигура выглядела так же отстраненно, как и всегда, и даже на фоне тысяч проходящих мимо людей не возникало ощущения дисгармонии.

Прямо перед ним прошел продавец с танхулу[72]. Жун Юань остановил его, уже вытащил деньги, но вдруг, словно что-то вспомнив, снова убрал их.

– Все же не возьму.

За спиной вдруг раздался нежный женский смех:

– Почему не будешь покупать? Я бы хотела это съесть.

Жун Юань застыл на месте. Он надолго замер в этой позе, убирая деньги в рукав. Я тоже какое-то время никак не реагировала. Му Янь сложил веер и, склонившись, посмотрел на меня.

– Жун Юань, увлекшись своими эмоциями, не заметил, что госпожа Ингэ все это время была на втором этаже. Но это еще ладно. Только не говори, что ты тоже этого не заметила. Она же стояла… прямо рядом с тобой.

На самом деле я правда этого не заметила. Му Янь, посмеиваясь надо мной, раскрыл веер:

– И в самом деле.

Его насмешливый вид вывел меня из себя:

– Я… я тоже увлеклась чувствами!

Я действительно говорила правду, но он не хотел мне верить, думал, что я просто оправдываюсь. Смотря на Жун Юаня, я будто смотрела на саму себя. Му Янь никогда не поймет моих чувств, но ему этого и не надо делать. Я пыталась успокоить себя: «А-Чжэнь, не печалься так. Хорошо, что он не понимает. В этом мире есть незыблемые правила: у живых свой мир, у мертвых – свой. Возможность лишний раз взглянуть на него уже прекрасна. Желать большего – нехорошо».

* * *

В атласном плаще пурпурного цвета, Ингэ стояла в пяти шагах за спиной Жун Юаня – достаточное расстояние для того, чтобы увидеть ее, всего лишь обернувшись. Но он как будто тянул время и не спешил оглядываться. Словно это место внезапно раскололось прямо посреди оживленного торгового квартала, а проходящие мимо люди стали всего лишь фоном и само время затаило дыхание.

Но юноша, продающий фрукты на палочке, все же первым нарушил эту тишину. Посмотрел сначала на Ингэ, потом на Жун Юаня и сказал:

– Так господин все-таки будет брать или нет?

Ингэ сделала два шага вперед и вытащила из связки палочку с самыми большими фруктами.

– Будет. Конечно будет.

Братец почесал затылок:

– Тогда кто заплатит?

Черные как смоль зрачки пошли рябью, и ее сверкающий взгляд, словно блики на воде, упал на Жун Юаня, стоявшего слегка поодаль.

– Ты чего застыл? Дай ему денег.

В ее глазах сверкали тысячи огней, словно она снова вернулась в свои пятнадцать-шестнадцать лет – лучшие годы, когда на ее руках еще не было крови и она была самой красивой девушкой. Особенно эти глаза, будь то нахмуренное или радостное лицо, были полны очарования.

Мальчишка получил деньги и вприпрыжку убежал, скрываясь от наших взоров. Холодный ветер начал постепенно подниматься. Жун Юань наконец обернулся. Его красивое лицо оставалось бесстрастным: на нем не было видно ни единой эмоции. Он поднял руку, чтобы поправить две непослушные пряди у ее виска. Он отнесся к этому действию со всей ответственностью, оставаясь совершенно спокойным.

– Где ты пропадала?

И тут я подумала, что этот парень и в самом деле профессионал в притворстве.

Во взгляде Ингэ была заметна теплая улыбка.

– Людей было слишком много. Мне не хотелось идти туда и протискиваться сквозь всю толпу, так что я наблюдала за игрой со второго этажа. Почему ты решил сдаться на полпути и признать поражение? Проиграл так много денег. Лучше бы мне их тогда отдал.

Кончики ушей Жун Юаня начали краснеть, но он по-прежнему стоял с каменным лицом.

– Просто не захотел дальше играть, вот и все. А тебе на что так много денег? Ежемесячного жалования из дворца уже не хватает?

Она взглянула на него и направилась в безлюдный переулок справа. Редкие для нее нотки раздражения прозвучали в голосе:

– Так получается, ваше величество тоже понимает, что сегодняшний проигрыш – это огромные деньги. В обычных семьях, если муж проигрывает деньги, это вполне нормально для жены – сказать ему по поводу этого пару слов. – Она повернула голову и пристально уставилась на него, продолжив: – Тем более что проиграл ты сегодня правда очень много.

Уши Жун Юаня начали краснеть еще сильнее, а лицо становилось все безучастнее.

– Так ты хотела, чтобы я выиграл и привел жену этого человека во дворец, чтоб вы сестрами назывались?

Я молча провела рукой по лбу. Неужели этот парень может казаться еще более невозмутимым? Он ведь явно был так взволнован, что даже уши покраснели. К тому же можно было заметить, как в волнении он начинал говорить полную ерунду. Эти слова были явно сказаны не к месту.

Лицо Ингэ в мгновение остыло, и она тихо сказала:

– Если его величество этого желает, то этой женщине выпадет невероятная удача…

Она еще не закончила свою мысль, как Жун Юань перебил ее и прижал к стене. Солнечный свет разливался по земле, и ветер разносил его в клочья. Мужчина нахмурился и приподнял ее подборок.

– А ты? Когда ты пришла ко мне, чувствовала ли, что это настоящее счастье?

Она смотрела на него, пытаясь выдавить из уголков глаз улыбку, как делала всегда, – наполовину искреннюю, наполовину притворную, словно она совершенно неуязвима. Однако его губы вовремя коснулись ее глаз, готовых улыбнуться.

– Знаешь ли ты, что такое любовь правителя?

Она ни мгновения не колебалась:

– Такая же благодатная, как дождь и роса, которые нисходят на всех и приносят пользу всем людям в мире в равной степени.

Он отвел взгляд от ее глаз, посмотрел на ее вроде бы бледное лицо, но с раскрасневшимися щеками и погладил рукой ее волосы у виска.

– Я не такой, как они.

Я не знаю, влюбилась ли в самом деле Ингэ в Жун Юаня. Но я знаю лишь то, что этот прекрасный шанс сбежать – шанс, молча данный Жун Юанем, – она отвергла сама.

* * *

Это был ясный зимний день, ветер налетал порывами. Город Сыфан, словно огромный зверь, впал в зимнюю спячку на самой плодородной земле царства Чжэн.

В конце года как раз выпало несколько дней, благоприятных для свадеб. Уже пожилой первый министр выдал замуж свою дочь, генерал Хубэнь женился во второй раз, чиновник шаофу[73] принимал в дом девятую наложницу – множество радостных событий произошло тогда в одно время. К тому же еще и верховный судья женился. В этом не было никаких сомнений: когда Жун Сюнь женился, естественно, он брал в жены Цзиньцюэ, ради спасения которой приложил столько усилий.

Конечно, сейчас Цзиньцюэ прикидывалась Ингэ, госпожой Ши Саньюэ. Тогда ее статус не дотягивал до того, чтобы стать главной женой Жун Сюня, но все люди, что находились у власти, знали, что у Ши Саньюэ есть младшая сестра, которая незадолго до этого вошла во дворец царства Чжэн и стала женой правителя.

Весь город Сыфан ликовал от привалившей радости. В эту эпоху, когда лучше быть проституткой, чем жить в бедности, пока люди были одного социального статуса, все остальные проблемы словно переставали существовать. По крайней мере, кроме меня, кажется, никто не задумывался о том, что Жун Юань и Жун Сюнь были родными дядей и племянником, а Ингэ с Цзиньцюэ – родными сестрами. И я все думала о том, как же они все потом будут общаться при встречах.

На свадьбу младшей сестры, пусть даже это по факту был просто переезд из павильона Хрустальных Вод в обитель Светлых Отражений верховного судьи, старшей сестре следовало прийти и присутствовать на торжественной церемонии. Поскольку это был союз, еще теснее скрепляющий родственные узы, пришла не только Ингэ, но и Жун Юань вместе с ней.

Главный зал был высоким и просторным. Повсюду висели ярко-красные иероглифы, обозначающие двойное счастье. Жун Сюнь уже был в свадебном наряде, молодой, почтительный, с изящными бровями и глазами такими же острыми, как у феникса. Он стоял рядом с почетным местом, ожидая, когда Жун Юань займет его.

Придворные чиновники преклонили колени по обеим сторонам прохода. Жун Юань в ярко-синем парадном одеянии ненадолго задержал взгляд на лице Жун Сюня и, держа за руку Ингэ, занял место, которое долго ждало их. Садясь, он спокойно сказал:

– После свадьбы позволь Ши Саньюэ приходить во дворец поболтать с Цзиньцюэ. Она там почти всегда одна, наверняка скучает.

Жун Сюнь поднял голову, его взор упал на безупречный макияж Ингэ. Он на мгновение застыл, и трудно было понять, о чем он думал или переживал в этот момент, а может, я просто себе это все придумала и в его голове не было никаких мыслей. Он словно вновь столкнулся с когда-то выброшенной кошкой или собакой. Так состоялась их первая встреча после того, как Ингэ вошла во дворец, – в этом месте и в это время.

Своими тонкими и нежными пальцами она приняла у служанки чайную чашку. На слегка раскрытых ладонях больше не было видно ни одной мозоли от рукояти меча. Она склонила голову, сдувая чайную пенку на поверхности воды, и мягким голосом произнесла:

– Сихэ целыми днями носится вокруг меня. Как же тут заскучаешь?

– Ты кривишь душой. На сердце у тебя одно, а говоришь совсем другое, – сказал он, слегка повернувшись.

Ее щеки, наполовину скрытые чашей, покрылись румянцем от раздражения. Она скосила на него взгляд и сердито уставилась.

В узких зрачках находящегося от них в двух шагах Жун Сюня промелькнула трудноразличимая эмоция, но в следующий момент он уже слегка опустил голову. Не знаю, что именно это было за выражение, но за исключением меня, рассматривающей все в деталях, этого никто больше не заметил.

Ни один человек из присутствующих не счел это поведение неподобающим, а возможно, они просто не обратили на это внимания. Нельзя же требовать от всех, чтобы они, как и я, пялились во все глаза на происходящее и внимательно изучали выражения лица Жун Сюня. Хотя, наверное, большинство девушек и хотели бы этого, но немногие действительно могли бы такое сделать. Жун Сюнь как будто с рождения питал слабость к фиолетовому цвету, но на самом деле ему куда больше шел этот ярко-красный, что был ярче крови.

Цзиньцюэ еще не успела переступить порог дома Жун, а этот человек уже вел себя как полноправный член семьи. Когда он вновь поднял голову, выражение его лица вернулось к прежнему – внешне сосредоточенное, но с оттенком скрытого равнодушия и отчужденности. Он посмотрел на Ингэ и неспешно произнес:

– Несколько месяцев назад госпожа Юэ серьезно заболела, поэтому она не смогла навестить вашу супругу во дворце. До благоприятного момента еще есть немного времени. Если у госпожи сейчас нет дел, она может прийти в павильон Хрустальных Вод и поговорить с Юэ по душам.

Ингэ неторопливо опустила чашку с чаем, и ее взгляд скользнул по его красному свадебному наряду. Затем девушка улыбнулась – она была уже не той, кого раньше несколькими словами можно было ранить до глубины души.

– Его величество сегодня немного приболел. Посторонние люди не смогут ничего сделать хорошо, так что я буду спокойна, только если сама останусь с ним рядом. Через несколько дней на праздничном ужине в канун Нового года обязательно будет время, чтобы поговорить с сестрой по душам.

В глазах Жун Сюня блеснула холодная искра, но в уголках губ заиграла искренняя улыбка.

– Хорошо.

Сидящий рядом с ней Жун Юань слегка нахмурил брови и отодвинул чашу к Ингэ.

– Пусть заменят, слишком горячо.

* * *

Быть правителем – непростая задача. Сложность заключается в том, что нельзя позволять своим подчиненным не иметь собственного мнения и каких-то мыслей, но и нельзя позволять им думать слишком много. Первое – удел бездарного правителя, второе – глупого. В конце концов оба рискуют быть свергнутыми.

Кроме того, любой правитель с хотя бы малейшим интеллектом вынужден терпеть то, как подданные анализируют каждый его шаг. Даже то, с какой девушкой он переспит этой ночью, станет предметом многодневных обсуждений среди его приближенных и приближенных его приближенных. И это тоже сильно раздражает.

Раньше я не зря упомянула, что день свадьбы Жун Сюня был очень благоприятным и удачным: генерал Хубэнь женился во второй раз, чиновник шаофу тоже взял в дом новую наложницу. Чтобы не дать подчиненным лишний повод для сплетен и слухов, Жун Юань, уже оказав поддержку и уважение Жун Сюню, не мог не сделать того же для генерала и чиновника. Ингэ все же не пришлось никуда идти. Она осталась в поместье верховного судьи, чтобы поддерживать порядок и следить за общей обстановкой. И даже если бы она хотела уйти пораньше, у нее бы это не вышло. Этот поступок уже перешел из обычного социального поведения во что-то политическое. Малейшая неосторожность могла привести к проблемам, и благоразумнее всего было просто терпеть.

Все прямо как в тот год, когда мне было шестнадцать лет и второй господин царства Тан приехал просить моей руки. Никто не ожидал, что он окажется извращенцем. Вид того, как он смотрел на мои портреты и пускал слюни, вызывал во мне желание наступить на него пару раз и хорошенько придавить, растерев в пыль. Но, принимая в расчет дипломатические отношения, я просто молча терпела все это.

Зная вспыльчивый характер Цзиньцюэ, которая частенько не считалась с окружающими, я ожидала, что в середине церемонии возникнут сложности. Допустим, в зале, где все будет проходить, она внезапно сорвет со своей головы фату, бросится к ногам Ингэ и начнет рыдать, обнимая ее. Но, вопреки всем ожиданиям, ничего из этого не произошло.

Благодаря такому благоприятному дню все прошло гладко. Жених был красив и элегантен, невеста – кротка и спокойна. Пара новобрачных крепко взяла друг друга за руки, встала перед Ингэ и совершила все поклоны под звуки соны: первый – небу и земле, второй – предкам, а третий – друг другу.

Сидящая на почетном месте жена правителя царства Чжэн прятала улыбку в глубине глаз, лишь изредка позволяя ей время от времени проявиться в ответ на поздравления сановников. Она была словно подсолнух зимой, вобравший в себя достаточно солнца. Ты никогда не сможешь угадать, правда ли он расцвел, или это лишь обманчивая иллюзия. Такой же навык обрела она с одиннадцати лет в мире лезвий клинков и кровавых дождей – смесь искренности и притворства. Взор Жун Сюня прочно был прикован к этому безупречному лицу, словно он пытался разглядеть там что-то. Я проследила за его взглядом, но не увидела там ничего, что отличалось бы от того, что видели остальные.

Пока она не покинула поместье верховного судьи, найти возможность уединиться не составляло особого труда. Вдали тяжелые тучи роняли на землю мелкий снег. Снежинки приземлялись на сухие деревья и древние лозы, издавая легкий шелест. В лесу цвели белые сливы, гроздьями теснясь на кончиках ветвей и дрожа на холодном ветру.

Ингэ изящно стояла под этими деревьями, одетая во все фиолетовое. Ее черные, как тушь, длинные волосы ниспадали до земли. Нефрит в украшении на ее лбу припорошил снег. Слегка сжав губы, она обернулась, и даже я, привыкшая уже видеть людей невероятной красоты, была не в силах устоять и торопливо посмотрела на Му Яня. Я смотрела на него несколько долгих мгновений, пытаясь разглядеть признаки увлечения ею, но было трудно судить. В пустынной сливовой роще медленно раздался голос Ингэ:

– Господин пригласил Цзиньцюэ сюда. Ума не приложу, по какой же причине.

Звук шагов прекратился. Мужчина в ярко-красном свадебном наряде с простым бумажным зонтом неподвижно стоял под падающим снегом.

– Ингэ…

Девушка в фиолетовом одеянии озадаченно сдвинула брови, недоумевая:

– Господин, вы, должно быть, обознались?

На губах ее расцвела улыбка. Ингэ упорно продолжала гнуть свою линию:

– Я Цзиньцюэ. Иероглиф «цзинь» как в выражении «прекрасное предзнаменование», а «цюэ» от «символа воздаяния за добро». Я девятая наложница правителя царства Чжэн. Ингэ, о которой говорит господин, умерла четыре месяца назад и заново родилась в тот же день. Я не Ингэ. Так зовут девушку, которую господин сегодня взял в жены.

Горные вершины вдали были безмолвны, мелкий снег густым покровом ложился на землю. Он стоял в пяти шагах перед ней, губы его дрожали, но сам он не сказал ни слова. Спустя какое-то время он достал из кармана фарфоровую чашку причудливой формы. Белая глазурь на ней была блестящей и прозрачной, но по стенке пошли несколько трещин. Она выглядела так, словно ее разбили, а затем снова склеили.

Он смотрел на нее, и взгляд его был строгим, а глаза темными, как нерастворимые чернила.

– Я увидел это в павильоне Хрустальных Вод. Говорят, это подарок, который ты хотела мне вручить?

Она протянула руку и взяла чашку.

– О? Дайте посмотрю.

Рука ее разжалась, и чаша с глухим стуком упала на землю, прямо на камень у ее ног, разбившись вдребезги.

– Ты ненавидишь меня, – смотрел он на нее.

Она, пренебрегая благородным видом жены государя, присела на корточки, рассматривая осколки. Спустя время Ингэ внезапно рассмеялась:

– Эту чашку я везла из царства Чжао, что находится за сто ли отсюда. Я так спешила, хотела скорее привезти ее и подарить тебе. Я боялась, что не успею добраться до наступления твоего дня рождения. Я поранила руку. Лекарь говорил сначала как следует подлечиться, а только потом возвращаться – все равно успею. Но как я могла успеть? Тогда я, правда, была так глупа. Думала, у тебя же только один день рождения в году. Не ожидала я, что, вернувшись так рано, я все равно уже опоздаю. Я вознесла тебя слишком высоко – так высоко, что считала нужным хранить и лелеять с величайшей бережностью. На самом же деле ты ни в чем этом не нуждался. Тебе не нужны были моя забота и любовь. В твоих глазах я была всего лишь инструментом.

Она подняла руку, чтобы пригладить влажные волосы у виска, и на лице ее появилась лукавая улыбка.

– Я остаюсь верна своим словам. Я выполнила для тебя это последнее задание, чтобы сегодня ты смог взять в жены Цзиньцюэ. Я больше ничего тебе не должна. Такая навязчивая идея может сделать тебя слишком уязвимым. Скажи, разве это не так?

Однотонный бумажный зонтик слегка дрожал. В этой безмолвной сливовой роще можно было услышать, только как снег ударялся о зонт, словно кто-то голыми ногами наступал на упавшую осеннюю листву. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но она встала сама. Его голос тихо прозвучал под зонтом:

– Это я тебя подвел.

Она кивнула:

– Это ты подвел меня. Вы с Цзиньцюэ – вы оба подвели меня.

Бумажный зонтик выскользнул из его рук и упал на землю. Он не спешил нагнуться, чтобы поднять его. В его глазах появились нежные чувства. Мне кажется, я не могла ошибиться и увидеть что-то не то. Хорошо бы, если это правда было так. Выражение его лица было точь-в-точь как в тот рассвет, когда ей было пятнадцать и они практиковались в бамбуковой роще. Тогда он составлял ей компанию, пока она тренировалась с мечом. В то время она была еще ребенком, боялась грома, падала в обморок при виде крови. Он часто смотрел на нее с улыбкой, и на его лице была искренняя нежность.

– Это я все испортил. Просто презирай меня.

* * *

Некоторые женщины мечтают выйти замуж за наемного убийцу. Их наивные фантазии полны романтики: им кажется, что убийцы крутые, а быть их женой – это еще круче. Только после заключения брака они понимают, что это жестокая участь.

Убить наемника не так сложно, но взволновать его сердце уже непосильно трудно. Их жизнь подобна хождению по канату над пропастью, где нет места чувству безопасности, лишь вечное ощущение угрозы и надвигающейся опасности. Их отношение к внешнему миру – постоянное сопротивление, а иногда и полное избегание общества.

Я знаю, как покорить сердце любого убийцы: отдайте ему свою жизнь. Такое умозаключение имеет надежное логическое основание. Только подумайте, эти люди уже так привыкли к бесконечной череде жизней и смертей. Они лучше всех понимают, насколько эгоистичной и трусливой может быть человеческая природа перед лицом смерти. Пока ты жив, все остальное абсолютно неважно. Даже невероятно скупой скряга, если спросить его: «Деньги или жизнь?» – ответит: «А можно все сразу?» И уж точно он не скажет: «Мне нужны только деньги. Только они. Убей меня вот этим ножом». Именно потому, что они понимают всю суть, они так ценят жизнь.

Чтобы вести дела, надо уметь угождать другой стороне. Если ты можешь отдать ей свою жизнь, не то что убийца или простой головорез, даже сашими мгновенно растает от умиления. Не знаю, понимал ли это Жун Юань, но вне зависимости от его осознания данного факта в ту ночь накануне Нового года во дворце, когда огромный взрослый снежный барс взбесился и в ярости бросился на Ингэ, вместо того чтобы первым отскочить в сторону, он повернулся лицом к животному и утянул к себе за спину Ингэ, которая уже собиралась среагировать. Он хотел защитить свою любимую жену.

В искусстве фехтования Жун Юань не уступал никому в царстве Чжэн и был первым мастером. В народе говорили, что меч Цзин-хоу мчался вихрем и был молниеносно быстр. Разглядеть его движения было невозможно – ты видишь лишь вспышку холода, и вот клинок уже вернулся в ножны, а разрубленный человек понимает, что его разрубили, только когда Жун Юань уже развернулся и ушел… И по идее, имея столь стремительную технику владения мечом, убить одного снежного барса не должно было составить никакого труда. Но загвоздка была в том, что это был семейный праздничный ужин в канун Нового года и Жун Юань был без меча. Как бы ни были быстры рефлексы тела, но с человеком за спиной скорость уклонений сильно снижается.

Движения снежного барса на охоте и так были невероятно стремительны, но после того, как он пришел в неистовство, зверь достиг крайней степени своей скорости. Замахнувшись острыми когтями, он безжалостно прочертил по незащищенному левому плечу Жун Юаня. Присутствующие там семь жен в один голос завизжали. В то же время, воспользовавшись моментом, когда лапы снежного барса были прижаты к земле, подбежавшие стражи наконец вонзили клинок в спину твари. Барс взревел от боли и набросился на этого стражника, откусив тому половину руки. К счастью, его сослуживцы неплохо отреагировали и в мгновение ока плотной шеренгой встали за раненым Жун Юанем. Но кто же знал, что после удара зверь взбесится пуще прежнего? Бросившиеся вперед стражи либо умирали, либо падали от нанесенных ранений один за другим.

Лицо Ингэ стало белым. Быстрым взмахом руки она выхватила меч из рук стоящего неподалеку стражника. Жун Юань еще сильнее нахмурился, развернулся и ловко завладел только что доставшимся ей длинным мечом, а потом толкнул Ингэ прямо в объятия подоспевшего на помощь Жун Сюня.

Десять ли дворцовых фонарей, тысячи цветов – редкая для зимы красота. Но все же в одно мгновение свет фонарей окрасился холодным блеском клинка, а цветы пропитались запахом крови. Молодой правитель царства Чжэн непринужденно держал в руках клинок под серебристым светом холодной луны. Его тело двигалось так же быстро, как падающая звезда. Там, где проносился блеск клинка, текли реки крови. Яростно боровшийся изо всех сил снежный барс с грохотом рухнул на землю. Его голова, словно оторвавшееся от стебля соцветие гортензии, покатилась по земле.

На мгновение в саду воцарилась полная тишина. Губы Ингэ задрожали. Она оттолкнула Жун Сюня и в громоздких длинных одеждах со всех ног, временами спотыкаясь, поспешила к Жун Юаню, держащему в руках меч. Она протянула руку, чтобы коснуться его раненого плеча, но была ужасно напугана увиденной картиной. Темная кровь заливала его серебристо-голубые одежды. Выражение лица у него было таким же, как всегда, он лишь слегка нахмурился, глядя на нее, и недовольно произнес:

– Зачем ты так быстро выхватила меч? – После небольшой паузы он продолжил: – В такие моменты ты должна стоять за моей спиной. Этого будет достаточно.

Она не могла сказать ни слова. Лицо ее все больше бледнело, а губы все сильнее дрожали. Она крепко вцепилась в его руку, словно вся его стойкость была лишь видимостью и в следующее мгновение он рухнет, покинув ее.

– Яд… в когтях барса… был яд.

Факты говорят сами за себя. Жун Юань и правда лишь создавал видимость того, что с ним все в порядке. Вел он так себя до самого конца, пока пожилой лекарь не прибыл в спешке. Вот тогда его обман и раскрылся – в момент, когда он потерял сознание, пальцы Ингэ крепко сцепились с его, а длинный меч упал на землю. Она поддерживала его соскальзывающее тело, опустившись на колени в алый снег, и растерянно смотрела на его плечо, с каждым мгновением все больше покрывающееся пятнами крови, на его плотно закрытые глаза и постепенно становящееся сине-серым лицо. Уже ставшие фиолетово-белыми губы дрожали, приблизившись к его ушам, которые вечно краснели от волнения. Она тихо прошептала:

– Если ты умрешь, я последую за тобой.

Стоявший поблизости Жун Сюнь вдруг вскинул голову, и его взгляд встретился со взглядом Ингэ, крепко обнимавшей Жун Юаня. С его ракурса в миндалевидных глазах девушки в пурпурном одеянии была лишь кромешная тьма, и лунный свет тонул, проникая в них, не оставляя ни намека на свет.

* * *

Жун Юань и правда был отравлен. Хотя я не сомневалась, что многие жаждали его немедленной кончины, яд, к счастью, не был мгновенного действия. Несмотря на то что он все же был куда сильнее крысиного, однако, при своевременной помощи, не мог оказать большего эффекта, чем убийство грызуна.

Ингэ трое суток без сна и отдыха присматривала за мужем в павильоне Чистой Прохлады, и вот, наконец, Жун Юань пришел в себя. Лицо его все еще было бледным от истощения, но черные глаза сияли необычным светом. Он набросил на плечи накидку и, опираясь на край кровати, пристально смотрел на Ингэ с лечебным отваром в руках.

– Что ты тогда сказала?

Она опустила голову, подняла пиалу с лекарством и осторожно сделала глоток, затем поднесла ложку к его губам.

– Сначала выпей лекарство, оно уже не горячее.

Он опустил взгляд:

– Не буду.

На ее лице возникло мимолетное раздражение. Она не знала, то ли ей продолжать пытаться уговорить его выпить отвар, то ли нет. Ингэ молча смотрела на него какое-то время, а затем и вовсе медленно достала из рукава игральную кость:

– Вот, возьми.

Жун Юань взглянул на нее и поднес кость под свет лампы, чтобы рассмотреть ее внимательнее.

– Искусная игральная кость с красной фасолинкой внутри…[74] – Спустя мгновение он убрал ее, и в его всегда холодных глазах промелькнула улыбка. – Зачем ты даришь мне игральную кость?

Она подняла голову и свирепо посмотрела на него:

– Ты не знаешь?

Он непринужденно покачал головой из стороны в сторону:

– Не знаю.

Ингэ бросилась к нему и ущипнула за щеку, кончики их носов почти соприкоснулись.

– Не знаешь?

Он взял ее за руку и посмотрел в глаза.

– Со мной еще никто не смел так обращаться. Это сокрытие правды от правителя. Подожди, пока я поправлюсь, и…

Она наклонила голову и улыбаясь смотрела на него. На щеках выступил румянец, словно тысячи увядших весенних цветов вновь вернулись на ветви.

– Дождаться, пока ты поправишься, и тогда что?

Он ничего не ответил и лишь спокойно смотрел на нее.

Ингэ соскользнула вниз и прильнула к его коленям. Вздохнув с облегчением, она сказала:

– Я буду ждать, когда тебе станет лучше. Поправляйся скорее.

* * *

А дальше было все, как и рассказывал мне Му Янь. Ингэ с Жун Юанем прожили вместе три года, любя и оберегая друг друга. Девушка всем нравилась в чжэнском дворце, а весной на второй год их жизни вместе она стала главной женой правителя. Не знаю, есть ли на этом свете настоящая вечная любовь. Вполне возможно, как и говорил Му Янь, чувства можно сделать вечными, лишь разрушив их в самый прекрасный момент, как это вышло с Шэнь Анем и Сун Нин.

Это страница истории царства Чжэн, которая никогда не была записана в летописях, та самая тайна, покрывшаяся мраком и пылью в стенах дворца. Жун Юань объявил во всеуслышание о том, что его жена Цзыюэ скончалась от болезни. С самого начала, когда мы узнали, кем была Ингэ на самом деле, нам стало ясно: за этой историей скрывается какая-то тайна. Однако никто не предполагал, что ею окажется всего лишь уязвленное самолюбие правителя.

На десятый год правления Цзин-хоу вскрылась подмена, связанная с попаданием Ингэ во дворец. Жун Юань пришел в ярость, и в наказание девушку сослали на гору Тинхуашань на десять лет – для осмысления своих ошибок. Целых десять лет ей запрещалось даже ступить с горной тропы.

Гора Тинхуашань находилась очень близко к границе царств Чжэн и Чжао среди густых лесов и других неприступных гор. Это была священная гора царства Чжэн. По легенде, она являлась воплощением богини, которой поклонялся царский дворец, поэтому мужчинам нельзя было туда забираться. И даже если это хотела сделать девушка, ей нужно было получить разрешение от дворца. Отступивших от этого правила ждала казнь всего рода.

В тот год Ингэ исполнилось двадцать три года. Она обманывала мужа на протяжении трех лет, а он решил похоронить всю оставшуюся у нее молодость – все десять лет – на этой отрезанной от всего мира глухой горе. Стражи выволокли ее из дворца Струящейся Луны. Ингэ даже не смогла увидеться с ним в последний раз.

Первые два месяца заточения на горе Тинхуашань она каждый день продумывала план, как бы ей прорваться через стражу и спуститься обратно. В итоге на ее теле не осталось ни одного живого места, но она все же пробилась сквозь лесные чащи. Днем и ночью Ингэ спешила во дворец, но услышала там лишь весть о собственной смерти от болезни и о том, что шестая наложница Хунчжу беременна.

Все тело Ингэ было изранено, что сильно замедлило ее продвижение. Не успев преодолеть и половины дороги, она была настигнута стражей, преградившей ей путь. Торговые кварталы города были пустынны, на небе висел растущий серп луны и несколько одиноких звезд. Жун Юань, который сейчас должен был быть за тысячи ли от этого места, поднял руку и откинул занавеску паланкина. Лунный свет падал вниз, освещая лицо, которое, казалось, таило в себе зарождающуюся снежную бурю.

Кончик ее ножа коснулся земли. Она приближалась к нему медленными шагами, словно опавший лепесток, гонимый ветром, оставляя за собой длинный кровавый след. Подняв на него глаза, затуманенные влажной дымкой, она хрипло прошептала:

– Тогда ты сказал мне, что ты не такой, как они. Ты уже забыл об этом?

Он отстранил ее руку, и Ингэ лихорадочно ухватилась за его рукав:

– И еще та игральная кость, что я тебе подарила. Ты ведь всегда носил ее с собой, ты…

Он оборвал ее речь на полуслове и вытащил ее подарок, вырезанный из слоновой кости. Он надавил на кость подушечками пальцев, и белоснежный порошок, словно песок, посыпался вниз.

– Ты об этом говоришь?

Она смотрела на него, совершенно не веря в реальность происходящего. Глаза еще больше заволокла дымка, но она заставила себя сдержать слезы, прежде чем они, словно жемчужины, скатились по ее лицу. Ее губы дрожали, но она спустя время все же смогла сказать ему хоть что-то:

– На самом деле ты же уже давно знаешь о том, что я не Цзиньцюэ, не так ли? Ты просто использовал эту причину, чтобы сослать меня подальше от себя и держать в заточении. – Она вдруг рассмеялась и продолжила: – Я просто тебе надоела, да?

Она подняла руки, закрыв глаза, как будто ей уже было совершенно все равно. По щекам катились слезы.

– Как я могла поверить тебе? Откуда таким представителям знати, как ты, знать о ценности человеческого сердца?

Вокруг воцарилась звенящая тишина. Ингэ медленно опустила руки, даже кончик носа ее уже покраснел, уголки глаз были влажными, но сами глаза упрямо оставались широко открытыми.

– Слышала, что Хунчжу в положении. Поздравляю.

Мелкий порошок, что остался от раскрошенной игральной кости, поднял ветер, соткав в глубокой ночи легкую вуаль. Рука Жун Юаня замерла, и он поднял на Ингэ взгляд. Его глаза, глубокие, как древняя бездна, были холодны и бездонны, словно звезды в час весеннего заката.

* * *

В то время, когда чувства этих двух людей были теплыми, Жун Юань часто учил Ингэ управляться с мечом. Когда-то ее старшая сестра была личной убийцей в доме Жун Сюня, так что не было ничего странного в искусной технике владения оружием у ее младшей сестры. Однако обучение обучением, но они никогда так и не сразились с Ингэ по-настоящему. Единственный серьезный поединок у них все же состоялся после разрыва той глубокой ночью. Тысячи лепестков вишни осыпались под холодным блеском его клинка, кружась на ветру. Он скрутил ее руки сзади и передал девушку стражам.

– Если не доставите мою супругу в целости и сохранности, придете ко мне со своими головами в руках.

Это был последний раз, когда они виделись.

Гора Тинхуашань круглый год была погружена в безмолвие. Даже когда весь мир полыхал в огне войн, лишь это место оставалось забытым всеми людьми. Весной здесь пели иволги, летом зеленые кроны деревьев дарили тень, осенью алели листья, опадая на землю, а зимой не переставая шел мелкий снег. Ингэ больше не вспоминала по своей воле про Жун Юаня и не пыталась сбежать из заточения. За три года в царстве Чжэн слишком многое изменилось, но ни одна новость не долетала до них.

Спустя три года пожилая служанка, что присматривала за Ингэ, тяжело заболела и была на пороге смерти. На смертном одре она крепко сжала руку девушки, и из ее мутных глаз покатились два ручейка слез.

– Его величество приказал старой служанке бережно ухаживать за вами на протяжении десяти лет. Но теперь я подведу правителя, ослушавшись. Госпожа сетует на его величество, но два года назад он уже скончался от болезни и вознесся на Небеса. А как можно ненавидеть почивших людей? Все должно обратиться в прах. Его величество… Он желал, чтобы госпожа жила счастливо. Эти слова мне следовало передать вам только спустя десять лет, но судьба ко мне неблагосклонна, я не смогу быть рядом с госпожой так долго. Вы размышляли о своих поступках уже три года, но, по сути, вины вашей ни в чем нет. За эти три года, больше тысячи дней, госпоже, наверное, пора бы уже все отпустить?

Ночной ветер влетел в комнату, задув фитиль свечи. Спустя время раздался безжизненный голос Ингэ, растворившись в ветре:

– Что ты сейчас сказала? Что случилось с Жун Юанем?

Последующие события доказали, что Ингэ вовсе не отпустила всю эту ситуацию и людей к ней причастных. Если бы это правда было так, она бы сидела тут на горе Тинхуашань с лампадкой до конца своих дней, а не прикладывала все свои силы, стремясь во что бы то ни стало докопаться до истины тех событий. Эта пожилая служанка, видно, совсем не понимала ее. Вся ее жизнь была предельно ясна: она привыкла к ней и не осознавала, что счастье в неведении, что не стоит бороться с самой собой.

Но и покинуть гору без денег не представлялось возможным. Кто-нибудь слыхал, чтобы на покаяние для обдумывания своих ошибок брали с собой сундуки с золотом и драгоценностями? Даже те роскошные наряды, нефритовые украшения и золотые шпильки, что подарил Жун Юань, нельзя было просто так взять и заложить. Так что ей оставалось только снова вернуться к своему старому ремеслу. Так она убивала людей за деньги на дорожные расходы и пыталась при этом найти Жун Юаня.

В этом мире много людей, у которых есть желание убивать, но нет для этого необходимых навыков. Зато денег у них всегда предостаточно. Когда я впервые встретилась с Ингэ, она сказала, что не верит в смерть Жун Юаня. Похоже, она правда так думает.

Таков был ее сон. Дойдя до этого момента, все начало повторяться вновь – и так по кругу, снова и снова перематывая все прошлые события. Погрузившись в эту иллюзию, она все никак не могла отсюда выбраться. В конце концов я поняла, чего хочет Ингэ. Ей нужен Жун Юань. Даже если он заточил ее в глухих горах, она все равно желала лишь его.

Если бы он не умер, для нее этот мужчина так бы и остался человеком, разбившим ей сердце. Но прошло бы три года, пять лет, семь, и настал бы день, когда она сможет обо всем забыть. Но все как один твердили, что он умер, оставив после себя лишь густой туман, сотканный из загадок. После новости о гибели Жун Юаня их последняя ссора стала казаться миражом. Даже те жестокие слова, намеренно сказанные друг другу в обиде, утратили яд и наполнились печалью. Словно думая о срубленном дереве, вспоминаешь лишь ослепительную красоту его осенней листвы, отказываясь думать об увядшем и погибшем виде зимой.

Но чем больше страха, тем меньше ты ему поддаешься, ведь позади больше нет человека, который мог бы крепко держать тебя за руку. Она сказала, что не верит, что он мертв, и слова ее были тверды как сталь, но в сердце Ингэ ужасно боялась и сопротивлялась изо всех сил. Ночью человек склонен видеть во снах то, о чем постоянно думает днем. Сны – это воплощение людских желаний. В моменты слабости труднее всего противостоять именно им. Ингэ долго не могла прийти в себя и проснуться, потому что ее врагом был не кто иной, как она сама.

Му Янь лениво постукивал сложенным веером:

– Придумала, как вытащить ее отсюда?

Он задал вопрос как раз вовремя. Я только хотела рассказать ему свои мысли на этот счет, как в воздухе внезапно донесся клокочущий раскат грома, словно высоко в небесах разливался Млечный Путь. Не успели мы и глазом моргнуть, как пошел сильный ливень. Вода, разыскав промежутки между раскатами грома, разорвала плотные тучи и обрушилась вниз. Небесные потоки водяной завесой окутали ночной город Сыфан.

Издалека донесся зловещий рев. Наглухо закрытые городские ворота распахнулись настежь – и гигантская волна, вздымавшаяся выше стен, обрушилась на них, словно ненасытный зверь, разинув свою хищную пасть. А я ведь еще думала, что на этот раз сон будет спокойным. Не ожидала, что опасный момент настигнет нас так скоро. Наводнение не представляло для меня никакой угрозы – мне не нужно было дышать, чтобы выжить. Главное, чтобы жемчужина в моей груди оставалась невредима, а все остальное не имело значения. Но Му Янь был иным, живым человеком. В голове была полнейшая пустота, а поток воды наступал все стремительнее и жестче. Нам не дали никакого времени на реакцию, и вот уже пенные волны обрушились на наши головы.

Зачем я привела его с собой в мир снов Ингэ? Что, если он правда умрет… Мутные волны разом накрыли нас с головой. Я попыталась схватить и прижать к себе Му Яня, но в этой воде ничего не видела. Тело мое утягивало назад, и в горло хлынула вода. Жемчужина в груди бешено забилась, словно настоящее, живое сердце. Я подумала, что это точно должен быть Му Янь. Тут не должно быть никого, кроме него. Я протянула руки, чтобы схватить его, но кто-то опередил меня и сам схватил мою руку. Щекой я прикоснулась к чему-то теплому и мягкому. Свободной рукой я успокаивала его и нащупала в воде его высокий нос и мягкие губы. Это определенно был он. Он был рядом.

Му Янь умел плавать. И, даже удерживая обузу в лице меня, он плыл все еще очень хорошо. Но волны накатывали без перерыва – такие, с которыми не справился бы даже лучший пловец, что уж говорить про любителя, коим он как раз и являлся.

В этом безмолвном мире я мало-помалу приспосабливалась к происходящему и с трудом могла различать очертания предметов. Такая долгая нехватка воздуха, несомненно, стала огромной нагрузкой для Му Яня. Я протянула руки и крепко обхватила его лицо своими ладонями. Даже сквозь водную завесу можно было увидеть это удивленное выражение лица. Я смотрела на брови и глаза, которые всегда хотела изобразить на картине, и губы, которые всегда хотела поцеловать.

Не знаю, какое у него было лицо, когда я коснулась его губ. Разве можно что-то разглядеть, находясь так близко? Я попыталась поделиться с ним воздухом под водой, но не понимала, как разомкнуть его челюсти. Наставник не учил меня таким вещам. Да и в книжках Цзюнь Вэя об этом не было ни строчки. В такой ситуации можно было использовать только язык, но требовалось одновременно прижиматься губами к его губам, чтобы не пропустить речную воду, и языком раздвигать зубы – задача не из самых простых.

Так мы и замерли в этом положении, слившись в поцелуе. Нас покачивало на волнах, погружая в забытье. Му Янь обхватил меня одной рукой за талию и притянул еще ближе к себе, слегка разомкнув зубы. Это была хорошая возможность что-то сделать. Я крепко ухватилась за его плечи, прижалась губами еще сильнее, и жизненная энергия из моей груди устремилась в его тело. Глаза Му Яня вдруг широко распахнулись. Этого количества жизненной энергии должно было быть достаточно, но мне не хотелось от него отрываться: другого такого шанса могло и не быть.

Нахождение в воде тоже имеет свои преимущества: тут все затаивают дыхание, мы так близко, целуемся, и он не заметит, что я мертва. Пусть это и не был настоящий поцелуй, но мне хотелось думать о нем именно так.

Человек, в которого я влюблена, невероятно силен, но даже ему в такие мгновения требуется моя защита. Я уберегу его от малейшего вреда, хоть сама и стала причиной этой беды…

Когда сила течения постепенно начала сходить на нет, мы смогли ухватиться за какую-то корягу. Му Янь помог мне забраться на нее. Оглядевшись по сторонам, я увидела настоящую водную долину во сне. Но это не решало проблему – Ингэ нигде не было видно. Даже если бы я придумала, как вытащить ее из ее же сна, мы не смогли бы это осуществить.

Но, обдумав все хорошенько еще раз, я поняла, что это ее сон, а во сне все создано ее подсознанием. Она – все в этом сне, подобно созданной мною стране грез. Хотя ее нигде не было видно, ее сознание должно было быть повсюду… Кажется, я наконец все поняла. Опустила голову, глядя на воды великого потопа под корягой, и произнесла то, что должна была сказать уже давно:

– Жун Юань не умер, он ждет тебя. Я знаю, где он. Хочешь пойти вместе со мной?

Дождь, ливший как из ведра, в мгновение прекратился. Я указала на всплеск света впереди. Это был выход из сна – Мост Сновидений. И медленно произнесла:

– Выходи отсюда, и тогда ты найдешь его.

* * *

В лечебнице Ингэ наконец пришла в себя, но все еще была немного отстраненной. Взглянув в наши глаза, она ни слова не произнесла. Она не может помнить то, что произошло во сне. Так как мы с Му Янем все еще с ног до головы были мокрыми, нам надо было вернуться в комнату и сменить одежду, поэтому нам пришлось разбудить пожилого лекаря и попросить присмотреть за ней.

На востоке появлялись первые проблески рассвета. За низким забором, окружавшим двор, виднелись бескрайние рисовые поля. Му Янь усмехнулся:

– Что еще за «Выходи отсюда, и тогда ты найдешь его»? Я уж думал, ты никогда никого не обманываешь.

Я начала шепотом препираться с ним:

– Это не обман. Если бы она осталась во сне, то потратила бы всю жизнь, но так и не нашла бы его. В реальности же неважно, жив он еще или уже мертв, однажды она сможет докопаться до правды и все понять. Она живет с умной головой на плечах, ясным умом, не умеет обманывать себя и не позволит ничему другому себя обмануть, даже если это всего лишь сон.

– А ты? – Му Янь прервал меня.

Я покачала головой и пошла вперед.

– Я никогда не вижу сны.

Мертвые не видят сны. Мне даже спать не нужно, так о каких снах может идти речь?

Он замолчал, решив не продолжать развивать эту тему разговора. Но он задал другой, еще более губительный вопрос:

– А что ты сейчас сделала в воде?

Кровь в моих жилах мгновенно застыла от страха. Я обернулась и, сохраняя спокойствие, взглянула на него.

– Пыталась помочь тебе и передать немного воздуха. Только подумай, раз уж я владею чарующей мелодией страны грез, у меня должны быть в арсенале и некоторые другие необычайные способности…

Он с улыбкой посмотрел на меня, но не сказал больше ничего, лишь кивнул:

– Иди переодевайся.