Я встретила Георгия случайно.

Хотя, возможно, в таком городе ничего случайного не бывает, когда люди слишком долго прожили друг в друге.

Это случилось в субботу в детском магазине. Мы с Варей выбирали маленькие бодики, пелёнки, носочки — всё то, что ещё недавно казалось мне почти предательством по отношению к собственной боли. Как я могу покупать крошечные вещи, если внутри меня столько грязи? Оказалось — могу. Потому что ребёнку всё равно, на каком фоне его ждут. Ему важно, ждут ли вообще.

Я держала в руках белый комбинезон с крошечными звёздами, когда услышала за спиной голос:

— Юлиана.

Меня будто облили холодной водой.

Я обернулась.

Георгий стоял в проходе между полками. Один. Без Людмилы, без защитных лиц, без привычного блеска. Осунувшийся, худее, чем раньше, с уставшими глазами. Но всё ещё Георгий. Мужчина, под которого когда-то я подстраивала ритм дыхания.

Варя сразу напряглась и сделала шаг ко мне ближе.

— Привет, — сказала я.

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

Я посмотрела на полки с детскими вещами.

— Правда? Странно.

Он опустил глаза. Да. Понял.

Повисла тишина.

Потом он кивнул на комбинезон у меня в руках.

— Красивый.

У меня внутри всё сжалось.

— Да.

Варя стояла молча, но её пальцы вцепились в рукав моей куртки.

— Как ты? — спросил он уже ей.

Она пожала плечами.

— Нормально.

Это было ложью. И он это знал. Но дочь не подарила ему ничего больше.

— Я звонил тебе вчера.

— Я видела.

— И?

— Не захотела говорить.

Он кивнул, будто принял. Но я увидела, как тяжело ему это далось.

И вот что было самым несправедливым: я уже не любила его, но всё ещё слишком хорошо знала.

Знала, как он сглатывает, когда задет. Как дышит, когда злится. Как морщится, когда хочет казаться спокойнее, чем есть. И это знание было как фантомная боль — уже не нужное, но всё ещё живое.

— Я не хотел мешать, — сказал он мне.

— Тогда не мешай.

Он посмотрел на мой живот. Теперь уже заметный, мягко округлившийся под пальто.

— Срок какой?

— Тебе это зачем?

— Я всё-таки отец.

Я почувствовала, как рядом напряглась Варя.

— Формально — да, — ответила я. — Всё остальное ещё надо заслужить.

Его взгляд потемнел.

— Ты так и будешь?

— Как?

— Будто я чудовище.

Я усмехнулась.

— Нет. Чудовища обычно честнее. Они хотя бы не обещают любить в процессе уничтожения.

Он резко выдохнул.

— Я не собираюсь с тобой воевать в детском магазине.

— Так не воюй.

Варя вдруг сказала:

— Пап, а ты купишь что-нибудь тому ребёнку?

Вопрос повис между нами как лезвие.

Георгий замер. Потом медленно посмотрел на дочь.

— Если мама позволит.

Я ответила раньше, чем Варя успела что-то сказать:

— Не надо. Я не хочу, чтобы он носил вещи с долгом.

Он побледнел.

— Юлиана…

— Это правда.

Варя посмотрела на меня круглыми глазами. Наверное, слишком жёстко. Но я не могла иначе. Не сейчас. Не среди этих белых пелёнок, нежных тканей и памяти о том, как он гладил живот другой женщины.

Он молчал ещё секунду. Потом очень тихо произнёс:

— Я правда всё испортил.

Впервые за всё время это прозвучало не как попытка вызвать жалость. Просто как факт.

Я смотрела на него долго.

— Да.

Он кивнул. Развернулся. И ушёл.

Варя смотрела ему вслед.

— Мне его жалко, — прошептала она.

Я закрыла глаза на секунду.

— Это нормально.

— А тебе?

Я посмотрела на комбинезон у себя в руках.

— Мне пока больнее, чем жалко.

Она кивнула, прижалась ко мне плечом и больше ничего не сказала.

А вечером, уже дома, я вдруг поняла страшную вещь.

Мне было важно не то, что он страдал.

Мне было важно, что я больше не хотела возвращаться, даже если бы он встал на колени.

И в этой невозможности была настоящая точка.