Выписали меня в субботу.

Дом встретил меня запахом запечённой рыбы, чистыми простынями и Варей, которая кинулась обнимать меня так осторожно, будто я была стеклянная. Я прижала её к себе и поняла: вот оно. Не победа в суде, не разбитые любовницы, не замороженные счета. Вот. Моя девочка дома. Мой ребёнок внутри жив. Я всё ещё стою.

Но долго спокойно постоять мне не дали.

Уже вечером Красов приехал с новостями.

— Есть два варианта, — сказал он, сев в гостиной. — Первый: продолжаем давить тихо, берём своё через суд и сделки. Второй: роняем его жёстко.

— Что значит жёстко? — спросила я.

Он достал телефон и открыл письмо.

— Анонимная рассылка по части его партнёров. Не всё. Только куски, которые заставят их усомниться в его устойчивости и прозрачности финансов.

Оксана присвистнула.

— Красиво.

Я смотрела в экран.

— Это законно?

— На грани. Я не люблю такие методы. Но он уже вышел в грязь первым.

Я молчала.

— Решать вам, — сказал Красов.

— Если я соглашусь, это будет месть?

Он посмотрел на меня честно.

— Да.

— А если нет?

— Тогда только стратегия.

Я закрыла глаза.

Внутри шла борьба. Не между добром и злом. Всё было сложнее и грязнее. Между женщиной, которая хотела справедливости, и женщиной, которую уже жрала жажда увидеть, как у него отнимают воздух кусок за куском.

— Я не хочу стать им, — сказала я.

Красов кивнул.

— Тогда не надо.

Оксана резко повернулась ко мне:

— Юля, ты серьёзно? Он пытается объявить тебя сумасшедшей, давит на Варю, загоняет тебя на сохранение, а ты ещё думаешь, не слишком ли жестоко ударить в ответ?

Я посмотрела на неё.

— Да. Думаю.

— Почему?

Я положила ладонь на живот.

— Потому что этот ребёнок и так зачался в грязи. Я не хочу, чтобы он рос из женщины, которая стала наслаждаться разрушением.

Повисла тишина.

Красов медленно убрал телефон.

— Хорошо. Тогда работаем только в рамках закона. Но жёстко и без сантиментов.

Оксана недовольно выдохнула.

— Ты святая.

— Нет, — сказала я тихо. — Я просто не хочу потом бояться собственного отражения.

После ухода Красова мне вдруг захотелось выйти.

Не в магазин. Не по делам. Просто в воздух.

Оксана была против. Варя тоже. Но я пообещала ненадолго и позвонила в клинику — Глазков сказал, что короткая прогулка возможна, если без подвигов.

Мы встретились с ним случайно. Или не случайно. Я сама не знала.

Он выходил из аптеки у набережной с пакетом в руке, увидел меня и нахмурился.

— Вы что тут делаете?

— Гуляю. Это вроде разрешили.

— Одной?

— У меня за спиной невидимый конвой из сестры и дочери.

Он оглянулся через моё плечо, будто проверяя, не стоят ли они за углом.

— Не вижу.

— Потому что я сбежала на пятнадцать минут.

Он покачал головой, но улыбнулся.

— Вы неисправимы.

Мы пошли вдоль воды. Медленно. Апрель был холодный, серый, но в воздухе уже было что-то весеннее — та самая неуверенная обещанность, от которой сердце болело ещё сильнее.

— Как вы? — спросил он.

— Как человек, который учится жить без опоры на того, кто и был катком.

— Хорошее описание.

— А вы?

Он пожал плечом.

— Работаю. Сплю мало. Ем неправильно. Иногда думаю, что мне сорок два, а ощущение, будто семьдесят.

— Вам сорок два?

— Это звучит как приговор?

— Нет. Как удивление.

— Думали, меньше?

— Думала, боль у вас моложе.

Он посмотрел на меня боковым взглядом.

— А у вас она старше.

Я усмехнулась.

— Похоже.

Мы молчали.

Потом я вдруг сказала:

— Мне сегодня предложили разрушить его почти до основания. Я отказалась.

— И правильно.

— Вы даже не спросите, почему?

Он остановился.

— Потому что, если вы сейчас пойдёте в месть до конца, потом она не отпустит. А у вас внутри ребёнок, которому нужна не разрушенная мать, а живая.

Я смотрела на него, и у меня в груди стало почти больно от точности.

— Почему вы всё время говорите именно то, что я боюсь услышать?

— Потому что вы всё время думаете правильно, но надеетесь, что кто-то разрешит вам быть хуже.

Я отвернулась к воде.

— Иногда очень хочется.

— Знаю.

— Откуда?

Он помолчал.

— Потому что после ухода жены я тоже хотел уничтожить всё, во что она ушла. Не её. Тот мир, который предпочли мне. А потом понял, что это будет просто длинный способ не жить дальше.

Я посмотрела на его руки. Большие, спокойные. И вдруг очень отчётливо представила, каково было бы держаться за них без стыда.

От этой мысли меня качнуло.

Он заметил.

— Устали?

— Немного.

— Значит, по домам.

Он вызвал мне такси сам.

Когда машина приехала, он открыл дверь и вдруг задержал взгляд на моём лице.

— Юлиана.

— Да?

— Не думайте, что мягкость — это слабость.

Я села в машину и всю дорогу до дома повторяла эту фразу про себя.

Будто она могла стать новым позвоночником.