На следующий день пришли деньги.

Первая часть компенсации легла на счёт утром, когда я стояла у окна с чашкой чая и смотрела, как по двору тащат коляску через снежную кашу. Смс от банка высветилась сухо, почти бездушно. Цифры. Сумма. Факт поступления.

Я смотрела на экран и не чувствовала триумфа.

Деньги не пахли победой. Они пахли отрезанной плотью. Как если бы тебе вернули часть собственного тела, предварительно долго доказывая, что оно не твоё.

Оксана, увидев моё лицо, спросила:

— Что?

Я молча протянула телефон.

Она прочитала и резко выдохнула:

— Ну вот. Хоть что-то.

— Да.

— Юль, это хорошо.

— Я знаю.

Но внутри было пусто.

Варя, сидевшая за столом с учебником, осторожно подняла глаза.

— Мам… теперь всё?

Я подошла к ней и погладила по голове.

— Нет. Но один тяжёлый кусок — да.

Она кивнула. В последнее время Варя стала слишком внимательно смотреть на меня. Будто всё время проверяла: не падаю ли. Я ненавидела, что моя девочка вынуждена была взрослеть так быстро. И гордилась ею до боли.

К обеду приехала свекровь. Теперь уже бывшая. Я всё ещё не знала, как правильно называть Людмилу Дымову, женщину, которая осталась мне почти родной в том месте, где её сын стал мне почти чужим.

Она привезла ягоды, домашний творог и какую-то невероятно глупую плюшевую овцу для будущего ребёнка.

— Рано, — сказала я, глядя на игрушку.

— Поздно тоже не будет, — отрезала она, проходя на кухню.

Оксана закатила глаза, но промолчала.

Мы пили чай втроём, и это было похоже на странную версию мира, в котором женщины собирают друг друга после мужчин, а не наоборот.

— Он продал часы, — вдруг сказала Людмила Дымова.

Я подняла голову.

— Что?

— Те дорогие. Швейцарские. Любимые. Продал на прошлой неделе.

Оксана усмехнулась:

— На что? На содержание новых чувств?

Свекровь покачала головой.

— На кассовый разрыв. У него действительно сейчас плохо.

Я не знала, что должна чувствовать. Жалость? Злорадство? Удовлетворение? Ничего из этого не пришло. Только усталое понимание: мужчины вроде Георгия всегда думали, что мир бесконечно выдержит их желания. А потом вдруг выяснялось — нет, не выдержит.

— Он жаловался вам? — спросила я.

— Да.

— И вы его пожалели?

Людмила Дымова посмотрела на меня поверх чашки.

— Я мать. Но не дура. Жалость не отменяет ответственности.

Оксана фыркнула:

— Хоть кто-то в этой семье это понимает.

— Оксана, — предупредила я.

Она закатила глаза.

— Ладно.

Свекровь перевела взгляд на мой живот.

— А ты как?

В этом вопросе не было фальши. И именно поэтому я ответила честно:

— Боюсь.

— Чего именно?

Я долго думала, как сформулировать.

— Что всё это оставит во мне такой след, что я не смогу нормально любить ребёнка. Что буду смотреть на него и вспоминать не жизнь, а тот день, когда увидела Георгия с ней у клиники. Что чужая подлость навсегда въестся в мою беременность.

Людмила Дымова поставила чашку и очень тихо сказала:

— Нет. Женщина сильнее обстоятельств, в которых зачался ребёнок. Главное — что ты решишь потом.

Я молчала.

— Ты уже решила жить, — добавила она. — Остальное догонит.

После её ухода я долго сидела с игрушечной овцой в руках. Белой, нелепой, мягкой. И вдруг заплакала.

Не от горя.

От того, что впервые кто-то из старших женщин сказал мне не «терпи» и не «забудь», а «живи».

Вечером написал Глазков:

«Как вы сегодня?»

Я посмотрела на экран и неожиданно для себя ответила не дежурно.

«Мне перевели деньги. А я чувствую не победу, а будто ампутировали то, что когда-то считалось семьёй».

Ответ пришёл быстро:

«Ампутация тоже бывает лечением. Главное — не пытаться пришить обратно то, что уже мертво».

Я перечитала дважды.

Потом написала:

«Вы пугающе точно умеете подбирать слова».

Он ответил:

«Профессиональная деформация. И личная».

И я ещё долго смотрела на это «личная», чувствуя, как где-то под сердцем, рядом с новой жизнью, начинает шевелиться ещё что-то. Очень опасное.