На следующее утро я проснулась не от тошноты. От тишины.

Та тишина была странной. Настороженной. Как если бы дом ждал, в какую сторону я качнусь: в слёзы или в бой.

Я лежала, глядя в потолок, и думала о ребёнке. Не о Георгии. Не о Людмиле. О ребёнке. Внутри меня рос человек, который ни о чём не просил, кроме шанса. И впервые за эти страшные сутки я почувствовала не только страх. Что-то похожее на дикое, первобытное желание защищать.

Я медленно положила ладонь на живот.

— Я тебя не отдам, — шепнула в пустоту. — Никому. Даже своему ужасу.

Телефон лежал на тумбочке. Семь пропущенных от Георгия. Два сообщения от свекрови. Три от Рыбиной. И одно от неизвестного номера.

«Юлиана Сергеевна, здравствуйте. Меня зовут Павел Тумачов. Я адвокат. Ваш супруг попросил связаться с вами для обсуждения условий добровольного урегулирования имущественных вопросов».

Добровольного.

Урегулирования.

Я села в кровати и перечитала ещё раз.

Оксана вошла с подносом — чай, тост, сухари.

— Ты чего?

Я молча протянула ей телефон.

Она прочитала и так скривилась, будто откусила лимон вместе с кожурой.

— Быстро работает.

— Он уже всё решил.

— Нет, — сказала она жёстко. — Он решил за тебя. А это не одно и то же.

Я посмотрела на неё.

— Ты нашла кого-нибудь?

— Да. Есть один. Хороший. Жёсткий. Дорогой, конечно.

— У меня нет своих денег.

— Уже есть, — сказала она и села на край кровати. — Я перевела тебе на отдельную карту.

Я уставилась на неё.

— Откуда?

— Из салона. Там часть и твоя. Ты два года тащила на себе клиентов, записи, бухгалтерию, поставки. Хватит уже делать вид, что у тебя ничего нет.

У меня защипало в глазах.

— Оксан…

— Даже не начинай. Сейчас ты идёшь в душ, пьёшь чай и едешь со мной к Красову.

— К кому?

— К Дмитрию Красову. Адвокат. Я вчера ему всё рассказала.

Имя ударило странно. Дмитрий. Не будущий сын Георгия. Не фальшивая оговорка. Взрослый мужчина, который, возможно, станет моей первой защитой.

— Сегодня? — спросила я.

— Сегодня. Пока ты ещё горячая. Пока не решила, что проще лечь и умереть красиво.

Я горько усмехнулась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Поэтому и тащу.

В кабинете Дмитрия Красова пахло кофе и дорогой бумагой. Он оказался не старым сухарём, как я ожидала, а мужчиной лет сорока с небольшим, тёмноволосым, собранным, с внимательными глазами. Никакой слащавой жалости. Сразу плюс сто к доверию.

Он выслушал всё почти не перебивая. Только иногда уточнял даты, суммы, фамилии. Когда я дошла до второго телефона и переводов на аренду квартиры Людмиле, он коротко кивнул.

— Скриншоты у вас есть?

— Да.

— Отлично.

— Что значит «отлично»? — спросила я хрипло.

Он посмотрел на меня прямо.

— Это значит, Юлиана Сергеевна, что ваш муж был не просто неверен. Он тратил семейные деньги на содержанку. Простите за формулировку, но юридически это именно тот случай, который даёт нам хороший простор для манёвра.

Мне вдруг стало противно.

— Она не содержанка.

Красов приподнял бровь.

— Вы её защищаете?

— Нет. Просто… она дура. Влюблённая дура. Но не это.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда скажем мягче: третье лицо, в пользу которого ваш супруг расходовал совместные средства без вашего согласия.

— Уже лучше, — буркнула Оксана.

Красов открыл блокнот.

— Теперь слушайте внимательно. Первое: вы ничего не подписываете. Вообще. Ни у его адвоката, ни у него самого, ни у чёрта лысого. Второе: фиксируете все угрозы, звонки, давление. Третье: если у вас есть доступ к общим счетам, выгружаем выписки. Четвёртое: если квартира, машина, бизнес оформлены на него, это ещё не значит, что это «его». Брак — штука упрямая.

Я сидела, вцепившись в сумку.

— А ребёнок?

Он посмотрел на мой живот.

— Ребёнок сейчас важнее всего. Значит, максимально бережный режим и никаких истеричных встреч с супругом без свидетелей.

Оксана сразу кивнула:

— Это я обеспечу.

— Хорошо. И ещё, — Красов сложил руки на столе. — Вы должны быть готовы: если Георгий Дымов человек самолюбивый, а судя по описанию так и есть, он попытается выставить вас нестабильной, зависимой, неадекватной. Возможно, будет давить через ребёнка, через деньги, через страх.

Я усмехнулась.

— Уже начал.

— Тогда тем более. Спокойствие. Документы. Факты. И никакой самодеятельности.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне постепенно собираются какие-то новые кости. Будто всё, что было мягким, плачущим, сломанным, вдруг начинало обрастать каркасом.

— Я хочу, чтобы он не ушёл сухим из воды, — сказала я.

Красов кивнул.

— Это не эмоция. Это нормальное желание справедливости. Но справедливость достигается не криком, а системой.

Он придвинул ко мне папку.

— Начнём?

И мы начали.

Когда мы вышли из офиса, Москва была серой и мокрой. Оксана держала меня под локоть, будто я могла упасть, хотя внутри я впервые за долгое время чувствовала не падение. Напряжение перед прыжком.

— Ну? — спросила она.

— Страшно.

— Это нормально.

— И ещё… — я медленно вдохнула. — Мне хочется, чтобы он испугался.

Оксана остановилась на тротуаре и посмотрела на меня с неожиданной нежностью.

— Испугается, Юль. Как только поймёт, что ты больше не его тень.

Я едва заметно улыбнулась.

И в этот момент через дорогу, у входа в ресторан, я увидела Георгия.

Он стоял не один.

С Людмилой? Нет.

Рядом с ним была Рыбина.

Людмила Рыбина.

Она что-то говорила ему, почти касаясь рукава. А он слушал так внимательно, как давно не слушал меня.

У меня внутри будто щёлкнул выключатель.

— Оксан, — сказала я тихо.

Она проследила за моим взглядом.

— Твою мать.

Рыбина подняла глаза и увидела нас.

И в её лице было всё.

Не случайность. Не рабочая встреча. Не дружеский разговор.

Страх разоблачения.

— Поехали, — сказала Оксана.

Но я уже смотрела только на Георгия.

Он медленно повернул голову.

И по его лицу я впервые увидела: испугался.