На следующий день поднялся южный ветер. Дул он по направлению из царства Чжао к царству Чжэн, точно предопределяя наш дальнейший маршрут. Если выбрать в качестве транспорта корабль, скорость наших передвижений увеличится в два раза. Мы с Му Янем сошлись во мнении: вместо того чтобы следовать изначальному плану по расследованию дела Ши Саньюэ, лучше незаметно как можно скорее последовать за ушедшей от нас рано поутру Ингэ. Кто знает, возможно, это поможет нам быстрее прийти к разгадке.

Однако маршрут Ингэ лежал против ветра по водному пути из царства Чжэн в царство Чжао. Вот уж точно: «Когда-нибудь придет время поднять парус и, рассекая волны, достичь желанного берега, только эта печаль – вечна, она не знает конца». Еще большую трудность создает тот факт, что в настоящий момент есть только один корабль, который направляется в царство Чжао. А это значит, что нашу слежку определенно обнаружат.

К счастью, Му Янь был достаточно ловок и искусен, так что мы не упустили ее из виду. Подняв глаза, я увидела: когда нас отделяла уже половина залива, Ингэ стояла, лениво прислонившись к мачте. На ее голове – легкая шляпа с накинутой в несколько слоев полупрозрачной вуалью бледно-лилового оттенка; она ниспадала до колен, скрывая ее грациозную осанку и невероятной красоты лицо. Из-под ткани лишь смутно можно было увидеть серебристо-пурпурный край платья и пряди черных волос длиной до щиколоток.

Я была несколько удивлена. Прошлой ночью при тусклом свете светильника я не заметила, что ее волосы настолько длинные. А сейчас в своем изящном наряде она выглядела так величаво, словно знатная барышня из строгой семьи отправилась в путешествие – вероятно, чтобы укрыться от врагов. Если бы мы не шли за ней следом всю дорогу, то я бы никогда не признала в ней ту убийцу в фиолетовых одеждах, что ночью до этого приставляла кинжал к моему горлу.

Перед тем как сесть на корабль, Му Янь оставил меня одну и велел подождать его, сославшись на какое-то срочное дело. К тому времени, как мы уже скоро должны были отплывать, он вернулся, держа в руках клетку для птиц. Клетка была сделана из черного дерева, на единственной стойке рельефной резьбой были изображены пышные цветы – по-настоящему искусная работа. В ней сидела черная птичка. На первый взгляд, она была похожа на ворону, но клюв у нее был багрового цвета. Нет, все-таки не ворона.

Поднявшись на палубу, чтобы не привлекать внимания Ингэ и не казаться подозрительными, мы выбрали безлюдный укромный уголок. Мне стало скучно, и я присела на корточки, чтобы изучить черную птицу, что находилась в клетке. Рассмотрев ее, я спросила Му Яня:

– Ты только что уходил, чтобы купить это? С какой целью ты совершил данную покупку?

Он посмотрел на меня, свесив голову, и безразлично сказал:

– Купил, чтобы тебя развлечь. Нравится?

У меня екнуло сердце. Сжав в рукаве нефритовую тигрицу, я вспомнила, как он в прошлый раз обменял ее на свой перстень. Я долго не решалась что-то ответить, но все же робко спросила:

– Ты хочешь обменять эту дрянную птицу на мою тигрицу?

Та самая дрянная птица в клетке широко раскрыла глаза и каркнула. Му Янь замер, встретился со мной взглядом и рассмеялся.

Я пристально посмотрела на него, сидя на корточках и не поворачивая головы.

– Эта глупая птица ничего не стоит.

Только слова вылетели из моего рта, перья на голове птицы встали дыбом, и она снова каркнула на меня. Я с презрением оттолкнула клетку, лишь крепче сжимая тигрицу, не понимая, что он задумал. На самом деле тигрицу я заполучила тоже не совсем честным путем, так что, даже если он силой захочет забрать ее назад, я ничего не смогу этому противопоставить. И у него были все основания забрать такую ценную вещь. Но я все же широко открыла глаза и сказала:

– Я точно не буду с тобой меняться. Мне совсем не нравится эта глупая птица.

Эта дурная птица взволнованно начала прыгать на дне клетки, захлопала крыльями и громко закаркала. Пассажиры на борту один за другим повернулись и теперь смотрели в нашу сторону. Му Янь поднял меня на ноги и не знал, смеяться ему или плакать.

– Только начал думать, что ты стала похожа на барышню, но не прошло и полдня, как детские капризы вернулись.

Я подумала, что это было не своенравное поведение ребенка, а просто настойчивость. Монахи называют это искушением и считают дурным качеством. Но мой соблазн так ничтожен: единственное существо, чьи чувства я ранила, – эта черная птица. Так что это не может считаться чем-то плохим.

* * *

Когда в конце концов мы расстанемся с Му Янем, чувства к этой нефритовой фигурке маленькой тигрицы так и останутся моими чувствами к нему. С точки зрения литературы можно назвать это явление проекцией своих чувств на чем-то другом. Возможно, никто в этой жизни не поймет моих эмоций и мыслей, но мне самой знать об этом уже достаточно.

Я смотрела на Му Яня. Я не знала, какие девушки ему нравятся. Я всегда хотела показать ему только лучшую версию себя, только свои лучшие качества. Но желания мои совершенно не совпадали с реальностью. Так что теперь он считает меня просто капризным ребенком. Хотя я уже мертва и сердце мое больше не бьется, мне все равно было грустно. Я не знала, как быть.

На горизонте сливались в синеве вода и небо. Он не отрывал от меня взгляда. Я грустно шмыгнула носом, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки. Уже хотела перевести разговор на другую тему, как совершенно внезапно он прижал меня к себе. Моя щека плотно прижалась к его груди. Он обнял меня так крепко, что даже повернуть голову стало технически сложным действием.

Мое сердце пропустило удар. Сначала я подумала, что он как-то узнал о моих чувствах. Не успела я подумать о чем-то еще, как его голос раздался сверху:

– Не вертись. – Затем прозвучал очень низкий смех. – А-Фу, человек, от которого ты скрываешься, тоже на этом корабле.

Уткнувшись в его грудь, я расстроенно подумала, что слишком много воображаю, и одновременно пыталась сообразить, кого же я в последнее время избегала. Не удержавшись, я спросила:

– О ком ты?

– Пин-хоу – Жун Сюнь, – не спеша ответил он.

Я поспешила зарыться лицом в его грудь еще глубже.

По деревянной палубе начали раздаваться плавные вибрации – такой эффект могла создать лишь слаженная поступь четырех и более человек. Шаги раздались позади и затихли. Спустя мгновение Му Янь отпустил меня: свита Жун Сюня уже поднялась в покои на корабле.

Я инстинктивно взглянула на палубу, где стояла Ингэ, опираясь на мачту. Мне казалось, что встреча старых знакомых высечет искры. Но она по-прежнему оставалась безучастной, почти не изменив позы.

Удивительно, что взор Му Яня тоже был устремлен на Ингэ, но лишь мельком. Потом он повернул голову и тихо сказал:

– Хватит смотреть. Жун Сюнь ушел в другую сторону и не встретился с госпожой Ингэ. – Помолчав, он добавил: – Перед посадкой услышал занятную дворцовую тайну. Хочешь послушать?

Я изъявила большой интерес.

* * *

На берегу реки дул прохладный ветерок. Му Янь начал рассказывать ту самую «занятную дворцовую тайну». Но она была не такой уж секретной и не такой уж интересной, но выигрывала за счет давности лет и запутанной истории, поэтому я все равно слушала его с большим удовольствием.

Эта история восходила к временам двух поколений назад – к отцу Цзин-хоу Жун Юаня, который также был дедушкой Пин-хоу Жун Сюня.

Согласно правилам Великой империи Чао, изначально наследником престола царства Чжэн был назначен старший сын, то есть отец Жун Сюня. Но поскольку старый правитель оказался настоящим долгожителем, через тридцать лет после назначения наследника он вовсе не собирался отходить в мир иной, что заставило отца Жун Сюня понервничать. Он долго все планировал и в конце концов выбрал ночь, когда луна скрылась за тучами и завывал ветер, чтобы поднять мятеж и штурмовать дворец с целью заставить правителя отречься от престола. В результате его, разумеется, казнили, а всю оставшуюся семью сослали в дикие земли на северо-запад. Этой участи не избежал и его сын Жун Сюнь – уже тогда известный в столице своим непревзойденным талантом во всех делах.

Старый правитель царства Чжэн всю свою жизнь был развратником и оставил после себя много потомства, но большинство из них было дочерьми. Сыновей было всего четверо, двое из них умерли в детстве, остались лишь старший и младший. К счастью, хоть старшего сына он и казнил, у него все еще оставался младший Жун Юань, который с виду обладал способностями в управлении государством побольше, чем его непутевый брат. На следующий год старик объявил всей столице о том, что его младший сын – Жун Юань – становится наследником престола и что после его смерти тот унаследует место правителя царства Чжэн.

В том году пятнадцатилетний Жун Юань, уже прославившийся как первый красавец царства Чжэн, стал также лучшим мечником страны. Бунт старшего сына слишком взволновал старого правителя. Эти события потрясли его, став причиной сердечной болезни, вызванной тревогами. Не прошло и двух лет, как правитель царства Чжэн все же скончался, и семнадцатилетний Жун Юань взошел на престол под титулом Цзин-хоу.

После восшествия на престол Цзин-хоу, восхищаясь разносторонними способностями Жун Сюня, в рамках политики поиска талантов вернул его вместе с семьей обратно в столицу – с одной стороны, чтобы держать их под контролем и не позволить превзойти себя, а с другой – чтобы использовать их способности. Жун Сюнь и в самом деле не обманул ожидания своего дяди, превосходно справляясь с обязанностями верховного судьи. Отношения дяди и племянника были весьма гармоничными и дружественными. За шесть лет до этого Жун Сюнь даже подарил дяде одну из своих прекрасных жен в качестве наложницы.

Народ говорит, что неизменно холодный Жун Юань с необыкновенной нежностью и заботой относился к врученной его племянником девушке. На празднике любования хризантемами[58] в инее та, беспечно подхватив строку стиха, произнесла: «Бескрайни дворцовые стены Жун, лунный свет плавно струится». После этого Жун Юань поменял название для ее покоев на «Дворец Струящейся Луны».

Согласно историческим записям царства Чжэн, госпожа Юэ, что жила там, провела в гареме не больше чем два года, прежде чем была возвышена до главной жены, и ей был пожалован титул госпожи Цзыюэ[59]. Она стала образцом материнства для всех девушек царства Чжэн. Казалось, все выглядело как захватывающая романтическая история во дворце, но, к сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается. Не прошло и полгода, как фаворитка правителя, госпожа Цзыюэ, скончалась из-за болезни.

После того как госпожа покинула мир живых, Цзин-хоу не смог справиться со своим горем. К концу года он стал совсем плох, заболел и отрекся от престола. Так как у него не было детей, свой титул он передал по наследству своему племяннику Жун Сюню. На следующий год Жун Юань скончался в месте, где отдыхал от мирской суеты. Ему было всего лишь двадцать семь лет.

В ту ночь, когда Цзин-хоу скончался от болезни, в загородной резиденции правителя, что находилась на горе Дуншань, вспыхнул сильный пожар. Огонь застилал все небо. Он не только полностью уничтожил дворец, но и погубил красные деревья вишни, что цвели на середине склона горы. Что еще загадочнее в этой ситуации, с тех пор вишни, посаженные на горе Дуншань, больше никогда не окрашивались в алый цвет.

* * *

Я вспомнила ту Ингэ, что видела прошлой ночью в ее сне, – ослепительно красивая, с пылающими щеками, говорившая Жун Сюню: «Я стану лучшей убийцей семьи Жун».

Вспомнила ее покачивающийся силуэт в вихре алых лепестков вишни и спросила Му Яня:

– Та девушка, которую Жун Сюнь подарил Жун Юаню и которую впоследствии провозгласили госпожой Цзыюэ, – это и есть Ингэ?

Он встряхнул веер и кивнул мне:

– Очевидно, да.

– Тогда что же случилось с госпожой Цзыюэ, если говорят, что она умерла? – Я была в полной растерянности.

Му Янь подумал немного и сказал:

– Согласно официальному объявлению, Цзин-хоу передал престол из-за своей болезни. Но еще ходят слухи о том, что он отрекся от престола, потому что Пин-хоу его вынудил, подняв мятеж. И причиной этому была одна девушка.

Он прикусил губу и слегка улыбнулся. Мне в самом деле нравились такие его маленькие проделки.

– Этой девушкой и была госпожа Цзыюэ. Это забавные слухи, не знаю, правдивы ли они, но говорят, что в тот день Пин-хоу приставил меч, что носил у себя на поясе, к шее Цзин-хоу. А потом он задал ему всего лишь один вопрос: «Я вручил ее тебе в целости и сохранности, почему же ты сломил ее?» Раньше все полагали, что речь идет о какой-то вещи, и только сейчас все узнали, что он это говорил про прекрасную девушку.

Я ахнула:

– Но в конце концов это же он отправил свою жену Цзин-хоу. Так кого во всем стоит винить? Я правда этого не понимаю. Если бы мне пришлось отдать возлюбленного, я бы ни за что не сделала этого.

Му Янь бросил на меня косой взгляд и сказал:

– О? Кого бы ты не смогла отдать?

«Я бы ни за что не отдала тебя» – эти восемь слов словно застряли в моем горле. Я пробормотала что-то, не в силах поднять голову под его пристальным взглядом, и наконец выдавила:

– Сяо-Хуана…

Он сложил веер и стукнул меня им по голове.

– Опять говоришь какие-то глупости.

Вдалеке тянулись вершины гор, окутанные облаками и туманом. Деревья в этой пелене напоминали нефритовые яшмы с цветами. Му Янь тихо сказал:

– Человеческое сердце есть стремления. Их бесконечное множество, но того, что ты можешь осуществить в реальности, ничтожно мало. Так что надо разделять самое желанное, то, что ты просто хочешь, и то незначительное, что ты хочешь в наименьшей степени.

– То есть ты имеешь в виду, что достаточно получить лишь самое желанное?

– Нет, – улыбнулся он. – Стоит заполучить и то, что безумно желаешь, и то, что хочешь, но уже чуть меньше. Кто знает, вдруг настанет день, когда менее желанное станет самым желанным, а самое желанное, наоборот, утратит свою важность. Вот, к примеру, как Пин-хоу подарил Ингэ. Возможно, тогда он еще думал, что она для него не так уж и важна.

Я посмотрела на него:

– Хочешь сказать, если бы ты был на месте Жун Сюня, ты бы не отдал кому-то так просто Ингэ, но она все равно не была бы для тебя самым важным?

Он обмахивался веером, не то улыбаясь, не то нет, и смотрел на меня.

– Кто сказал, что самая важная вещь может быть только одна?

Звучало это вроде понятно, но я все равно не распознала смысла его слов. Но после этого он больше ничего не сказал.

* * *

Я снова взглянула на мачту, но Ингэ уже и след простыл. Мы достигли середины реки, порывы ветра становились сильнее. Я нашла каюту, где не было ни души, достала маску из человеческой кожи, что носила при себе, и надела на лицо. Му Янь долго всматривался в меня и сказал:

– Это твоя настоящая внешность?

Я подумала, что, если бы у меня на лбу не было этого уродливого шрама, мое настоящее лицо выглядело бы намного красивее этого. Но не было смысла долго останавливаться на этой мысли – лучше вовсе забыть былое великолепие, чтобы не терзать себя. Так что я просто покачала головой из стороны в сторону:

– Нет. Я уродлива. Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня такой.

На самом деле я лишь не хотела, чтобы такой меня увидел он.

Поднявшись на второй этаж, я увидела Жун Сюня в фиолетовых одеждах, прислонившегося к резным перилам и наливающего себе вино. Это действительно был правитель царства Чжэн. На самом деле сложно понять факт того, что он как-то вдруг появился сейчас на борту гражданского судна на границе между царствами Чжао и Чжэн. Поистине удивительные вещи. Цзиньцюэ, Ингэ, Жун Сюнь – эти люди друг за другом появлялись перед нашими глазами, словно подготовленная пьеса, словно нераспустившийся осенний цветок. Что-то вот-вот явно должно было произойти. Я следила за всем как завороженная, но не могла все логически сложить в одну картинку.

Черты лица Жун Сюня оставались столь же благородными и строгими, как во сне Ингэ. Движения его длинных пальцев, поднимавших чашу из лунцюаньского фарфора[60], были изящны, словно строфы поэзии.

Я еще не нашла место, чтобы присесть, как вдруг услышала этажом ниже звуки драки. Я подняла глаза и увидела, как за бортом вздымались мутные волны высотой в чжан, а пассажиры в панике разбегались. Из воды выпрыгнули замаскированные убийцы в черном. Их клинки устремились к высокой фигуре девушки в фиолетовом на палубе.

Я уже видела, как Ингэ убивает людей, причем неоднократно, но я впервые вижу, чтобы она делала это, пользуясь длинным клинком. Узкая тень ее оружия взметалась и опускалась, стойка почти не менялась, но каждый удар был смертелен – это были те самые приемы, что использовал Жун Юань под цветущей вишней.

Синий нефрит на рукояти меча мерцал зеленым огнем в брызгах волн, что были похожи на распустившиеся белые цветы, контрастируя с алой кровью на шеях убитых людей, – поистине зловещая красота. Ингэ в своем фиолетовом одеянии спокойно стояла на носу судна, словно легкая вуаль, развевающаяся по ветру у борта. Кончик длинного клинка в ее руках опирался о палубу. Она убила шестерых, но на острие меча остался лишь незначительный след крови ее врагов. Сразу было видно: это хороший клинок.

Повсюду были лужи крови, но одежда ее оставалась идеально чиста, на ней не было и следа от прошедшего сражения. Вот так аккуратно и ловко она расправлялась с людьми. Поразительная техника.

К этому моменту обе стороны сделали паузу и заняли выжидательную позицию, заставляя трястись от страха бедных пассажиров судна, что находились этажом ниже. Ветер принес несколько прохладных капель дождя, мир вокруг затих. В этой необъятной тишине внезапно раздалась холодная усмешка Ингэ:

– Мой муж учил меня, что убийство людей – это настоящее искусство, требующее изящества. На этот раз ваш господин послал такую толпу, чтобы убить слабую нежную девушку. При всем уважении, тут уже и речи не идет о красоте убийства.

В этот миг прозвучал звонкий хлопок. Я подняла голову и увидела, как Жун Сюнь по-прежнему стоял все в той же позе, словно держа что-то, но в руках у него ничего не оказалось. На полу валялись осколки от светло-синей чаши. Его взгляд был прикован к Ингэ, стоявшей с мечом напротив нескольких убийц в черном. На его холодном лице застыло выражение полнейшего потрясения.

Ингэ уже взмыла в воздух, тень клинка стремительно рассекала брызги воды. Ее образ был изящен, словно фиолетовая бабочка, выпорхнувшая из кокона в горах по весне. Я приблизилась к Му Яню и с тревогой сказала:

– Она ранена.

Это беспокойство было недолгим: все разрешилось, когда Жун Сюнь и несколько его стражей в ничем не примечательной одежде спрыгнули вниз, чтобы присоединиться к битве. Я внимательно смотрела на Ингэ: пусть даже она собственными глазами наблюдала за тем, как Жун Сюнь присоединился к этой схватке, лезвие ее клинка ни на мгновение не дрогнуло и не замедлилось. Она была настоящим профессионалом своего дела.

Когда последний человек в черном был повержен и от клинка разлетались во все стороны брызги воды, Жун Сюнь внезапно повернул меч к ее шляпе. Казалось, промахнуться было невозможно, но она проворно увернулась, встав на край судна. Лица под вуалью разглядеть было невозможно, но я отчетливо представила, как она в этот миг смотрела на мужчину перед собой, совершенно не моргая. Дул сильный ветер, развевая ее вуаль. Она была похожа на пурпурную дымку на горизонте во время заката.

Ингэ приставила свой длинный клинок к его горлу. Жун Сюнь сделал один шаг вперед – лезвие скользнуло по его шее, оставив темно-красную полоску крови. Сквозь дымку тумана он чуть наморщил брови и, тяжело вздохнув, окликнул ее:

– Это ты, госпожа Юэ?

Она внезапно отдернула свой меч, ничего ему не ответила и, развернувшись, прыгнула за борт в мутную воду. Он протянул руку, чтобы попытаться успеть схватить ее, но смог ухватить лишь кусочек ее вуали. Раздался еще один всплеск, и стражи, что окружали их, быстро среагировали:

– Спасайте господина! Он не умеет плавать!

Я стояла неподвижно уже долгое время, только и могла, что выразить свои мысли в трех словах:

– Это было потрясающе… – А затем все же спохватилась. – Мы только что упустили Ингэ?

Му Янь же присел, выпрямив спину, и, добавляя горячую воду в чайник, с серьезным видом сказал:

– Хотя госпожа Ингэ – первоклассная убийца, но, по идее, моих навыков должно хватить, чтобы позволить выследить ее. Это не будет проблемой. Вот только с тобой наша эффективность снижается…

Я поставила чашку на стол и развернулась, чтобы спуститься вниз.

– Зеленые холмы не изменятся, глубокие реки будут течь вечно. Распрощавшись сегодня, мы больше с тобой не встретимся.

Он меня остановил и вернул обратно.

– Я не собирался следовать за ней по пятам. Такие убийцы легко ускользают, если почувствуют и заметят, что за ними следят. Чтобы все наши усилия не пошли прахом, я и купил эту ворону. Возможно, ты когда-нибудь слышала о слежке с помощью порошка, изготовленного из цветов хлопчатника, который может выследить птица? Его наносят на цель, и, пусть даже она окажется на краю света, ворона сможет ее найти.

– Никогда не слышала о такой технике, – ответила я, покачав головой.

– Конечно ты не слышала, – кивнул он мне. – Это тайная техника слежки, которая передается в нашей семье из поколения в поколение.

Я молча уставилась на него.

* * *

Судно уже прибывало в место назначения, а мы так больше и не увидели Ингэ, Жун Сюня и его стражу.

Местом, в которое мы прибыли, был город на границе царства Чжао – город Суйюань. Мы уже успели разместиться и теперь дожидались прибытия Ингэ. По словам Му Яня, если бы она оказалась в городе, ворон непременно как-нибудь отреагировал бы на это. Но когда поблизости оказалась самка, самец в клетке тоже проявил реакцию, да еще какую! Так что у нас не было никакого представления о ситуации.

Я подумала, что, раз уже этому ворону предстоит еще долго находиться рядом с нами, надо дать ему имя. Я долго думала и спросила Му Яня:

– Что думаешь насчет того, чтобы дать ему кличку Сяо-Хэй?[61]

– Ну рискни.

И тут я вспомнила, что в прошлом тоже дала ему имя. Я звала его Сяо-Лань…

Не успели мы как следует обосноваться в городе, как уже получили голубиную почту от Цзюнь Вэя. Му Янь был глубоко шокирован тем, что я могу получать так письма, при этом находясь в бегах. Но механизм работы такого доставления писем был схож с работой его черного ворона, так что это изумление быстро улетучилось.

Развернув письмо, я увидела размашистый небрежный почерк, из-за которого с трудом могла понять начало: «Моя дорогая сестра А-Фу, с момента нашей разлуки прошло несколько дней, и брат твой больше не в силах сдержать тоски по тебе. Скучаешь ли ты по мне? По ночам я часто вспоминаю во снах наше детство, когда я добирался до столицы, чтобы навестить тебя. В левой руке держал желтую гончую, а в правой – ястреба-тетеревятника[62]. Мы смотрели друг на друга и не находили слов, только лишь проливали реки слез. Печально ли было это? Ох как печально! На днях, во время полуденного отдыха, брат сходил с ума от тоски по своей сестренке. Тоска эта исчезает из-под слегка нахмуренных бровей и тут же устремляется в сердце, выражая мою бесконечную и томительную печаль[63]. Горы и реки даже не смогут вынести вес таких страданий. Так что по неосторожности я потерял бдительность, и мои деньги на дорожные расходы были похищены злодеями… Я очень много думал и размышлял о сложившейся ситуации. Так как причиной всего происходящего была ты, все должно и закончиться на тебе…»

Му Янь спросил меня:

– Что он написал?

Я обобщила все написанное и ответила:

– Он решил вздремнуть после обеда, и в этот момент из-за его неосторожности воры украли все его деньги на дорогу и прочие расходы. После этого Сяо-Хуан не согласился давать уличные представления, так что Цзюнь Вэй заложил его в местный зверинец. Теперь просит, чтобы я отправила с голубем немного денег.

Му Янь уже было потянулся за деньгами, но я вовремя остановила его:

– Не стоит.

Я вытащила бумагу и кисть, чтобы написать Цзюнь Вэю ответное письмо: «Если за десять дней ты не выкупишь Сяо-Хуана, сестрица продаст тебя в публичный дом. Так что, будь добр, разберись как-нибудь с этим сам». Просушив письмо, я свернула его, вложила в бамбуковую трубочку и отпустила голубя. Это дело было улажено.

В Суйюане мы обосновались на пять дней. К вечеру пятого дня черная птица в клетке пришла в неистовое возбуждение. Быть может, поблизости опять появилась самочка, а может, это Ингэ добралась до города. Я уже не могла различить эти две реакции.

Му Янь бегло окинул взглядом вечерние сумерки, раскрыл клетку, и ворон тут же расправил крылья и вылетел наружу, а мы поспешили за ним. В душе я как-то непонятно из-за чего беспокоилась и, не выдержав, спросила:

– Как думаешь, он так возбужден не из-за тяги к какой-то очередной самочке?

– Да быть того не может. – Он даже не обернулся.

Я уже запыхалась, но все равно пыталась не отставать.

– А вдруг все же да?

– Тогда зарежем его и сделаем тебе рагу.

Ворон в воздухе с дрожью в голосе каркнул.

Спустя половину стражи мы заметили Ингэ на берегу реки у защитного рва. Она лежала без сознания в воде в зарослях травы, вся промокшая до костей. Неизвестно, что произошло с ней за эти пять дней.

Я вдруг вспомнила о ране на ее плече. Ослабив прилипшую повязку, я увидела, что место ранения выглядело просто ужасно – грязная речная вода вымочила его добела.

* * *

Эту ночь мы провели в лечебнице в северной части города.

Пожилой лекарь осмотрел больную, вытащил лучшие лекарства из своих запасов и сварил из них целебный отвар с женьшенем, продлевающим жизнь. Ложка за ложкой он понемногу вливал отвар в рот Ингэ. Но после того, как в ее организме оказалось уже больше половины лекарства, она так и не очнулась. У нее по-прежнему держалась высокая температура, и она бормотала неразборчивый бред, словно провалилась в очередной кошмар.

Лекарь сказал нам, что, если эта девушка к рассвету так и не очнется, нам следует выйти через черный вход и повернуть направо. По соседству как раз есть лавка, в которой можно приобрести все для похорон. Они не только продают гробы, но и предоставляют все похоронные услуги.

Такая человечная клиентоориентированность, безусловно, грела душу, но Ингэ никак не могла умереть в этом месте. Если она отойдет в мир иной, нам придется покупать гроб, найти место на кладбище, потом нанимать людей, которые сделают все по всем правилам, раскопают могилу, опустят туда гроб и закопают, засыпав землей… И за все надо будет отдать кучу денег, так что куда ни глянь от этого одни беды. Единственным возможным выходом из ситуации, который я видела, было взяться за старое и воспользоваться Мостом Сновидений, чтобы снова войти в кошмар Ингэ, выведя ее назад до рассвета.

В глубине души мне казалось, что если ты любишь человека, то должен им безумно дорожить. Так что, руководствуясь этим правилом, я не могла подвергнуть Му Яня опасности. Но я вновь повела его в опасный сон. Это пугало меня: я понимала, что подсознательно желала его смерти, просто не думала, что рассудок так быстро уступит подсознанию.

Иными словами, человеческий разум и вовсе не способен противостоять подсознанию. Те же, кто одолел его, ушли в монахи императорского дворца.

Под звуки деревянного барабанчика мы переступили Мост Сновидений и стали наблюдать за происходящим издалека. В отличие от прошлого раза, когда все распадалось на части, этот сон был связным и подробным.

Так как нам следовало найти суть проблемы и развязать узел на сердце Ингэ, чтобы успешно вывести ее отсюда, мы были вынуждены потратить время на просмотр всей истории целиком. На сердце у меня было множество сомнений. Многие загадки разрешились одна за одной, но мы все никак не могли понять, что именно держало Ингэ в западне: каждая веха этой истории могла стать причиной этого кошмара. Такая незавидная судьба наемной убийцы говорит нам о том, что такой профессии нельзя посвятить всю свою жизнь.

Эта история начинается с седьмого года правления Цзин-хоу.

* * *

Наступил седьмой год правления Цзин-хоу. Лепестки цветов украшали изумрудную зелень, весна была в самом разгаре.

Двадцатилетняя Ингэ уже стала лучшей убийцей в поместье верховного судьи. Начиная с того, как в шестнадцать лет она убила первого в своей жизни человека, прошло четыре года. Длинные и короткие клинки в ее руках успели совершить бесчисленное количество злодеяний.

Лучшие годы, самый их расцвет она провела по локоть в крови. Жестокость преобразила ее выразительные черты лица, делая их день ото дня ярче и привлекательнее, а ежедневное соприкосновение с оружием истончило остатки мягкости в ее сердце, из-за того, что она каждый миг сталкивалась с ситуациями, в которых была на грани жизни и смерти. Улыбка ее излучала ледяную остроту клинка, и в каждой ухмылке был холод, подобный лезвию.

Все слуги в поместье Жун боялись Ингэ. Обычно они просто сторонились ее и не осмеливались разговаривать рядом. Дошло до того, что частенько она оказывалась в полном одиночестве на сто шагов вокруг, вынужденная обходиться собственными силами. Впрочем, были и некоторые преимущества: по крайней мере, никто не смел мешать ей читать романы.

Ярким контрастом выступала Цзиньцюэ, которую после смерти бабушки приняли в дом Жун. При полном внешнем сходстве с сестрой она обладала даром очаровывать всех с первого взгляда и мгновенно располагать к себе. В отличие от Ингэ, ей неведомы были проблемы с непопулярностью.

Обобщая все факторы, причин этому было несколько: во-первых, Цзиньцюэ любила улыбаться, встречая улыбкой собеседника еще до того, как он что-нибудь скажет, подобно подсолнуху, буйно цветущему и в дождь, и в солнце, – прекрасному и чистому; во-вторых, она охотно приходила всем на помощь: часто помогала садовникам ухаживать за цветами, кухаркам – варить супы, занималась стиркой, совершенно бесплатно учила служанок самым новым и модным техникам вышивки.

Цзиньцюэ была легкой в общении. Она обладала всеми хорошими и не очень качествами, которые должна иметь девушка в свои семнадцать лет. Сравнивая Ингэ с ее сестрой, можно сказать, что фактически она была не так многогранна и у нее не было столько талантов. Единственное, что она умела прекрасно, – это убивать людей. Но и это не то чтобы можно было назвать каким-то особым умением и талантом. Если бы она росла и воспитывалась как обычная девушка, подобно ее младшей сестре, то с содержанием от такой старшей сестры и готовка, и вышивка были бы и ей по силам.

Но она не обращала на это внимания. Девять лет назад Жун Сюнь подобрал и привез ее сюда. Он был ее спасителем. Какой бы он ни хотел ее видеть, она стремилась стать именно такой и приложила все свои силы для этого. К примеру, ее тошнило от вида крови, но она стала первоклассной убийцей. Она боялась грома, но могла с полным хладнокровием на лице убивать цель под раскаты грома и сверкание молний.

* * *

Семнадцатое апреля – двадцать четвертый день рождения Жун Сюня.

Дождь в конце весны лил без конца. Ингэ пострадала во время своего очередного задания в царстве Чжао. На руке от локтя до запястья осталась страшная рана от удара острым мечом. Ей надо было замедлиться, отдохнуть и поправить свое здоровье. Но, постоянно держа в памяти день рождения Жун Сюня, она семь дней спала и ела под открытым небом, безостановочно мчалась без отдыха и, наконец, шестнадцатого апреля вернулась в город Сыфан.

В царстве Чжао в изобилии производили изделия из белого фарфора. Она хотела своими руками сделать что-нибудь и привезти в царство Чжэн в качестве подарка на день рождения Жун Сюню. Но, к сожалению, хоть клинок Ингэ держала уверенно, в ремесленничестве она не превосходила по навыкам и трехлетнего ребенка. Девушка несколько дней брала уроки у мастера керамики, но ей с трудом удалось сделать даже чашку причудливой формы. Для распития вина она была слишком большой, но для того, чтобы пить чай, оказалась слишком маленькой. Было непонятно, для чего же ее все-таки можно использовать.

Но белая глазурь на чашке была просто превосходна – прозрачная и глянцевая, с первого взгляда было заметно, что она явно дорогая. Ингэ завернула ее в несколько слоев шелковой ткани и провела вместе с ней в пути в Сыфан семь дней. Едва она переступила порог, как уже рвалась в комнату Жун Сюня показать свой подарок.

Все говорили, что Ингэ – холодная и бесчувственная ледышка. Но когда столь серьезные люди время от времени показывают такую свою ребяческую сторону, это в самом деле очень мило.

Дождь лил как из ведра. Деревья фирмианы[64], что стояли во дворе, заслоняли собой небо и солнце. Весенняя гроза гремела за густой листвой, а цветы дрожали от капель дождя. Маленький слуга у главных ворот подал ей зонт. Она сняла с себя дождевой плащ, прижала завернутую в шелк и еще в несколько слоев промасленной бумаги чашку. Уголки рта приподнялись в улыбке, и, раскрыв зонт, она шагнула в дождь.

Отказавшись от доклада служанки о ее прибытии, она не могла перестать думать о том, как сильно хотела сделать ему сюрприз, представляла, как он отреагирует: как нахмурит брови, как расслабит их потом в полуулыбке. Она продумала все вплоть до того, что даже представила его первые слова: «Как ты так быстро вернулась? Все прошло успешно?»

На обратном пути к дому она постоянно подгоняла лошадь. Девушка неслась так быстро, что целиком забрызгала свой плащ грязью. Ингэ сняла его и отдала вместе с зонтом девочке-служанке, что стояла за дверьми. В руках ее осталась только чашка. Девушка аккуратно проскользнула в приоткрытую дверь. На небе сверкнула очередная молния, словно серебряное копье божественного воина, разрезавшего необъятный сумрак.

Кроме Жун Сюня, в кабинете, куда не могли войти посторонние люди, сидела в сторонке, подперев щеку, ее младшая сестра Цзиньцюэ.

Во внутренних покоях царила полная тишина, так что даже можно было услышать эхо от касания кисти по бумаге лучшего сорта. Жун Сюнь с головой погрузился в процесс и долго что-то писал. Затем он поднял взгляд на Цзиньцюэ, и в глазах его мелькнула легкая улыбка.

– Вот эти два иероглифа – Цзиньцюэ, твое имя.

Первоначально сидевшая в стороне, Цзиньцюэ вдруг встала от любопытства рядом со столом и внимательно рассмотрела написанные на бумаге иероглифы.

– А иероглифы в этой строке что…

Конец фразы утонул во внезапно раздавшемся повсюду раскате грома, превратившись в испуганный крик. Она крепко зажала уши и присела на корточки.

Жун Сюнь, растиравший в это время чернильный камень, замер, затем протянул руку, помогая ей подняться.

– Ты уже такая большая и все еще боишься грома?

Не успел он договорить все, что хотел, как следом раздался еще один раскат грома. Только что поднятая на ноги Цзиньцюэ снова зажала уши, сделала шаг назад и запнулась о стол. Он спешно обхватил ее за талию, спасая от удара об угол, и нахмурился:

– Вот же неосторожная.

Он долго не отпускал ее. Она обеими руками по-прежнему плотно закрывала свои уши.

Некоторые вещи чем сильнее пытаешься удержать, тем быстрее они ускользают – совсем как любовь Ингэ и как фарфоровая чашка в ее руках. За дверью раздался глухой звук. Цзиньцюэ широко раскрыла глаза, взгляд ее устремился на полоску фиолетовой юбки у порога.

Медный светильник с единственной свечой озарял сумрак комнаты тусклым светом. В полумраке раздался спокойный голос Жун Сюня:

– Кто там?

Краешек фиолетовой юбки сдвинулся с места. Шорок шелка напомнил танец листьев фирмианы в саду в ясную погоду. Ингэ в своем фиолетовом одеянии стояла у входа в покои. Волосы на висках, долго пробывшие под плащом, растрепались и намокли, прилипли к щекам и лбу. На лице ее отражался холод, словно ледяной апрельский дождь.

Снова прозвучал раскат грома, как будто кто-то ударил молотом с небес. Цзиньцюэ, стоя в объятиях Жун Сюня, сильно вздрогнула, оттолкнула его, сама чуть не упав. Он схватил ее за руку. Тусклый свет озарил серебристо-фиолетовый рукав с вышитыми на нем орхидеями.

Помогая Цзиньцюэ твердо стоять на полу, он повернул голову и обратил свой взгляд на стоявшую в дверях Ингэ, словно только заметив ее присутствие.

– Как ты так быстро вернулась? Все прошло успешно?

Она предвидела все его слова, не ошибившись ни в одном.

Ингэ смотрела на него, и на равнодушном лице появилась выдавленная улыбка. Эта улыбка постепенно зародилась в уголках ее глаз, словно на засохшем дереве распускались красные цветы. Внезапно проявившееся на ее лице очарование и соблазнение заставило бы опытных куртизанок покончить с собой от зависти.

Эта бесконечно очаровательная улыбка скрылась под длинными и пышными, как крылья бабочки, ресницами, так и не достигнув глаз.

– Быстро разобралась с этим делом, вот и вернулась пораньше.

В комнате стояла тишина. Жун Сюнь поднял голову и окинул ее взглядом. Снова взяв в руки кисть, он сказал:

– Тогда скорее иди отдыхать. – Взгляд его упал на черный сверток на полу у ее ног. – А это что?

Она развернулась с намерением уйти, но, услышав его слова, подняла упавший сверток и после паузы ответила:

– Да так, ничего. Неважно.

* * *

Задание в царстве Чжао было выполнено безупречно. За это Жун Сюнь подарил в награду Ингэ павильон Цинчи – обитель Хрустальных Вод. На самом деле это была очень щедрая награда. Вы ведь знаете, что испокон веков все вещи в мире призрачны и непостоянны. И только лишь жилье безостановочно растет в цене.

Этот павильон в резиденции семьи Жун уступал лишь обители Светлых Отражений, в которой жил сам Жун Сюнь. Иначе говоря, два этих места были весьма большие по своим размерам, но для соблюдения архитектурной симметрии и эстетического восприятия их расположили по двум разным сторонам: на востоке и западе, чтобы жильцам во всем сопутствовали удача и успех. Так что их никак не получилось построить рядом друг с другом. Ингэ переехала из павильона Собранных Мелодий, примыкавшего к покоям Жун Сюня, в павильон Хрустальных Вод, что находился слишком далеко.

Она прожила в павильоне Собранных Мелодий шесть лет – с четырнадцати до двадцати. И в итоге съехала оттуда, уступив место своей младшей сестре Цзиньцюэ. Теперь там будет жить она.

Мгновенно по усадьбе Жун поползли разного рода слухи. Кто-то утверждал, что Ингэ окончательно потеряла расположение господина, но другие возражали: будь это так, Жун Сюнь не пожаловал бы ей такой прекрасный дом. Позже возникла версия, что павильон этот был компенсацией после их расставания.

Были также слухи о том, что Жун Сюнь влюбился в Цзиньцюэ. С другой стороны, кто-то говорил, что мужчина может специально бросить девушку ради другой только по двум причинам: его новая пассия была при деньгах или очень красивая.

Но с учетом того, что Ингэ и Цзиньцюэ были на одно лицо и выглядели одинаково, выбор Жун Сюня отказаться от Ингэ в пользу Цзиньцюэ казался бессмысленным самоистязанием.

Затем пришли к выводу, что чувства сами по себе и есть страдания, а чувства мужчин – это вообще словно другая вселенная, совершенно недосягаемая для нас. Если ты не парень, ты никогда их не поймешь. Но если следовать этой логике, гармония между мужчиной и женщиной и рядом не стояла с гармонией между двумя парнями, ибо лишь они вдвоем могут легко понять друг друга и им проще обрести взаимопонимание. Развившись до этой неловкой и пугающей точки, слухи прекратились.

Пока в резиденции Жун кипели страсти из-за сплетен, что обсуждались за спинами самих жильцов, из трех человек, замешанных в этом, двое оставались совершенно беспристрастны. Жун Сюнь занимал высокую позицию при дворе, так что уже давно привык сохранять спокойствие в таких ситуациях. Спокойствие Ингэ, напротив, было немного непонятно. Кажется, я никогда не видела ее растерянной или униженной – даже в ту ночь, когда она проникла в мою комнату. Проливая слезы во сне, она не плакала навзрыд, как это сделал бы обычный человек. Единственной, кто не мог сохранять рассудок в спокойствии, была Цзиньцюэ.

В день, когда Ингэ съезжала из павильона Собранных Мелодий, Цзиньцюэ перехватила ее у садика с декоративными каменными горками по пути в обитель Хрустальных Вод. Ее лицо было изможденным, а в вечно улыбающихся глазах совсем не было энергии, но она твердо посмотрела на сестру:

– Почему ты меня не ругаешь? Почему не обращаешь на меня внимания? Сестра, ты… ты что же, ненавидишь…

Не успела она договорить, как слезы уже покатились из уголков ее глаз, капая на одежду, так как она не успевала их смахивать. Над их головами цвела дикая яблоня, осыпаясь беспорядочными огненными лепестками. Цзиньцюэ внезапно бросилась к Ингэ, крепко прижала ее к горке и обвила шею руками – совсем как в детстве, – и слезы капнули на ее щеки.

Ингэ, находясь в крепких объятиях своей сестры, в конце концов опустила голову и посмотрела на нее. В темных зрачках отразился образ сестры, неотличимый от свисающих веток яблони. Цзиньцюэ, задыхаясь от слез, прошептала ей на ухо:

– Сестра, давай уедем отсюда. Жун Сюнь не подходит на роль твоего возлюбленного.

Прислонившись к искусственной горке в своем фиолетовом парчовом платье с вышитыми бабочками и цветами – этим символом спокойной весенней гармонии, – Ингэ выглядела абсолютно безучастной. Цзиньцюэ крепко прижалась к ней и уже беззвучно плакала. Старшая сестра оперлась головой на углубление в скале, слегка приподняла подбородок, глядя на высокое небо, и тихо рассмеялась:

– Знаешь ли ты, что ждет убийцу, покинувшего своего хозяина, который воспитал его и научил всему? За пять лет я нажила слишком много врагов, убивая ради семьи Жун.

Ее младшая сестра, что крепко прижималась к ней всем телом, вдруг подняла голову:

– Это все отговорки. Ты не хочешь уходить, потому что влюблена в Жун Сюня? Да?

В глазах ее проступил холод. Цзиньцюэ обняла ее, зубы стучали.

– Я докажу тебе, что он не твоя судьба.

Ингэ опустила руку, которую собиралась положить ей на плечо. Все так же слегка запрокинув голову, с отражением огненных цветущих вишен в глазах, она произнесла без эмоций:

– Цзиньцюэ, все эти годы, что меня не было рядом, тебе было одиноко?

* * *

Доказательства, о которых говорила Цзиньцюэ, проявились очень скоро. Так же быстро, как и движения клинка в руках ее старшей сестры. Если бы она была столь эффективна и в других делах, давно бы уже стала образцом самостоятельной девушки.

Впрочем, подосланные наемные убийцы в ночь на шестнадцатое число пятого месяца тоже были ее рук делом и некой предпосылкой для ее слов. Но если думать таким образом, будет казаться, что я вижу сердца людей слишком зловещими и коварными. Быть может, все это было лишь волей Небес, а Цзиньцюэ не более чем только воспользовалась ею.

Эта так называемая воля Небес или же просто судьба позволила цветущей лишь мгновение магнолии распуститься той ночью в саду поместья Жун Сюня. Она же вынудила его внезапно пойти прогуляться туда вместе с Цзиньцюэ, чтобы полюбоваться луной. Эта же судьба привела Ингэ, которую мучила бессонница глубокой ночью, к пруду в этом самом саду, чтобы вымыть и наточить свой короткий клинок. Небеса заставили наемного убийцу внезапно появиться в поле зрения этих троих, неожиданно пересекшихся взглядами.

Стоит упомянуть о том, что Жун Сюнь занимал должность главного судьи и назначал наказания всем преступникам царства Чжэн. Так что все в его поместье уже давно привыкли к внезапным визитам наемных убийц, и тут не было ничего удивительного, из-за чего стоило поднимать шум. Вот только в этот раз целью убийцы на первый взгляд был не Жун Сюнь. В лунном свете клинок извивался, словно змея, направляясь прямо к Ингэ, которая стояла на коленях у пруда.

Удар был настолько стремительным, что простой человек не успел бы хоть как-то отреагировать. Если бы Ингэ не была убийцей с многолетним опытом, не исключено, что она бы погибла на месте. К счастью, ежедневно изучая, как убивать и как выживать у самого лезвия твоего врага, она, опираясь на свои приобретенные инстинкты, прижалась к земле, едва избежав смерти.

Для убийцы самый важный момент в деле – первый удар. Если ты упустил это преимущество, забрать жизнь цели становится практически нереально. Когда Ингэ подняла клинок для защиты, тень уже другого меча устремилась в спину Жун Сюня.

До меня только начало доходить, что эти наемники работали в паре: первый из них должен был отвлекать Ингэ, а для второго предназначалось дело посерьезнее. Но они, наверное, еще даже не догадывались, что способности Жун Сюня на голову превосходили навыки Ингэ.

Убийца в черном не смог поверить в происходящее и с недоверием смотрел на пронзивший его грудь клинок. Кажется, он абсолютно не понимал, как главный судья, только что стоявший спиной к нему и беззаботно обнимавший девушку в красном, мгновенно лишил его жизни. Но в глазах наемника мелькнули последние капли жестокости: сделав выпад, он изо всех сил бросил свой меч в Ингэ, сражавшуюся с другим убийцей.

– Сестра! – Крик пронзил сад.

Цзиньцюэ бросилась под летящий клинок. Лезвие прошло сквозь нижнюю часть ее живота с глухим звуком. В это же время короткий кинжал Ингэ безжалостно распорол горло убийцы, а его длинный меч пронзил ее лопатку, застряв у рукояти. Кровь рекой стекала на ее одежду, окрасив в красный все от груди до подола. К счастью, на ее фиолетовой юбке тяжело было разглядеть хоть что-то. Она подняла взгляд в сторону, откуда ранее раздался крик, и увидела, как Жун Сюнь дрожащими руками держит истекающую кровью Цзиньцюэ.

Она никогда не видела его таким: потерявшим контроль над собой. По правде, рана на животе выглядела ужасающе серьезно, но на деле была не такой опасной. В восемнадцать лет Ингэ тоже получила такое ранение и поправилась, пролежав в кровати полмесяца, хоть и мучилась от боли.

Цзиньцюэ лежала на руках Жун Сюня, словно маленький котенок, и стонала от боли:

– Больно… Мне больно…

Жун Сюнь прижался щекой к ее лбу и хриплым голосом сказал:

– Не бойся, я здесь. Сейчас найдем лекаря. Потерпи еще немного.

Он с особой осторожностью поднялся, держа ее на руках. Она же тихонько плакала:

– Сестра… Сестра…

Нахмурив брови, Жун Сюнь наконец-то обернулся и взглянул на Ингэ. Лицо ее было невероятно бледным, но она из последних сил попыталась улыбнуться, подойдя к ним ближе:

– Я здесь. – Потом немного подумав, добавила: – Я в порядке.

Цзиньцюэ, наконец успокоившись, потеряла сознание. Жун Сюнь вздрогнул, а в глазах его появилась паника, будто он потерял самое дорогое, что есть у него на свете.

Ингэ замерла, холодно глядя на него:

– Ее рана не такая тяжелая. Она просто падает в обморок при виде крови.

Но он не услышал ее слов, не взглянул больше, а лишь развернулся и в спешке ушел, неся на руках Цзиньцюэ.

Ингэ смотрела ему вслед. Последние силы оставили ее, и она рухнула на землю у пруда там же, где и стояла. Подол платья погрузился в воду, словно фиолетовый лист лотоса. Клинок, вонзившийся в ее лопатку, под давлением земли выскользнул наружу, вновь резанув по кости. Наконец девушка издала приглушенный стон, раскрыла глаза и, глядя на бескрайнее ночное небо, усыпанное звездами, вспомнила слова Жун Сюня в ее шестнадцатый день рождения:

– Госпожа Юэ, стань ради меня лучшей убийцей семьи Жун.

Она лишь рассмеялась:

– В конце концов, я тебе не нужна.

Но никто ей так и не ответил, и лишь насекомые время от времени стрекотали. Она перестала смеяться и подняла перед собой руки, рассматривая кровавые следы, что остались между ее пальцами.

– На самом деле я правда… правда ненавижу убивать людей.

Под звездами внезапно распустились цветы магнолии. Лунный свет отражался в пруду, и белые тычинки цветов напоминали заснеженные осенние цветы, вобравшие в себя свет небесных светил. Ингэ медленно закрыла глаза и прикрыла их рукой. Спустя мгновение на пальцах показались следы слез, но глаза ее были ясны, без единой эмоции.

В этом и заключается слабость убийцы: даже ее уязвимости скрыты там, где их не разглядеть, – порой даже от нее самой.

* * *

Рана Цзиньцюэ и в самом деле оказалась не такой уж серьезной. Но из-за того, что она не могла похвастаться таким же крепким здоровьем, как у своей старшей сестры, она пролежала в кровати в попытках поправиться чуть больше месяца. После этих событий Жун Сюнь стал очень редко вызывать к себе Ингэ, как будто бы этого человека и вовсе никогда не существовало в поместье семьи Жун.

Ходили слухи, что были и другие убийцы, которые хотели поработать с Ингэ на задании в качестве напарников. Они предложили свою инициативу Жун Сюню, а он с полнейшим равнодушием на лице им отвечал:

– В поместье Жун нет стражей, которые не могли бы защитить своего господина, и тем более нет убийц, которые могут выжить, выполняя задание, прикрываясь другими людьми как мишенями.

Вот так просто он отказался от нее, даже не потрудившись сообщить об этом лично.

Жун Сюнь был хозяином, а Ингэ его слугой. Начиная с той ночи, когда он ее спас, она отдала ему свою жизнь. Он же воспринимал ее лишь как безделушку в своих руках – вещь, принадлежащую ему, которую можно взять, когда хочется, и выбросить, когда надоест. Он не понимал, что это было единственное в мире искреннее сердце, которое всецело любит его.

В сентябре, когда ястребы и орлы парили в небе, состоялась царская охота. Цзиньцюэ наконец полностью оправилась от ранения. Жун Сюнь, беспокоясь, что она слишком много времени провела в четырех стенах, взял ее с собой, чтобы немного развеяться. Видно, год у них все же выдался неудачным: едва они выехали – тут же возникли первые проблемы. Но что и следовало ожидать. Во всем виновата неосторожность Жун Сюня, не знавшего, что не только богатством, но и талантами хвалиться не стоит, особенно такими разносторонними, как у Цзиньцюэ.

Во время охоты детеныш снежного барса Жун Юаня был по неосторожности ранен неизвестно откуда взявшейся стрелой и затем спасен заблудившейся глупышкой Цзиньцюэ. Это выглядело как обычный поступок хорошего человека. Однако на следующий день маленького барса с надежно перевязанной передней лапкой в поместье семьи Жун принес евнух прямиком из дворца.

Знакомство отца Жун Юаня с его будущей супругой, госпожой Сямо, произошло благодаря снежному барсу – эта романтическая история была хорошо известна при дворе царства Чжэн. Маленький барс, что теперь сопровождал Жун Юаня, являлся потомком того самого зверя. Такой подарок, отправленный в усадьбу Жун, стал прозрачным намеком: Жун Юань положил глаз на Цзиньцюэ и предлагал Жун Сюню направить девушку ко двору.

В ту ночь Ингэ получила секретное письмо от Жун Сюня с особым поручением, которое ей предстояло выполнить. Это было первое ее задание за последние три месяца. Клинки разной длины, что висели на стене, давно не вкушавшие человеческой крови, лишились своей былой жестокости. На лице ее не было совершенно никаких эмоций, но вдруг глаза оживились, излучая стеклянный блеск. Конверт, в котором лежало письмо, долго дрожал в ее руках, прежде чем она медленно вскрыла его. Тусклое пламя свечи отражало черные иероглифы на белом полотне бумаге. Румяное лицо Ингэ, обычно невозмутимое, внезапно побледнело, а блеск в глазах мгновенно погас. Опираясь на стол, она чуть не упала, но спустя мгновение тихо рассмеялась. В ее зрачках отчетливо отразилась размашистая, энергичная строка: «Замени Цзиньцюэ во дворце».

Ингэ долго смотрела на это письмо, держа его в руках, а потом поднесла к свече. Пламя лизнуло бумагу, обратив ее в пепел.

* * *

Едва на город опустилась тьма, луна уже плыла высоко в небе, а звезды мерцали словно небесная пыль, настолько их было много. Обитель Светлых Отражений Жун Сюня вновь посетили головорезы – что и следовало ожидать от самого часто подвергавшегося покушениям сановника царства Чжэн, а также напоминало о высоких рисках профессии верховного судьи. Лунные блики колыхали листья фирмианы, их отдаленный шелест был похож на песню. Жун Сюнь молчаливо стоял перед своим столом и держал в руках чернильный камень. Клинок, двигаясь молниеносно, создал ветер и погасил свечу. От фитиля медленно поднимались две струйки дыма. Клинок Ингэ уверенно прижался к его шее.

Он поднял на нее глаза:

– Не думал я, что настанет время, когда твой клинок окажется у моей шеи.

Она улыбнулась:

– Я тоже не думала, что это когда-то произойдет.

Ветер громыхал оконной рамой. Ингэ слегка склонила голову с выражением полной озадаченности:

– Ты не боишься, потому что думаешь, что я не убью тебя? Ты веришь, что я не убью тебя, да?

Он лишь смотрел на нее.

Ингэ прижалась к нему настолько близко, насколько это было возможно, почти положив голову на его правое плечо. Если не обращать внимания на все еще прижатый к шее клинок, поза напоминала крепкие объятия. Ее шепот прозвучал у его уха:

– Я тоже в это не верю.

Речь ее звучала так нежно, а действия ее были так жестоки… В мгновение ока она вложила рукоять кинжала в руку Жун Сюня, обхватила его правую руку и направила острие в свою грудь. Кончик лезвия опасно остановился в цуне от места, где было сердце. Кровь потекла из левой руки Жун Сюня, сжавшей лезвие. Он нахмурился, низкий голос скрывал в себе настоящий гнев:

– Ты с ума сошла?

Она смотрела на него и, кажется, не понимала, почему он произнес эти слова. Спустя мгновение ее словно осенило:

– Я не выжила из ума. Я ясно соображаю. Смотри, даже знаю, куда надо целиться, чтобы нанести смертельный удар.

Ее голос, тихий и ласковый, прозвенел в ночной мгле:

– Жун Сюнь, я не могу убить тебя. Ты спас меня, спас нашу семью. Я никогда не забуду такую великую милость с твоей стороны. Все, что я для тебя уже сделала, я должна была сделать. Это было моей благодарностью, моей платой за спасение жизни, любовь и заботу обо мне в детстве. Но ты приказываешь мне заменить Цзиньцюэ во дворце, выйти замуж за твоего дядю лишь потому, что тебе не хочется с ней расставаться.

Она замолчала, переводя дух. Уголки ее губ тронула улыбка – столь же чистая и безупречная, как и в ее пятнадцать лет, – но продлилась она всего мгновение. Затем улыбка появилась и в глазах, став запутанной, словно прочные сети паутины, и уже невозможно было понять, искренняя ли она. Ингэ смотрела на Жун Сюня, затем медленно закрыла глаза, крепко сжала его руки и направила их на свое сердце.

– Убей меня. Тогда я смогу обрести свободу.

Лунный свет стал пестреть, разорванный колышущимися за окном ветвями фирмианы. Она жаждала смерти, но он крепко сжимал лезвие и не отпускал его. Между пальцев его текла кровь, соединяясь в алый ручеек, капая на пол. Его голос раздался у ее уха:

– Мне не нужна твоя жизнь. Замени Цзиньцюэ во дворце. Сделав это, ты снова будешь свободна.

Она вдруг распахнула глаза, встретив перед собой его трудноразличимый взгляд. Девушка словно не верила в происходящее, и слезы хлынули ручьем из ее глаз.

Характер Ингэ нельзя было назвать спокойным. Она терпела так долго лишь потому, что не могла позволить себе пораниться или расстроиться хоть чем-то. Даже в одиночестве она плакала беззвучно, пряча все свои чувства в глубине души, и лишь слезы, словно капли воды, скатывались по ее щекам. Кинжал с грохотом упал вниз. Она смотрела на ту лужу крови, что растекалась по полу, и с трудом смогла поднять глаза на Жун Сюня.

– Жун Сюнь, ты правда думаешь, что у убийц нет сердца?

Он ничего ей не ответил.

Она медленно опустилась на корточки, словно утратила последние остатки сил. Все ее прошлое величие и строгость в одно мгновение исчезли без остатка, оставив после себя лишь руины. Она сидела, съежившись, как маленький ребенок, и вся дрожала.

– Как у нас может не быть сердца? Я оставила его тебе. Жун Сюнь, куда же ты его выбросил? – Она словно спрашивала сама себя: – Куда же ты его подевал?

Он замер на мгновение, а затем подал нераненную руку ей:

– Поднимись для начала.

Она растерялась и посмотрела на него заплаканными глазами. Больше не плача, девушка слегка нахмурилась:

– Я всегда хотела спросить: кем я была для тебя все эти годы?

Прошло какое-то время, и он наконец ответил:

– Госпожа Юэ, ты всегда потрясающе справлялась с заданиями. Ты лучший клинок семьи Жун.

Ингэ очень медленно подняла голову, так же не спеша встала на ноги. От ее слабости, что она показала ему совсем недавно, не осталось и следа, словно та жалобная мольба была галлюцинацией. Фиолетовые рукава ее одежды смахнули оставшиеся слезы с глаз, и перед ним снова оказалась прежняя хладнокровная Ингэ. Она посмотрела на него так, будто знала его всю свою жизнь, и в то же время так, будто видела впервые. Мгновение спустя в ее глазах появлялась холодная улыбка.

– Я сделаю это для тебя в последний раз. После этого я тебе больше ничего не должна.

Она широкими шагами дошла до двери и остановилась там на мгновение.

– Жун Сюнь, если вдруг настанет день, когда ты разлюбишь Цзиньцюэ, пожалуйста, хотя бы хорошо обращайся с ней. Не так, как ты это делал со мной. Она не такая, как я, она не убийца.

Эта ситуация показывает, что доверие – это нечто невероятно ценное, и его нельзя дарить человеку просто так. Как это и случилось с Ингэ, которая слепо верила, что она самый особенный человек для Жун Сюня, потому что она стала лучшей убийцей для его семьи.

Девушка слишком переоценила себя и недооценила Жун Сюня. К сожалению, у нее ушло целых девять лет жизни, начиная с ее одиннадцати и заканчивая ее двадцатью годами, чтобы понять эту истину.