Я искал тебя повсюду полжизни, теряя на пути все самое лучшее. Кто же, как не я, сможет сотворить такую глупость. Госпожа Юэ, этой прощальной мелодией я искуплю свои полвека невежества».

Он снова слышал ее голос – нежный, но полный решимости, – эхом отдававшийся в ушах:

– Жун Сюнь, убей меня. Убей меня, тогда я смогу обрести свободу.

В конце фразы отчетливо был слышен вздох, словно пламя, бушующее в толще льда, безмолвно обжигающее сердце.

Он схватился за грудь, не понимая, почему ему так больно. Похожий сон настигал его уже бесчисленное количество раз, но он все еще не мог к этому привыкнуть.

Колдун рассказал ему способ скрыться от этих кошмаров, но он им так и не воспользовался. Ведь это был единственный известный ему способ снова увидеть ее. За все три года, что он считал ее мертвой, он ни разу не встретил ее во сне. Но теперь, когда она в свадебном наряде пропала уже три месяца назад, а сам он твердо верил, что она жива, она приходила к нему ночь за ночью.

Жун Сюнь уже допускал некоторую возможность, но все еще отказывался в это верить. Если ее уже правда нет на этом свете и ее душа возвращалась к нему каждую ночь, даже чтобы изводить его, разве не должна была она являться ему в своем привычном облике, а не оставаться всего лишь бесплотным голосом?

Во всех снах, что были связаны с ней, он никогда не видел ее настоящий облик. Это и была единственная причина, по которой он убеждал себя, что она все еще жива. Он заставлял себя поверить в то, что эти дурные сны – лишь следствие сильной тоски по ней, а не знак, что нечто ужасное и впрямь случилось.

Но сегодня ночью все было по-другому.

* * *

В этой угнетающей стране снов он снова услышал тот голос и уже был готов, как и в бесчисленные ночи до этого, пробудиться от мучительной боли в груди. Но на этот раз, неизвестно по какой причине, он так и не проснулся.

Жун Сюнь посмотрел на свою руку, на длинный шрам от удара мечом, пересекший линии судьбы на ладони, на размытый след линии брака.

Неизвестный цветок невесть откуда прилетел, гонимый ветром, и опустился ему на ладонь. Из тумана донесся народный напев:

Он с изумлением поднял голову и увидел, как белые цветы падают с неба, без конца дрожа на ветру, точно унылый дождь, ниспосланный на пустынные земли. И под дождем падающих цветов к нему навстречу медленно шла фигура в фиолетовом. На сгибе ее руки висела ниспадающая до земли алая шелковая вуаль, у нее были тонкие брови, темные глаза и алые губы. Цветы на земле от самых дальних мест один за другим становились яркими, как киноварь. В мгновение ока она оказалась рядом с ним.

Он знал, что это всего лишь сон, но все равно не удержался и протянул руку. Но она словно не видела его. Рука Жун Сюня прошла сквозь ее тело, он испуганно обернулся, но ее силуэт был уже так далек.

Цветы, похожие на камни для инкрустации колец, под ногами стали похожи на проложенную красную ковровую дорожку. В густом тумане вдали, там, где ступали ее ноги, один за другим в воздухе зажигались дворцовые фонари. Он наконец-то обратил внимание на место, куда она шла. Он увидел три больших иероглифа «Павильон Сияющего Спокойствия» из позолоты, которые в темном свете фонарей испускали тусклое сияние. Перед залом пышно цвели две вишни, пламенея огненными красками. Красные ворота медленно распахнулись, открывая взору двор с высоко висящими красными фонарями и развешанными повсюду алыми иероглифами, обозначающими «двойное счастье»[84].

Он вспомнил, что это, должно быть, та самая ночь, когда она вышла замуж за Жун Юаня. Тогда он еще не понимал ее важности, самолично отправив в объятия другого мужчины. Он считал, что такие смутные чувства, похожие на боль, мучили его только потому, что он еще не привык к такому положению дел.

Его чувства к Ингэ слишком сложно описать. Она была клинком, который он выковал своими руками, была его самым близким человеком. Никто другой не сравнится с ней. Он научил ее всему, шаг за шагом, согласно его желаниям. Ингэ становилась такой, какой он и хотел ее видеть.

Смотря на то, как она сбрасывает девичью наивность и невинность, день за днем превращаясь в хладнокровную убийцу, он порой тосковал по ее прежней робости и простоте. Но если бы ему из двух вариантов надо было выбрать что-то одно, он бы точно пожелал видеть ее лучшим клинком семьи Жун, своим самым прекрасным творением.

Он знал о ее чувствах, но не мог позволить себе влюбиться в нее. Жен и наложниц у него может быть много, но лучшим мечом семьи может быть только одна. Выковать этот клинок было так нелегко, что он не мог так просто взять и уничтожить его.

Он уже начал планировать: в следующий раз, если только в следующий раз она бросится к нему в объятия, он обязательно оттолкнет ее. Он никогда не думал о том, что воля его будет так слаба. И вот когда ее руки обвивали его шею, а сладкий и прохладный цветочный аромат полиантеса[85] лишал его всяческого сопротивления, он всегда думал: в следующий раз, в следующий раз уж точно…

И вот как раз в этот момент и появилась Цзиньцюэ. Она была вылитой Ингэ – с той же невинной улыбкой, что была у сестры в шестнадцать, до того как та стала убийцей. Больше всего их сходство проявлялось, когда она пристально на кого-то смотрела.

При первой встрече с Цзиньцюэ он испытал скорее облегчение от эмоций, которые уже долгое время сдерживал внутри себя, чем удивление. Некоторых людей любить можно, а некоторых нет. Он смотрел на нахмурившуюся Цзиньцюэ, стоявшую в зарослях гортензий, и сказал сам себе, что это та девушка, которую полюбить будет безопасно. Тогда он даже не задумывался о том, почему среди всех невинных представительниц прекрасного пола только Цзиньцюэ показалась ему достойной любви.

Ингэ же ничего из этого не понимала. Она думала, что он на самом деле влюблен в ее младшую сестру. Даже Жун Сюнь начал так думать. Так он и перенес все свои чувства на другого человека: все эмоции, связанные с Ингэ, отражались теперь на Цзиньцюэ. Потом он снова и снова твердил себе, что именно эта девушка с наивной улыбкой – та, кого он искренне хочет сберечь от всех бед.

Однако ее улыбка – та самая привычная для нее смесь искренности и притворства – вызывала в нем растущее беспокойство. Он всегда успевал точно уловить мгновенную тень печали, мелькавшую в ее глазах. Насколько же трудно полностью изгнать чувства к одной девушке из своего сердца?

Он всегда верил в то, что у него жестокое сердце. Та, кого он любит, кого собирается взять в жены, – это Цзиньцюэ, совершенно непохожая на Ингэ девушка. Ее улыбка была слишком фальшивой, характер слишком упрямым, сердце слишком безжалостным, а методы слишком порочными. Он вынуждал себя день за днем обращать внимание только на ее недостатки, ее недостаток доброты. Это постоянное самовнушение заставляло его все больше ненавидеть ее за то, что она владеет клинком.

Вплоть до того дня, когда он собственноручно отослал ее во дворец правителя, передав в руки другого мужчины. Раньше он так подавлял свои чувства, потому что ценил ее как оружие. Но времена изменились. После стольких событий, глубоко запутавшись в сложностях ситуации, он совершенно забыл, что лучшее оружие семьи Жун не было создано для того, чтобы его отдавали.

Он думал, что больше дорожит Цзиньцюэ, но уже позабыл, с чего все началось и почему он вообще обратил на нее внимание.

* * *

Прозрение настигло его за день до свадьбы с Цзиньцюэ.

В тот день он направился в павильон Хрустальных Вод, чтобы навестить Цзиньцюэ, и увидел, как на ее раскрытой ладони лежало несколько осколков белого фарфора. Услышав его шаги, она очень медленно подняла голову. Это лицо, что было точь-в-точь как у Ингэ, было белым как бумага, а глаза покраснели, будто от слез.

Подойдя поближе, он заметил, что ее пальцы, сжимавшие осколки, были исполосованы порезами. Жун Сюнь нахмурился и хотел уже что-то сказать, как на лице ее появилась слабая улыбка. Цзиньцюэ положила перед ним толстый осколок, похожий на донышко чашки.

– Это подарок от моей старшей сестры тебе на день рождения. – Сказав всего одну эту фразу, она спешно выбежала за двери.

Он замер и медленно опустил голову, устремив свой взор на дно чашки с едва заметными трещинами. Это был не слишком ровный круг, но в его середине можно было четко разглядеть иероглифы. Его имя и дата рождения.

Он не знал, почему его протянутые руки вдруг начали дрожать, но, коснувшись гравировки на донышке, он сдвинул осколок на несколько цуней. Это был его двадцать четвертый день рождения. В его памяти все еще остался тот день, когда Ингэ издалека, прямиком из царства Чжао, спешила назад, но, подойдя к дверям кабинета, увидела, как он обнимает ее младшую сестру. Тогда ей в ноги упал черный сверток… Каждую мелочь… Он помнит все детали так, будто это произошло вчера.

Все моменты, о которых он раньше не мог и не желал думать, всплывали в его сознании одно за другим. Как бы Жун Сюнь ни отрицал все, что было связано с ней, он всегда помнил все очень ясно. Именно эта боль и смятение заставляли его бежать от воспоминаний.

Но, окинув взглядом павильон Хрустальных Вод, место, где она когда-то жила, он увидел вот что: рядом со светильником из бамбука стоял стол, ножки которого были похожи на различных животных. Туда она клала свой меч; перед письменным столом – кресло из палисандра, где она читала; кровать у ширмы, на которой она могла отдохнуть и восстановить свои силы. Ее тень была повсюду.

Но теперь ее больше нет.

Он никогда серьезно не задумывался над вопросом: кто же она для него? В тот момент его внезапно охватил страх. Возможно, с тех пор как он нашел ее на улице, подобрал и растил до шестнадцати лет, она стала частью его самого, как две его руки. Когда она была рядом с ним, он не придавал этому особого значения, но осознание того, что ее больше нет, было подобно внезапно оторванной руке.

Он крепко сжал этот кусочек фарфора. Острые края рассекли кожу на ладони. Кровь окрасила белую глазурь, будто кто-то специально нанес на нее соцветия красной сливы. Словно лишившись разом всех сил, он оперся на спинку кресла из палисандра, на котором она часто сидела. Здесь больше не мелькнет ее силуэт, не послышится ее прохладный и в то же время красивый смех, он больше не почувствует на себе ее мягкий томный взгляд, нередко останавливавшийся на нем. Больше никогда.

А теперь в этом абсурдном сне она шаг за шагом ступала по этим ступеням с алыми цветочными узорами в сторону западного зала павильона Сияющего Спокойствия, скупясь даже на взгляд в его сторону. Он хотел что-то сказать, окликнуть ее по имени, даже броситься за ней, но словно невидимая сила держала его, сдавливая горло, не давая возможности двинуться с места или издать звук.

У изящных древних врат зала возникла фигура Жун Юаня в его повседневных серебристо-голубых одеждах. Он увидел, как она, подобрав подол юбки, стремительно побежала к нему. Алая шелковая вуаль соскользнула с руки Ингэ, и этот кусочек ткани поднял порыв ветра. Тусклые дворцовые фонари один за другим начали гаснуть. Они утопали в крепких объятиях друг друга под красными кисточками. Яркий алый цвет, знаменующий великий праздник, резанул ему глаза, и он плотно сомкнул веки. Вдруг до его ушей донесся тихий зов:

– Ваше величество, ваше величество?

Он очнулся ото сна. Снаружи зала все было залито тусклым лунным светом. Евнух зажег лампу, и одинокое пламя свечи отбросило его тень на полог кровати. Это было императорское ложе в павильоне Чистой Прохлады, на котором некогда лежал Жун Юань. Прислонившись к изголовью, Жун Сюнь ухватился за мелькнувшую в голове мысль: не сплетались ли их тела на этом ложе так же крепко, как и в его сне?

Уже хорошо знакомая ему боль и гнев проникли в душу – все эти события вот как пять лет изнуряли его. Но он сам стал всему этому причиной, запустив этот водоворот событий, и никакие тысячи сожалений не вернут все назад. Ее решимость он понимал слишком хорошо.

У него больше не осталось причин обманывать себя. Три месяца назад, когда он забрал с собой с алтаря обезумевшую Ингэ, девушка в маске сказала ему, что, очнись она, первым делом, наверное, последовала бы за Цзин-хоу в могилу. Подперев голову рукой, он еле слышно рассмеялся:

– Госпожа Юэ, ты и вправду уже ушла, да?

По шелковому одеялу начали расплываться влажные пятна.

В четвертую стражу из павильона Чистой Прохлады полились звуки циня. На следующее утро Пин-хоу перенес свои покои, начав жить в другой части дворца. А эти царские покои он закрыл на большой замок. Пока Жун Сюнь был жив, эти покои, служившие всем правителям царства Чжэн, больше никогда не открывались. Говорили, что Пин-хоу оставил их для одного покинувшего этот мир друга, чтобы, если ее душа вернется в одну из ночей, ей было где преклонить голову.