Опасность пришла оттуда, откуда я уже почти не ждала.

От Людмилы.

Но не той.

Не Мировой.

Свекровь позвонила рано утром и сказала только:

— Не пугайся, но Георгий попал в больницу.

Я села на кровати.

— Что?

— Нервный срыв. Давление. Сердце. Ничего фатального, но его увезли ночью.

Я долго молчала.

Во мне не было паники. Только странный провал в груди. Не любовь. Не жалость даже. Скорее память тела о человеке, рядом с которым ты когда-то прожила слишком много лет, чтобы спокойно слышать слово «больница».

— Ты приедешь? — спросила Людмила Дымова.

Я закрыла глаза.

— Не знаю.

— Варя просит.

Вот.

Опять.

Через ребёнка. Только теперь уже не он. Судьба.

Я приехала к обеду. Не одна — с Варей. Она всю дорогу молчала, сжимая телефон в пальцах. У входа в кардиологию сказала тихо:

— Мам, если тебе будет плохо, мы уйдём.

Я кивнула.

Георгий лежал в палате бледный, похудевший, с капельницей в руке. Когда увидел нас, дёрнулся так, будто не ждал. Или ждал только Варю.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

Варя подошла первая.

— Ты как?

Он попытался улыбнуться.

— Живой.

— Это уже хорошо.

Я стояла у двери, не приближаясь. Смотрела на его лицо, на седину у висков, на упрямую складку рта. И думала о том, как страшно быстро мужчина может перестать быть центром твоего мира и остаться просто телом, с которым у тебя когда-то была общая жизнь.

— Спасибо, что пришли, — сказал он.

Я ничего не ответила.

Потом он посмотрел на мой живот.

— Как ребёнок?

— Нормально.

— Я слышал, ты тоже лежала на сохранении.

— Да.

— Из-за меня?

Вопрос прозвучал так тихо, что Варя подняла голову.

Я долго молчала.

— В том числе.

Он закрыл глаза.

— Я не хотел…

— Не надо, — перебила я. — Не здесь.

Варя сидела на краю кровати и гладила его по руке. И я вдруг увидела: для неё он всё ещё отец. Ранящий, испорченный, виноватый — но отец. И она хочет, чтобы он жил. Какой бы гадостью ни обернулся взрослый мир.

Мне стало тяжело дышать.

— Я выйду, — сказала я.

В коридоре прислонилась к стене и закрыла глаза.

Через минуту рядом оказался Глазков.

Я вздрогнула:

— Вы?

Он держал карту в руке и смотрел спокойно.

— Консультирую здесь сегодня. Увидел вас на посту.

— Как тесен мир.

— Скорее, как мало мест, где люди не болеют одновременно.

Я усмехнулась. Горько.

Он посмотрел на дверь палаты.

— Он там?

— Да.

— Хотите, я скажу, что вам нельзя волноваться и вас надо увезти?

Я впервые по-настоящему улыбнулась.

— Вы умеете быть рыцарем в белом халате.

— Не люблю белые халаты.

— Я заметила.

Он сделал шаг ближе.

— Как вы?

Я посмотрела на него и ответила честно:

— Не знаю. Мне его не жалко так, как надо бывшей жене. И не всё равно так, как должно быть свободной женщине. Это какое-то промежуточное уродство.

Он кивнул.

— Это нормально. Пустота тоже наступает не сразу.

Я сглотнула.

— А если не наступит?

— Наступит. Просто не по приказу.

В этот момент из палаты вышла Варя.

— Мам, он спит.

Она увидела Глазкова, перевела взгляд с него на меня и вдруг очень спокойно сказала:

— А, это он.

Я покраснела так, как, кажется, не краснела со школы.

Глазков невозмутимо кивнул:

— Здравствуйте, Варя.

Она прищурилась.

— Здравствуйте.

Когда мы ехали домой, дочь смотрела в окно и молчала. Потом тихо сказала:

— Мам.

— Да?

— Он тебе нравится.

Не вопрос. Факт.

Я сжала руль сильнее.

— Мы просто…

— Не надо. Я не маленькая.

Я молчала.

Она повернулась ко мне.

— Если он делает тебя живой, не бойся.

У меня защипало в глазах.

Боже.

Мой ребёнок оказался мудрее меня.