Дома стало тихо. Не мирно — именно тихо. Как бывает после взрыва, когда стены ещё целы, а уши всё равно звенят.

Оксана уложила меня в спальне, заставила выпить воду, таблетки, что прописал Глазков, и даже прикрикнула, когда я попыталась встать.

— Лежи.

— Я не больная.

— Нет. Ты просто женщина, которая за двое суток получила измену, развод, чужую беременность, свою беременность и цирк в клинике. Конечно, ты совершенно здорова.

Я отвернулась к стене.

— Я позвоню в салон, — сказала она уже мягче. — Скажу, что тебя не будет.

— Скажи, что я умерла.

— Не дождутся.

Я хотела уснуть, но не могла. Мысли шли рваными кусками, как порванная плёнка: лицо Людмилы в дверях, ладонь Георгия на её животе, вторая полоска теста, холодный гель на УЗИ, фраза про «оружие». Я лежала и чувствовала, как внутри нарастает не только боль. Злость. Новая, чистая, опасная.

К вечеру позвонила свекровь.

Людмила Дымова.

Я смотрела на экран, и меня чуть не передёрнуло от совпадения имён. Его любовницу звали так же, как его мать. Какая-то злая, пошлая насмешка судьбы.

— Возьмёшь? — спросила Оксана.

— Придётся.

Я ответила.

— Юлиана, — голос свекрови звучал ровно, чуть сухо. — Что у вас происходит?

— А что вам сказали?

— Георгий сказал, что вы поссорились. Что ты ведёшь себя неадекватно. И что Оксана настраивает тебя против него.

Я прикрыла глаза.

— Конечно.

— Я хочу услышать твою версию.

Я долго молчала. Потом всё-таки сказала:

— Ваш сын изменял мне. Его любовница беременна. Я тоже беременна. Он хочет уйти.

На том конце повисла тишина.

Потом тихое:

— Господи.

Я села на кровати.

— Вы не знали?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, Юлиана.

В её голосе было столько настоящего потрясения, что я поверила.

— Он с ума сошёл, — выдохнула она.

— Поздно констатировать.

— Я приеду.

— Не надо.

— Надо. Я мать, хочешь ты того или нет.

— Вот именно, — сказала я устало. — Вы мать. А я сейчас не в состоянии смотреть на ещё одну Дымову.

Она тяжело вздохнула.

— Хорошо. Но ты должна знать: я не на его стороне.

Эти слова странно кольнули. Не облегчением. Горечью.

— А на чьей?

— На стороне здравого смысла. И ребёнка. Обоих детей, как это ни страшно звучит.

— Не надо про обоих.

— Прости.

Мы замолчали.

Потом она сказала:

— Георгий не простит тебе публичного унижения.

Я холодно усмехнулась.

— Это он сейчас униженный?

— Да. В его голове — да. И это опасно.

— Вы меня пугаете?

— Я тебя предупреждаю. Когда мой сын чувствует, что теряет контроль, он становится жёстким.

Я посмотрела на свои руки. На чуть заметную дрожь пальцев.

— Поздно. Он уже стал.

После звонка мне стало ещё хуже. Не физически. Внутри. Словно кто-то открыл окно в ледяную ночь и оставил его нараспашку.

Я лежала до темноты, а потом встала и пошла в кабинет Георгия.

Оксана увидела меня в дверях гостиной.

— Ты куда?

— Туда, где слишком долго ничего не трогала.

Кабинет пах им. Кожей, бумагой, его парфюмом, властью, которой он здесь дышал. Всё было выстроено идеально: папки по цветам, ручки в стакане, ноутбук, зарядка, ежедневник. На стене — фотографии с форумов, наградные дипломы, снимок с каким-то министром, улыбающийся Георгий в дорогом костюме. Победитель жизни.

Я встала посреди комнаты и почувствовала, как меня начинает трясти.

— Юль, — тихо сказала Оксана сзади. — Может, не надо?

— Надо.

Я подошла к столу и открыла верхний ящик. Бумаги. Договоры. Чеки. Визитки. Ничего личного, разумеется. Георгий слишком любил порядок, чтобы оставлять улики на поверхности.

Во втором ящике лежали зарядки, флешки, ключи от офиса и запасной телефон.

Я замерла.

— Оксан.

— Что?

Я подняла аппарат.

— У него второй телефон.

Она выругалась шёпотом.

— Открывай.

Телефон был заблокирован.

— Пароль? — спросила она.

Я смотрела на экран. Потом ввела дату рождения Дмитрия… Снова внутренне вздрогнула. Нет. Ввела дату рождения нашего сына? Его не было. Ввела дату рождения Георгия. Не подошло. Мою. Нет. Людмилы Дымовой-старшей? Нет.

Оксана вдруг сказала:

— Попробуй её возраст.

— Что?

— Двадцать четыре. Или её дату.

Меня передёрнуло, но я набрала.

Открылось.

Я села прямо на ковёр.

Второй телефон оказался не рабочим. Любовным. Их переписка распахнулась мне в лицо так, будто кто-то сдёрнул кожу.

«Скучаю по тебе».

«Она спит, я выйду через десять минут».

«Ты сегодня пахла ванилью, с ума свела».

«Наш мальчик будет самым красивым».

«Люда, потерпи ещё чуть-чуть. Я всё решу».

Я читала, и каждая строчка раздирала меня медленно, со вкусом. Не потому, что я не знала. А потому, что знание было одним, а чужая нежность — другим. Он писал ей так, как давно не писал мне. Если вообще когда-либо писал. С терпением, лаской, жадностью, обещаниями.

В галерее были фото.

Её лицо на подушке.

Её босые ноги в отеле.

Его рука у неё на животе.

Кольцо на её пальце. Тонкое, с камнем. Не обручальное. Но подарок.

— Господи… — выдохнула Оксана у меня за спиной.

Я пролистывала дальше, не чувствуя пальцев.

И вдруг увидела перевод.

Две недели назад.

«Для аренды квартиры. Не хочу, чтобы ты жила с матерью в таком положении».

Сумма была такой, что у меня заледенела спина. Этой суммы мне Георгий жалел на новую машину полгода. Говорил: не время, нецелесообразно, сейчас другие приоритеты. Другие приоритеты, да. Беременная любовница в съёмной квартире.

— Сохраняй всё, — быстро сказала Оксана. — Скринь, отправляй мне, на почту, куда угодно.

И я начала.

Час. Полтора. Дрожащими пальцами, с тошнотой, со слезами, я сохраняла свою смерть в цифровом виде. Каждое «люблю», каждое «скоро будем вместе», каждое фото, каждый перевод, каждую бронь отеля, каждую ложь, подкреплённую временем и суммой.

Когда закончила, меня уже мутило так, что я едва добежала до ванной.

На этот раз меня вывернуло по-настоящему.

Оксана держала мои волосы.

— Всё. Всё. Хватит.

Я сползла на пол, прижимая лоб к холодной плитке.

— Я хочу, чтобы ему было так же больно.

— Будет.

— Нет. Не так. Он не умеет. Он не чувствует так.

— Значит, почувствует иначе.

Я подняла голову.

— Как?

Оксана посмотрела на меня тем особенным взглядом, который был у неё только в самые опасные минуты.

— Через деньги. Через репутацию. Через контроль. Через то, что для него важнее любви.

Я молчала.

— Не ради мести, — продолжила она. — Ради справедливости. И ради твоего ребёнка. Ты не должна остаться с пустыми руками, пока он снимает любовнице квартиру и гладит её живот за твой счёт.

Я закрыла глаза.

Где-то глубоко, под болью, под унижением, под страхом за ребёнка, загорелся первый настоящий уголёк. Не слабость. Не отчаяние.

Намерение.

— Мне нужен адвокат, — сказала я.

— Уже ищу, — ответила Оксана.