В машине у него пахло чистотой, холодом и чем-то едва уловимо древесным. Не тем сладким удушающим парфюмом, которым Георгий привык входить в пространство, как в собственную территорию. У Глазкова запах был другим — не заявляющим, а просто существующим. Как и он сам.

Я села на переднее сиденье и вдруг поняла, что очень устала держать спину прямо. Настолько, что, если сейчас он заговорит хоть чуть-чуть не тем тоном, я рассыплюсь. Но он не заговорил.

Просто тронул машину с места.

Мы ехали молча. За окном Москва текла серыми лентами: мокрый снег, фонари, трамваи, люди в капюшонах, свет витрин, собаки у луж. Обычный вечер. А у меня внутри что-то заканчивалось так окончательно, что даже не было сил дать этому название.

— Вы ели? — спросил он наконец.

Я чуть повернула голову.

— Это первый вопрос после развода?

— Один из самых важных после любого разрушения.

Я почти улыбнулась.

— Немного.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

Он кивнул, будто и так знал.

— Значит, заедем.

— Куда?

— Есть одно место, где делают приличный куриный бульон и не лезут в душу.

Я смотрела в окно.

— А если я хочу, чтобы в душу не лезли совсем?

— Тогда будем молча есть бульон.

И мы действительно заехали в маленькое кафе на тихой улице. Не пафосное, не модное, без глянца. Там пахло хлебом, супом, лимоном и усталостью людей, которые приходили просто поесть, а не показать себя. Мы сели в углу. Он заказал бульон, омлет, чай для меня и чёрный кофе себе.

— Я не хочу омлет, — сказала я.

— Хорошо. Не хотите — не ешьте. Но пусть стоит.

Я смотрела на него и вдруг поймала себя на том, что мне не хочется спорить. В его настойчивости не было власти. Только забота, у которой не требовалась сдача.

Когда принесли еду, я сначала просто сидела. Потом попробовала ложку бульона. Потом вторую. Потом поняла, что действительно голодна.

Он не комментировал. Не смотрел одобрительно. Не хвалил, как ребёнка. Просто пил свой кофе.

— Спасибо, — сказала я, когда тарелка опустела.

— За что?

— За нормальность.

Он слегка наклонил голову.

— Не уверен, что я нормальный.

— Вы хотя бы не разрушитель.

Он откинулся на спинку стула.

— Это вы ещё плохо меня знаете.

Я посмотрела на его руки. На тонкий шрам у большого пальца. На складку на манжете.

— А вы меня уже хорошо знаете?

— Достаточно, чтобы понимать, когда вы на пределе.

— И что я за человек?

Он ответил не сразу.

— Вы слишком долго жили, уменьшая себя под чужой комфорт. А теперь растёте обратно. Это больно.

У меня защипало в носу.

— Вы всегда так видите людей?

— Нет. Только тех, кто цепляет.

Я подняла глаза.

И в эту секунду между нами впервые произошло что-то опасное. Не слово. Не движение. Взгляд. Тот самый, который нельзя притворно не заметить, если ты взрослая женщина и уже знаешь цену мужскому вниманию.

Он отвёл глаза первым.

— Вам пора домой.

Да.

Пора.

Но домой ехала уже не та женщина, которая села в его машину у офиса. Тогда я была только выгоревшей, свободной и болящей. А теперь внутри появилось ещё одно чувство.

Страх.

Потому что рядом возник мужчина, рядом с которым хотелось не выживать.